Резкое обострение внутриполитической ситуации в Германии предоставило коммунистам новый шанс опробовать тактику единого рабочего фронта. 24 июня 1922 г. правыми радикалами был убит Вальтер Ратенау, министр иностранных дел, подписавший в апреле Рапалльское соглашение между Германией и Советской Россией[986]. Рабочие партии и профсоюзные центры смогли договориться о проведении общих демонстраций и политических стачек в защиту Веймарской республики. В Берлине в день похорон Ратенау не работало ни одно предприятие, на улицы вышли, по разным оценкам, от 600 тыс. до 800 тыс. демонстрантов.
Однако уже через несколько дней КПГ вышла из «пакта о ненападении» рабочих партий, заключенного на следующий день после похорон. В основе такой непоследовательности лежала инерция «полевения» КПГ после изгнания из ее руководства сторонников Пауля Леви. Эрнст Мейер не смог обуздать берлинских левых во главе с Фишер и Масловым, которые требовали дополнить пакт пунктом о свержении правительства Вирта. Диагноз, поставленный Кларой Цеткин еще в конце 1921 г., продолжал оставаться актуальным: «Большинство членов ЦК не решается рассчитаться с масловцами потому, что боится вследствие этого потерять репутацию особенно радикальных»[987].
Берлинцы вели себя крайне бесцеремонно на заседаниях Правления КПГ, поскольку пользовались симпатиями Августа Клейне, продолжавшего выполнять функции представителя ИККИ в Германии и в свою очередь находившегося под покровительством Зиновьева. После отъезда Радека в Москву на Второй расширенный пленум ИККИ (11–14 июня 1922 г.) Клейне обрел утраченную решительность и собрался в очередной раз подстегнуть своих подопечных. В первые дни после убийства Ратенау он сообщал своему патрону, что КПГ, согласившись на совместные акции с социалистами, топчется на месте и тормозит революционную энергию масс[988]. Зиновьев, и без того ревниво относившийся к немецкой партии как «заповеднику» Радека, решил показать ей, кто является хозяином в коминтерновском доме.
8 июля 1922 г. появилось обращение ИККИ к рабочим Германии, призывавшее использовать убийство Ратенау для того, чтобы остановить дрейф страны вправо. В обращении выдвигалась идея создавать комитеты контроля и действия (Aktionsausschuesse) для отпора монархической реставрации и военщине. Жесткий тон документа, который в очередной раз обращался к массам через головы вождей, явно противоречил установкам декабря 1921 г. и стал важным фактором прекращения сотрудничества коммунистов и социал-демократов. Правление КПГ, отдавая себе в этом отчет, приняло беспрецедентное решение не публиковать обращение Исполкома Коминтерна в партийной печати[989].
Фракция КПГ в рейхстаге также маневрировала между директивами ИККИ проводить «боевую классовую линию» и реалиями политической ситуации в стране. Коммунисты требовали максимально жестких формулировок «закона о защите республики», который должен был положить конец как террору правых радикалов, так и саботажу консервативно настроенного чиновничества. В ходе первого чтения поправки фракции КПГ были поддержаны социал-демократами и независимцами, однако Правление требовало еще большего ужесточения формулировок[990]. При окончательном голосовании 18 июля 1922 г. закон был принят голосами НСДПГ, СДПГ, либералов и партии Центра.
Так совпало, что в тот же день Зиновьев в личном письме, направленном руководителям КПГ, не оставил сомнений в том, насколько серьезно он относится к демократическим ценностям. «Эта поганая буржуазная республика есть не что иное, как удавка на шее рабочего класса», – данную фразу из письма председатель ИККИ повторил и в своем отчетном докладе на Четвертом конгрессе Коминтерна, придав ей статус исторической закономерности[991]. Наученный предыдущим политическим опытом, «капитулянт» Зиновьев предпочитал перестраховаться. Председатель КПГ Эрнст Мейер оставался для него все тем же спартаковцем, а значит – не большевиком. Руководитель ИККИ подспудно подыскивал ему замену, и тут ему подвернулся счастливый случай. Генрих Брандлер, сбежав из германской тюрьмы, оказался в Москве. Его решительность и «левизна» импонировали Зиновьеву и его окружению. После августовской амнистии 1922 г. Брандлер вернулся в Германию в роли сменщика Мейера, хотя его формальное утверждение произошло только на Лейпцигском съезде КПГ в январе 1923 г.
На протяжении 1922 г. Зиновьев и Радек пытались найти приемлемый компромисс между своими взглядами на перспективы коммунистического движения, не вынося разногласия на заседания Исполкома Коминтерна. Однако переход конфликта в открытую фазу, как показывало их толкование политики единого рабочего фронта, являлся только вопросом времени. Ленинское вмешательство осенью 1921 г., когда вождь поддержал идею обращения к социал-демократическим «верхам», и в мае следующего года, когда уступки делегации ИККИ в Берлине были сочтены чрезмерными, свидетельствовало об отсутствии у руководства большевиков ясного представления о том, какими путями должна развиваться созданная ими всемирная партия.
Позиция Ленина определялась тактическими мотивами, он выстраивал баланс противоположных мнений в Исполкоме Коминтерна, сохраняя для себя роль «отсутствующего режиссера»[992]. Для него проект мировой революции на втором году нэпа потерял свою актуальность, и он дал добро инициаторам первой попытки определить его по внешнеполитическому ведомству Советской России. В секретариат Ленина стекались вполне реалистичные доклады о положении дел в европейских странах, хотя и не свободные от бюрократического подобострастия. 3 октября 1922 г. побывавший в Берлине Е. М. Ярославский указывал вождю на слабость и догматизм пропаганды КПГ: «Немецкий рабочий видит, что разговоры о кризисе буржуазного хозяйства находятся как бы в противоречии с некоторыми фактами. Крупп, Стиннес и другие промышленные и финансовые тузы на его глазах пухнут, богатеют, крепнут, и ему трудно принять характеристику германской буржуазии как колосса на глиняных ногах. А без этого ему трудно поверить в возможность победы над буржуазией»[993].
Социально-экономическая ситуация в стране осенью 1922 г. работала на немецких коммунистов – галопировала инфляция, ухудшение своего материального положения чувствовал на себе любой рабочий. Причины стремительного падения курса марки связывались с необходимостью выплаты репараций странам Антанты и стремлением «верхов» переложить финансовое бремя на «низы» общества. У коммунистов в Москве и Берлине не оставалось никаких сомнений в том, что «обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов»[994] автоматически приведет страну к новой революции. В этих условиях важное значение приобретали детали германской внутриполитической повестки, такие как реформа налогообложения или введение рабочего контроля на крупных предприятиях.
Двигаясь в русле тактики единого рабочего фронта, Исполком Коминтерна поставил вопрос о возможности коммунистов войти в правительство вместе с НСДПГ и СДПГ, если те начнут решительную борьбу с реакционными и фашистскими организациями, угрожавшими существованию Веймарской демократии. Избирательные успехи рабочих партий делали такую возможность вполне реальной, хотя они и продолжали вести между собой «братоубийственную войну». О том, что инициатива выдвижения лозунга «рабочего правительства» исходила от КПГ, свидетельствовала встреча Ленина с лидерами этой партии, состоявшаяся 10 ноября 1922 г. По ее итогам было разработано специальное письмо Коминтерна, адресованное ЦК КПГ. Создание такого правительства называлось в нем вполне реальной перспективой, определялись условия, при которых коммунисты будут готовы войти в него. Речь шла среди прочего о борьбе «за разоружение белых, за вооружение рабочих, за освобождение от налогов и обременение буржуазии и за контроль над производством со стороны производственных советов»[995].
Окончательное слово по вопросу о создании «рабочего правительства» должен был произнести Четвертый конгресс Коминтерна. Его предшественник, на котором большинство членов немецкой делегации выступило против умеренных оценок большевиков, отодвинувших на второй план перспективу решающего штурма, воспринимался и лидерами КПГ, и функционерами Коминтерна как нечто из ряда вон выходящее. Следствием равновесия сил и нежелания обострять отношения с «левыми» стало то, что поворот вправо был заморожен и решения о переходе к тактике единого рабочего фронта принимались на Расширенных пленумах ИККИ в феврале и июне 1922 г. В качестве «парадного» пункта повестки дня Четвертого конгресса был выдвинут вопрос о принятии программы Коминтерна, который вызывал интерес скорее у теоретиков, нежели у практиков коммунистического движения.
Накануне конгресса КПГ подготовила свой проект партийной программы, разработанный комиссией под руководством Августа Тальгеймера и опубликованный 7 октября 1922 г.[996] Линия партийной делегации была определена Правлением вопреки обструкции левых берлинцев, выдвинувших лозунг «Назад ко Второму конгрессу». Неприятие левыми радикалами тактики единого рабочего фронта стало почти рутиной, за прошедший год они так и не смогли сплотиться в международном масштабе, хотя наследники КРПГ и предприняли попытку создания Четвертого Интернационала. Конгресс открылся 5 ноября в Петрограде торжественным заседанием, посвященным 5-летнему юбилею российского Октября. Ленин впервые не участвовал в церемонии открытия, а во время своего выступления перед делегатами он уже не выглядел уверенным в себе лидером международного коммунистического движения, хотя его харизма казалась иностранным делегатам непоколебимой[997].
Четвертый конгресс не стал местом памяти в истории коммунистического движения – программа так и осталась в проекте, все достойные внимания новации (вроде лозунга рабоче-крестьянского правительства) уже были озвучены на предшествующих пленумах ИККИ. В ходе дебатов руководству КПГ досталось за поддержку гнилой и продажной буржуазной демократии во время кризиса, последовавшего за убийством Ратенау. «Как может „Роте Фане“ вообще вести речь о республике!» – патетически восклицал Зиновьев. Отдельным компартиям без предварительного одобрения Москвы запрещалось принимать решения об участии в том или ином рабочем правительстве.
Заочный спор Зиновьева и Радека тоже не содержал в себе ничего нового. Первый продолжал настаивать на том, что рабочее правительство является синонимом диктатуры пролетариата, второй – что оно служит лишь одним из переходных этапов на пути к ней. Делегация РКП(б) на конгрессе поддержала последнюю точку зрения. Зиновьеву, чтобы не уронить свой авторитет, в заключительной речи пришлось выстраивать целую иерархию вариантов рабочего правительства – от либеральных до «настоящих», т. е. с безусловным доминированием коммунистов. Столкновение мнений в руководстве КПГ являлось зеркальным отражением этого спора: спартаковское руководство видело в подобном правительстве коалицию социалистических партий (пусть даже с «особыми задачами»), в то время как левые, настроенные на близость решающих битв, утверждали, что «любое правительство парламентского типа, состоящее из представителей рабочих партий, которое не в состоянии поставить вопрос о власти в революционной ситуации, является карточным домиком и может только скомпрометировать КПГ»[998].
Еще в Берлине Эрнст Мейер гарантировал левым оппозиционерам возможность выступить на конгрессе, которой Рут Фишер и ее единомышленники воспользовались, хотя и предпочли в своих речах сыграть роли «послушных детей». В своих мемуарах Рут пишет о том, что в Москве она перешла в безоглядную атаку, наступив на любимую мозоль большевиков: если говорить о нэпе во всемирном масштабе, «тогда и образование Коминтерна было ошибкой, которую следует исправить его немедленным роспуском»[999]. В протоколе конгресса столь громких фраз не зафиксировано. Левые радикалы (вероятно, не без совета Клейне) сделали ставку на закулисные интриги, обратившись за поддержкой к Зиновьеву.
Вопрос о перманентном конфликте Правления КПГ и берлинцев разбирало Политбюро ЦК РКП(б). Встреча делегаций двух партий на конгрессе состоялась 16 ноября 1922 г. под председательством Ленина. Рут Фишер зачитала список претензий к партийному руководству, избегая упоминать о прегрешениях самого Коминтерна[1000]. Ленин в очередной раз сыграл роль честного маклера, выступив за поиск компромисса на основе общей платформы, против саботажа решений Правления, с одной стороны, и механических исключений оппозиционеров – с другой. Никаких обязывающих решений на встрече принято не было – «немецкие делегаты с таким же успехом этот месяц могли бы провести и дома»[1001]. После резких нападок на руководство КПГ в ходе конгресса Зиновьеву пришлось сглаживать ситуацию, заявив, что у него не осталось никаких разногласий с лидерами партии[1002].
В последнюю неделю работы конгресса (он завершился 5 декабря) его президиуму пришлось заняться решением вопроса, не терпящего отлагательства. Речь шла о политике земельной организации КПГ в Саксонии, от позиции которой зависела судьба регионального правительства. Данный сюжет имел долгую предысторию. В этом регионе у рабочих партий традиционно были сильные позиции, Лейпциг являлся оплотом НСДПГ, и в годы войны именно там выходила главная газета независимцев. После объединения СДПГ и НСДПГ в Саксонии появилась возможность формирования однопартийного социал-демократического правительства. Его условием была поддержка со стороны коммунистов. Угроза присоединения к оппозиции буржуазных партий была для КПГ важным инструментом подталкивания саксонских властей влево. Фракция компартии в ландтаге вопреки указаниям из Берлина несколько раз отказывалась от голосования против правительственных решений, предпочитая вести дело к роспуску земельного парламента. Выборы 5 ноября 1922 г. усилили позиции объединенной СДПГ и КПГ в ландтаге, две партии получили 51 депутатский мандат из 96.
Впервые обсуждавшаяся накануне конгресса идея образования правительства «по ту сторону от буржуазии» с соблюдением всех правил парламентской демократии получила шанс практического воплощения, пусть даже не на государственном, а лишь на региональном уровне. Признание такой перспективы содержалось в тезисах о тактике, подготовленных Радеком и принятых конгрессом[1003]. Правление КПГ в отсутствие ключевых лидеров, находившихся в Москве, одобрило участие саксонской организации партии в переговорах об образовании рабочего правительства, хотя и обставило его крайне жесткими условиями.
Социал-демократы Саксонии в ходе межпартийных консультаций были вынуждены пойти на серьезные уступки, переговорщики находились в шаге от успеха[1004]. И здесь роковую роль сыграла политическая несамостоятельность немецкой секции Коминтерна. Окончательное решение должен был принять его Исполком, куда и были направлены соответствующие просьбы из Берлина. В их формулировках было заметно желание перестраховаться, чтобы впоследствии не быть обвиненными в оппортунистических шатаниях. «У нас нет ни малейших сомнений в том, что социал-демократы хотят образовать правительство вместе с нами, чтобы в решающий момент нас предать», – писали лидеры КПГ[1005].
Запросы из Германии пришли в Москву в крайне неудачный момент. В Кремле продолжались заседания Четвертого конгресса Коминтерна. Сославшись на нехватку информации, президиум конгресса не принял никакого решения, а во время встречи делегаций РКП(б) и КПГ Ленин посчитал образование такого правительства на региональном уровне преждевременным. Это лишь усилило неуверенность в Правлении КПГ – дав 29 ноября согласие на поддержку коммунистами социал-демократического премьер-министра (им стал, как и ранее, Тим Бук), оно выступило против их участия в правительстве, чтобы не выглядеть перед рабочими пособниками соглашателей и оппортунистов. Такое решение меньше всего учитывало интересы саксонских пролетариев – гораздо важнее было не навлечь на себя недовольство Москвы. И в данном случае партийные лидеры угадали – их догматическая принципиальность получила положительную оценку в Исполкоме Коминтерна.
На XII съезде РКП(б) Бухарин, говоря о рабоче-крестьянском правительстве и о тех, кто допускает ошибки в борьбе за него, обратился к саксонскому примеру. «Есть еще такой уклончик, который можно определить как недооценку возможности скомпрометировать лозунг рабочего правительства, осуществляя его в неудачный момент. Мы с немецкими товарищами спорили на IV конгрессе Коминтерна по поводу вхождения в саксонское правительство. Мы могли туда войти. Но там нас придушили бы, и мы либо не вовремя начали бы борьбу, либо вынуждены были бы сделать социал-демократам уступки, либо выйти из правительства, что, несомненно, скомпрометировало бы лозунг рабочего правительства»[1006]. Эксперимент с образованием правительства из СДПГ и КПГ, пусть даже закончившийся безрезультатно, перебрасывал для Коминтерна мостик к следующему календарному году, когда Германия в последний раз станет полигоном пролетарской революции по большевистскому лекалу.
Один из видных деятелей германской компартии, бывший спартаковец Карл Ретцлав писал в своих мемуарах о том, что 1922 г. был самым спокойным во внутрипартийной истории. Левая оппозиция, утверждавшая, что политика единого рабочего фронта лишь затуманивала сознание рабочих, и без того измотанных годами непрерывной борьбы[1007], не смогла завоевать сколько-нибудь весомого влияния. Этот год был, возможно, лучшим и в ранней истории Коминтерна, руководство которого уходило от догматических представлений о «решающем штурме твердынь капитализма», искало пути включения компартий в национальный спектр политических сил[1008].
И наконец, 1922 г. стал переломным в истории нэповской России, стабильность политической системы которой держалась на непререкаемости ленинского авторитета, а экономическое возрождение позволило рабочим и крестьянам увидеть реальные плоды большевистской революции. Страна пыталась найти свое место в послевоенной системе международных отношений, сделав ставку на сотрудничество «париев Версаля». И здесь нашлась достойная роль для коммунистических партий, и прежде всего германской.
Термин «стабилизация» в том году еще не вошел в обиход Коминтерна, хотя он как нельзя лучше подходил для общей оценки ситуации в европейских странах, включая Советскую Россию. Вернувшись в Германию 17 декабря 1922 г. после антивоенного конгресса в Гааге, организованного Амстердамским Интернационалом, Радек писал членам Политбюро о том, как видели новую эпоху и место в ней России зарубежные социалисты. «Они убеждены, что период революции окончен, что Советская Россия поворачивает направо и что РКП повернет направо. Так же, как Ллойд Джордж надеялся ускорить эволюцию Советской России допущением ее в так называемую семью наций, само собой понятно, после периода исправления, так же они надеются способствовать поправению русских рабочих, допуская их на международные съезды… Трульстра [один из лидеров голландской социал-демократии. – А. В.] рассказал публично, что мы должны побывать в карантине.
Доказательством для них нашего исправления должно быть прекращение с нашей стороны травли вождей. Раз мы это сделаем, то ясно, что мы возвращаемся к корыту и будем играть роль смиренного левого крыла, которое принимает во внимание и отклоняет, но вообще никому не мешает. Так как элемент их самочувствия имеет значение и для нас, то я считаю, что, продолжая еще более настойчиво тактику единого фронта, мы должны усилить их травлю»[1009]. Сам Радек, в отличие от граждан Советской России, ставших заключенными в своей стране, не имевших реального представления о положении дел за рубежом и продолжавших жить в условиях пропагандистского ожидания близкой мировой революции, просился на свою новую родину. «Очень скучно сидеть в Европах», – сообщал он в том же письме, – где ничего не происходит. События наступавшего года вскоре убедят его в обратном.
Пока же, коротая дни в Берлине перед тем, как выехать в Норвегию, Радек имел возможность поразмыслить о новых угрозах, которые несла с собой послереволюционная эпоха. Для него прошедшие годы стали крахом надежд не на мировую революцию, а на реформы, завоеванные демократическим путем. 23 декабря 1922 г. Радек писал Зиновьеву, что немецкая социал-демократия, уступившая лидерство буржуазным партиям, вполне мертва, «в связи с этим я считаю опасность фашизма в Германии совершенно реальной». Он справедливо отметил, что нацисты обратили свое внимание на рабочий класс, демонстрируя среди прочего и свое пролетарское происхождение («глава баварских фашистов Киттлер – бывший рабочий маляр», продолжал Радек, издеваясь над художественными поисками раннего Гитлера[1010]).
Прошедший год вымотал посланца Коминтерна и неформального дипломата, жаловавшегося в Москву: «Я не только не отдохнул, но еще и обалдел, и когда вернусь, не будете иметь много пользы от моего трупа»[1011]. Впрочем, с трупом пришлось повременить: на следующий день после написания этих строк Франция и Бельгия оккупировали Рурский бассейн под предлогом того, что Германия отказывается выплачивать возложенные на нее репарации. Радеку пришлось оставить мечты о том, что съезд КПГ, который был запланирован на 28 января 1923 г., сможет состояться без него[1012]. Главный экспериментатор на немецком полигоне мировой революции, он так и не смог покинуть ее передовых рубежей.
Хотя еще в первые дни нового года казалось, что поверженная Германия отходит на второй план среди беспокойных чад версальской системы. Исполком Коминтерна на своем заседании 3 января 1923 г. признал, что алгоритм дальнейших событий в Европе задан победой Муссолини в Италии[1013], которая рано или поздно найдет свое повторение и в других странах. Фашисты заставят потесниться крупных предпринимателей и либеральную буржуазию, однако это не должно быть поводом для злорадства коммунистов. В русле единого рабочего фронта ИККИ принял решение о создании Международного фонда борьбы против фашизма, предложив Лондонскому и Амстердамскому Интернационалам разработать совместную программу антифашистских действий.
Как и другие политические силы, Коммунистический Интернационал ощупью двигался к пониманию сущности такого политического феномена, как фашистские движения, соединявшие в своей пропаганде антикапиталистическую риторику и крайний национализм, граничивший с шовинизмом. В 1923 г. «рабочий маляр Киттлер» впервые прогремит на всю Германию, хотя его «пивной путч» окажется жалкой копией «похода на Рим» Бенито Муссолини. Трудно обвинять политических деятелей прошлого в том, что они не обладали даром предвидения. Пройдет еще десять лет, и Германия погрузится в пучину нацистского варварства, заставив Коминтерн отодвинуть в сторону свою ключевую установку на скорейший захват власти коммунистами.