В то время как на пленарных заседаниях Третьего конгресса тактика наступления подверглась форменному разгрому, в его кулуарах велась интенсивная работа по преодолению раскола в руководстве КПГ. Встречи лидеров РКП(б) и Коминтерна с партийной делегацией проходили едва ли не ежедневно. В соответствии с установками Ленина был взят курс на возвращение в Правление тех сторонников Пауля Леви, которые заявят о разрыве с ним. В день подписания «мирного договора» 9 июля 1921 г. Радек направил членам Правления КПГ, оставшимся в Берлине, специальное письмо. Сославшись на то, что к его мнению присоединяются Ленин и Троцкий, он потребовал от немцев сделать все возможное для налаживания сотрудничества с «правой группой». Ее представители, находящиеся сейчас в Москве, готовы к этому. Сейчас главное – организационная работа, создание массовой прессы, сокращение бюрократического аппарата. «Если вы этого добьетесь, то уже в ближайшие месяцы вы будете готовы к продолжению борьбы». В случае отказа мы найдем способ наказать фрондеров, угрожал Радек[862].

Московское соглашение подразумевало, что сторонники Леви смогут работать, не опасаясь мести оппонентов, Клара Цеткин и Генрих Мальцан должны были вернуться в Правление КПГ. Однако главным в нем была установка на утверждение в партии «железной дисциплины» по образцу и подобию РКП(б). Ради этого не стоило скупиться на финансовые жертвы. В то время, как по всему миру разворачивалась кампания помощи голодающим Поволжья, в Берлин по линии Коминтерна переводились огромные средства, предназначавшиеся прежде всего для немецких коммунистов. 19 августа Рейх подтвердил получение из Москвы 75 млн марок, которые в дальнейшей переписке ради конспирации именовались «франкфуртским фондом». Две трети из них находились под контролем Зиновьева и выдавались только по его личному распоряжению[863]. Всего за 1921 г. через руки Рейха прошло 106 677 370 марок и 64 пфеннига[864]. Уникальная точность его бухгалтерии не спасла «банкира Коминтерна» от обвинений в масштабных махинациях при игре на падающем курсе немецкой марки[865].

Во время конгресса Кларе Цеткин удалось выторговать условия, при которых Леви мог бы вернуться в КПГ, хотя это была лишь иллюзия, которая успокаивала совесть старой социалистки. Свергнутый лидер отказывался играть по новым правилам, он хотел вернуться в партию только победителем, а не побежденным. С эпохой, когда в руководстве КПГ сосуществовали жесткий централизм и внутрипартийная демократия, было покончено. Фетиш «железной дисциплины» уверенно искоренял традиции непредвзятого обсуждения спорных вопросов, свободного образования групп и фракций, пришедшие в рабочее движение европейских стран из либерального лагеря. В этом смысле «мирный договор» повторял резолюцию Х съезда РКП(б) о единстве партии, принятую в марте того же года.

Курс на концентрацию сил имел и позитивные последствия. Под давлением извне руководству КПГ пришлось признать неприемлемость теории наступления, что как минимум остановило дальнейшее развитие «детской болезни левизны». Было покончено с практикой заигрывания с леворадикальной КРПГ, которая в промежутке между конгрессами имела статус «симпатизирующей партии». Ее представители сразу же по прибытии на конгресс устроили обструкцию будущим решениям и потребовали права сделать содоклады от левой оппозиции по всем пунктам повестки дня[866]. На следующий день после завершения конгресса Закс от имени КРПГ на заседании Исполкома зачитал заявление, обвинявшее Коминтерн в скатывании в реформистское болото. Зиновьев расценил этот документ как «объявление войны», но все же дал ультралевым два месяца для того, чтобы привести свою программу в соответствие с линией Третьего конгресса.

Окончательный выход из Коминтерна был оформлен на съезде КРПГ 11 сентября 1921 г., после чего партия превратилась в секту, насчитывавшую около 2 тыс. человек[867]. Последующие отношения КРПГ и Исполкома Коминтерна были лишь отголосками закончившейся грозы. 18 сентября того же года ИККИ опубликовал обращение к рядовым членам партии, призвав их порвать с собственным руководством и вступить в «настоящую компартию». Обращение содержало детальное разоблачение платформы леваков, делая акцент на их национализме и антисоветском настрое – «из кронштадтского мятежа они создают аргумент против господства партии большевиков в России»[868].

Корректировка линии компартии Германии вправо, последовавшая после Третьего конгресса, открыла перед ней перспективу выработки более реалистичной политики, которая видела перед собой не только «крах старого мира», но и реальные проблемы национальной повестки дня. Руководство Коминтерна, и прежде всего вернувший себе авторитет и влияние Карл Радек, принимало в этом деятельное участие. Так, в сентябре 1921 г. работала комиссия по определению позиции немецких коммунистов в вопросе о налогах, представившая итоговые тезисы на заседании ИККИ 9-10 октября. Солировавший на нем Радек подчеркнул, что в условиях затишья на фронте классовой борьбы пролетариат не должен чураться «переходных требований». «Ныне мы видим, что борьба за власть затянулась, затянулась, во всяком случае, в общеевропейском масштабе. Следовательно, мы должны в этом периоде выдвинуть такие требования, которые, с одной стороны, выразят проходяшие (sic!) интересы пролетариата в его нынешней борьбе против покушения ухудшить его экономическое положение, а с другой – дадут нам возможность расширить борьбу за улучшение его положения, превратить ее в борьбу за социализм»[869].

Такой подход был важным шагом в правильном направлении, открывая перспективу политического сотрудничества социалистических партий, которая вскоре найдет свое выражение в тактике единого рабочего фронта. После Третьего конгресса Коминтерн был вынужден признать неприятные для себя реалии – революционная волна откатилась, впереди «стабилизация капитализма»[870], а для возвращения к нормальности буржуазное государство вынуждено облагать налогами прибыли предпринимателей и в крайнем случае даже прибегать к национализации отдельных отраслей промышленности. Все это звучало в унисон с программами социалистических партий, и Радек на заседании ИККИ, продолжавшемся два дня, неоднократно напоминал собравшимся о линии Открытого письма, которую следует взять на вооружение, не отказываясь от новых обращений к рабочим организациям о политическом сотрудничестве[871].

Серьезным вызовом для КПГ стало вхождение сохранившей самостоятельность части НСДПГ в социал-демократическую партию. Правлению партии пришлось признать, что воссоединение социалистического лагеря произошло под давлением масс, и это ставит под угрозу само существование компартии[872]. В качестве ответа коммунистам предлагалось выступить с призывом к «сплочению пролетариата снизу», который допускал возможность широкого спектра интерпретаций. Одной из них была тактика политического сотрудничества рабочих партий и профсоюзов, предложенная Открытым письмом. Об этом свидетельствует письмо Ленина Зиновьеву о своей беседе с Кларой Цеткин, датированное 28 июля 1921 г. Речь шла о тяге организованных немецких рабочих к единству действий в решении практических вопросов вроде борьбы за сохранение реальной зарплаты в условиях галопирующей инфляции. Его автор предложил поддержать такой подход: «… конечно, Цеткина была вполне права, говоря, что коммунисты должны быть за такое объединение на борьбе с капиталистами. Если „левые“ будут против, надо их образумить»[873].

В отстаивании тактики Открытого письма объединились такие разные политические фигуры, как Ленин и Троцкий, Цеткин и Радек. Поскольку последний считался одним из идейных вдохновителей данной тактики (о вкладе Леви предпочитали не говорить), его акции в Коминтерне значительно выросли. Он не просто стал «лицом номер два» в иерархии всемирной партии коммунистов, но и получил себе в вотчину оперативное управление КПГ[874]. На первом же заседании ИККИ после завершения Третьего конгресса Радек и Зиновьев схлестнулись при обсуждении практики отправки за границу эмиссаров с чрезвычайными полномочиями. Аналогичное заседание после Второго конгресса также было посвящено вопросам связи с компартиями и имело своей причиной многочисленные жалобы на произвол посланцев ИККИ (речь на нем шла о неконтролируемой отправке денег партиям и самовольстве заграничных представительств Исполкома, бравших на себя политические полномочия)[875].

Очевидно, что данная повестка дня была отчасти определена иностранными участниками конгресса – генеральское поведение посланцев ИККИ на съездах в Ливорно и Туре было у всех на слуху. Зиновьев согласился с тем, что в данной области сохраняется произвол, но свел проблему к самоуправству отдельных лиц. «Некоторые из наших людей, отправляющихся за рубеж для выполнения какого-нибудь технического задания, например переправки литературы, сразу же по пересечении границы начинают чувствовать себя представителями Исполкома и мандат вырастает в их глазах. Чем дальше от Москвы, тем больше мандат. И тут совершаются великие глупости»[876]. Радек возмутился, поняв, что это камушек в его огород. Он заявил, что институт представителей – стержень нашей работы, и в данном случае председатель ИККИ, по его мнению, позволил себе выпад против организации, которую возглавляет. Что же касается недостаточной подготовки кадров, то «осел будет ослом и у нас, и в Испании».

Подобные стычки были нередки в первые годы работы Коминтерна и не приводили к дисциплинарным последствиям, если не затрагивали интересы первых лиц в РКП(б). Летом – осенью 1921 г. Радек пользовался полным доверием Ленина и мог считать себя неприкасаемым. 17 августа он докладывал в ИККИ о ходе выполнения лидерами КПГ заключенного в Москве «мирного договора». Дела здесь обстояли не слишком благополучно, каждый интерпретировал соглашение на собственный лад. Так, участник Третьего конгресса Вильгельм Кенен, принадлежавший к левому крылу, заявил по возвращении в Германию: «Мы в Москве боролись против русских не потому, что они сами оппортунисты, а потому, что они недостаточно энергично боролись с оппортунистами в Западной Европе. Время частичных сражений закончилось»[877].

Цеткин в очередной раз обратилась за помощью к Ленину, который немедля направил письмо немецким коммунистам, раскритиковав залихватские выступления левых радикалов. «Мне сообщают, что на заседании расширенного ЦК даже левый Фрисланд [Эрнст Рейтер. – А. В.] вынужден был резко выступить против играющего в левизну и желающего упражняться в спорте „травли центристов“ Маслова»[878]. В ответ Радек на правах главного эксперта по немецким делам сообщил Ленину, что группа Клары Цеткин также срывает выполнение московского соглашения[879]. На заседании Исполкома 17 августа он раскрыл свои претензии к правым: последние сохраняют контакты с Леви и пишут для его журнала, они представляют собой «течение, ведущее от коммунизма к социал-демократии». Но ситуация еще не вышла из-под контроля, и «нам не следует быть слишком нервными. Не следует создавать впечатления, будто Исполком держит немецкую партию на коротком поводке и постоянно его поддергивает»[880].

По итогам обсуждения в ИККИ была принята шифротелеграмма болгарину Василю Коларову, которому поручили выступить на приближавшемся съезде КПГ в роли представителя Коминтерна. «Исполком считает, что Цеткин и Марцан должны остаться в Централе, как было договорено в Москве. Товарищи вроде Маслова абсолютно ненадежны. Централе должна иметь ядро марксистских товарищей, противостоящих обеим уклонам. Без этого невозможна серьезная работа»[881]. Линия Бела Куна, требовавшего каленым железом выжечь правый уклон в КПГ, была отвергнута, хотя правым в случае продолжения сотрудничества с Леви грозили исключением из партии. Примирительный тон телеграммы был предопределен установкой на сохранение «мирного договора» любой ценой.

Делегатам съезда КПГ (из названия партии удалили прилагательное «объединенная»), состоявшегося в Йене 22–26 августа 1921 г., были зачитаны сразу три приветственных письма из Москвы – от Исполкома Коминтерна, Ленина и Радека (таким вниманием не будет пользоваться ни один последующий съезд германских коммунистов). Естественно, наибольшее внимание вызвало послание лидера Советской России. Ленин дал краткую характеристику развития немецкого революционного движения начиная с 1918 г., где наряду с традиционными обвинениями в адрес лакеев капитала комментировались отколы «плохеньких коммунистов слева и справа». Лидеры КРПГ оказались «слишком неумны; брать их всерьез неправильно; сердиться на них не стоит… Предоставим этому теченьицу вымереть естественной смертью».

Что касается правого крыла, то не следует создавать Леви рекламы своей полемикой с ним, писал Ленин. Когда-то я всячески защищал его, но теперь он потерян для дела коммунизма. Главное в нынешних условиях – удержаться от травли умеренных лидеров компартии, критиковавших мартовскую акцию. Ленин предложил откомандировать Маслова и его берлинских соратников, не желающих соблюдать мирный договор, на пару лет в Советскую Россию[882]. Впоследствии такая практика, получившая название «почетной ссылки», станет одним из популярных рычагов воздействия Москвы на строптивых функционеров компартий.

Письмо Радека съезду КПГ назвало две причины того, что тактика Открытого письма не дала ожидаемых результатов: партия не сумела поставить работу в профсоюзах (голые лозунги вместо будничной конкретной деятельности) и слишком рано перешла к открытой борьбе, завершившейся поражением (имелась в виду мартовская акция)[883]. Если Радек просто повторял оценки Третьего конгресса, то письмо ИККИ делало акцент на новой ситуации в Германии, которая заставляет отказаться от революционных лозунгов и постепенно собирать силы для нового выступления. Для этого необходимо как можно скорее избавить партию от левого и правого уклона, ориентируясь на уроки истории РКП(б) – большевики в свое время вели борьбу одновременно на два фронта, против меньшевиков и отзовистов[884].

Йенский съезд КПГ продемонстрировал дальнейшее усиление в партии левого крыла, в котором доминировали молодые берлинцы, возглавляемые Рут Фишер и Аркадием Масловым. Они открыто спорили с трактовкой нового положения в мире, данной на конгрессе Троцким, и добились внесения своего мнения в заключительную резолюцию съезда. Коларов в своих донесениях называл их «революционными фразерами», которые имеют много общего с идеологией КРПГ. На делегатов съезда оказало удручающее воздействие то, что в руководстве Коминтерна нет единой линии в отношении германской компартии. «Тон письма тов. Радека существенно различен тону письма Исполкома и особенно тону письма тов. Ленина», «из Москвы продолжают говорить с Берлином на разных языках»[885]. Большинство коммунистов, отмечал Коларов, не согласны с критикой мартовской акции, которая прозвучала на Третьем конгрессе, и это обстоятельство льет воду на мельницу левых радикалов.

Их взгляды выражал Эрнст Рейтер, руководитель партийной организации округа Берлин-Бранденбург[886]. Ему с большим трудом удавалось держать Маслова и Фишер под контролем, чтобы их нападки на Коминтерн не переросли в партийный раскол. Новый состав Правления во главе с Эрнстом Мейером сохранил преобладание в партийном руководстве выходцев из Союза Спартака, хотя Рейтер был избран генеральным секретарем ЦК КПГ. Из состава Правления были выделены Оргбюро и Политбюро как органы оперативного руководства, что было прямым заимствованием организационной модели РКП(б).

Клара Цеткин в своей речи на съезде признала мартовские бои несомненным прогрессом, вызвав оживленную реакцию в зале[887]. В соответствии с ленинской тактикой она помогла расколоть правых, укрепила свои позиции в центристской группе и была избрана в Правление партии. В Коминтерне такой поворот отпраздновали как возвращение Цеткин на позиции «мирового большевизма». «Левиты», напротив, стали называть ее изменницей. Сам Леви считал, что «если бы Клара решилась на открытую борьбу, она смогла бы перетянуть на свою сторону до трети делегатов съезда»[888].

В Москве имели все основания для того, чтобы посчитать исход Йенского съезда КПГ успешным. «Мирный договор» не был нарушен, представители правой оппозиции либо покаялись, либо были исключены, левые бузили в рамках дозволенного (Зиновьев с насмешкой назвал Маслова «конфузии советником», явно недооценив его бунтарский потенциал[889]). Главным было то, что компартия безоговорочно приняла оценки своей деятельности, данные Исполкомом и Третьим конгрессом. Радек писал Томасу 6 сентября 1921 г.: «Партия объявила: да, мы совершили ошибки. В будущем мы будем в тысячу раз более осторожными, но мы хотим вести активную политику, никакая иная невозможна в нынешних условиях. Исход выборов в Правление означает, что бразды правления попали в руки активной части партии»[890]. В этих словах было нечто большее, чем удовлетворение бюрократа от удачно проведенного мероприятия. Главный куратор КПГ считал, что партия преодолела зону турбулентности и может ставить перед собой серьезные политические задачи.

Международная обстановка и внутриполитическое положение в России и Германии давали достаточно поводов для того, чтобы коммунисты обозначили свою позицию в вопросах текущей политики, вместо того, чтобы подталкивать немецких рабочих к новым революционным боям. После того как в мае 1921 г. на Лондонской конференции были определены параметры репарационных платежей Германии, в стране резко выросла инфляция. С помощью печатного станка правительство пыталось залатать дыры в государственном бюджете, а заодно и обменять на международных биржах как можно больше национальной валюты для осуществления первых платежей. Номинальная зарплата рабочих росла, однако стоимость жизни ее неизменно обгоняла. Временный подъем экономической активности сменила затяжная рецессия, предприниматели переходили к бартерным сделкам, сокращали производство, что вело к росту безработицы, особенно среди молодежи.

Советская Россия также переживала один из переломных моментов своей истории. Ее лидеры ждали новой иностранной интервенции, и в то же время не спешили похоронить надежды на то, чтобы «прощупать красноармейским штыком» соседние государства[891]. Революционная и государственная составляющая в их мировоззрении и практической деятельности все больше расходились между собой. В 1921 г. участились конфликты ИККИ и Наркомата иностранных дел, которые выносились на заседания Политбюро ЦК РКП(б). В то время как коминтерновцы едва ли не открытым текстом обвиняли НКИД в саботаже собственной работы, Чичерин выдвигал в защиту своего ведомства неопровержимые аргументы: «Линия НКИД заключается в том, чтобы через миллионы трудностей благополучно прошла советская республика, цитадель мировой революции. Только с антибрестской точки зрения безразличия к существованию Советской республики можно эту линию отвергать… Все повсеместно смешивают РСФСР и Коминтерн, и несвоевременный шаг его может создать нам катастрофу»[892].

Гражданская война и политика военного коммунизма разрушили народное хозяйство страны, в Поволжье бушевал страшный голод. Коминтерн прилагал немалые усилия для того, чтобы организовать международную кампанию помощи России, для этого были созданы специальные бюро в Москве и Берлине[893]. От имени ИККИ ее координировал член ЦК КПГ и один из лидеров Коммунистического интернационала молодежи (КИМ) Вилли Мюнценберг. Хотя немецкие профсоюзы, находившиеся под влиянием СДПГ, отказывались проводить сбор средств для голодающих в России, если он будет организован коммунистами, на уровне отдельных предприятий проходили совместные мероприятия, в ходе которых никто не проверял, к какой из партий принадлежит рабочий, жертвующий часть своей и без того мизерной зарплаты. В свою очередь, Исполком Коминтерна, занимаясь подготовкой кампаний солидарности с Советской Россией, рассматривал вопрос об обращении за поддержкой к Венскому Интернационалу – Международному рабочему объединению социалистических партий (МРОСП)[894].

Резолюции и обращения руководящих органов Коминтерна давали оценки международной ситуации, не отличавшиеся глубиной и реализмом, но удобные для пропагандистского тиражирования зарубежными компартиями. В тезисах, посвященных Вашингтонской конференции, Исполком предсказывал ее неизбежный крах и новый виток гонки морских вооружений. Из документа в документ повторялось утверждение о завершении эпохи европейского доминирования и переходе мирового лидерства к США. «В настоящее время, три года спустя после окончания войны и два года после заключения мира, Европа представляет собой клетку, в которой различные звери дерутся между собой за обглоданную кость под наблюдением укротителей, бросающих им время от времени новую кость и хлопающих над ними кнутом»[895]. Подобные формулировки вряд ли могли найти отклик у большинства европейских рабочих, однако само указание Коминтерна на животрепещущие проблемы, характеризовавшие международную обстановку первых послевоенных лет (мирное урегулирование, гонка вооружений, передел колоний и т. д.) создавали базу для совместных действий различных отрядов рабочего движения.

Новые поводы для политического сотрудничества возникали и совершенно неожиданно. В день завершения Йенского съезда КПГ правыми экстремистами был убит Матиас Эрцбергер – один из лидеров партии Центр, первым подписавший от имени Германии Компьенское перемирие. 31 августа 1921 г. по всей стране прошли демонстрации против монархической реакции и военщины, по данным газеты НСДПГ «Фрайхайт», только в Берлине в них участвовало свыше полумиллиона человек. Очередной акт политического террора дал толчок осознанному сопротивлению реакции, которое сплотило рабочих всех направлений. Памятуя об ошибках, допущенных в период капповского путча, КПГ сразу же призвала своих сторонников присоединиться к акциям протеста, причем такая позиция объединяла и левых, и умеренных членов Правления[896].

Коминтерн поддержал участие КПГ в совместных действиях левых сил, увидев в них «активизацию масс и их стремление к сплочению, которое мы должны изо всех сил поддерживать»[897]. Представители партии докладывали на заседаниях Исполкома, что такого подъема в настроениях рабочего класса в Германии не было с ноябрьских дней 1918 г. В одной из своих парламентских речей Клара Цеткин говорила о готовности коммунистов защищать республику несмотря на то, что она «является буржуазной, а не красной республикой пролетарских Советов»[898]. На осень 1921 г. пришлись акции в поддержку голодовки политзаключенных в немецких тюрьмах, в которых участвовали все рабочие партии. Пресса социалистов признала, что объединение их усилий многократно умножает давление на государственный аппарат, который, как говорили в те годы, был «слеп на правый глаз». В статьях газеты «Роте Фане» стали появляться самокритичные нотки, указывавшие на то, что перед КПГ стоит задача выхода из политической изоляции.

Выборы в Тюрингии, состоявшиеся 12 сентября 1921 г., привели к тому, что в ландтаге этой земли три рабочие партии получили большинство в два голоса. Правление КПГ согласилось с тем, что коммунистические депутаты поддержат правительство, составленное из представителей СДПГ и независимцев. Позже Зиновьев признал этот шаг правильным, хотя, с его точки зрения, речь шла о «правительстве меньшевиков»[899]. Карл Радек, вечный оппонент председателя ИККИ, предложил пойти дальше и обсудить идею вхождения коммунистов в «рабочее правительство», если оно будет всерьез защищать интересы трудящихся в условиях капиталистического контрнаступления[900].

Правление КПГ на заседании 16–17 ноября 1921 г. обсудило вопрос о распространении тюрингского опыта на другие земли Германии. «Отношение КПГ к рабочему (социалистическому) правительству будет зависеть от общей политической ситуации и от тех политических задач, которые поставит перед собой такое правительство», – говорилось в принятой по итогам обсуждения резолюции[901]. В ней назывались конкретные темы, по которым могло быть налажено сотрудничество с социал-демократами и профсоюзными объединениями, но в то же время не содержалось четкого ответа на вопрос, готовы ли коммунисты войти в правительство рабочих партий на принятых в политической практике принципах коалиционного компромисса.

Еще одной «больной» темой, которая толкала коммунистов и социал-демократов к согласованию своих позиций, была налоговая реформа, которая, по мысли властей, должна была обеспечить средства для выплаты репараций. В классическом понимании это был тот самый «пятачок на рубль», который когда-то являлся точкой размежевания левых и правых в российской социал-демократии. Левые считали, что экономическая борьба за частичные уступки должна быть оставлена профсоюзам, а партия должна готовить пролетариат к решающей битве за власть. Правые, напротив, подчеркивали значение переходных требований для укрепления массового влияния социалистов.

В первые годы Веймарской республики вопрос о налогах, равно как и о национализации ряда отраслей тяжелой промышленности, был отдан КПГ на откуп социал-демократии. Для коммунистов единственно важным казался вопрос о завоевании государственной власти, которое автоматически запустило бы процесс социалистических преобразований. Исчезновение революции как близкой перспективы заставило задуматься о задачах дня. Разработанная Брандлером еще до Третьего конгресса Коминтерна программа-минимум выдвигала в качестве переходных требований лозунги контроля над производством и обеспечения всем наемным работникам прожиточного минимума. Из-за противодействия левых, которые обвиняли партийное руководство в потакании государственному капитализму и требовали конфискации «излишней собственности органами рабочего контроля», программа Брандлера не была принята Йенским съездом.

Чтобы помочь реалистично мыслящим политикам в руководстве КПГ, Исполком Коминтерна подключился к обсуждению вопроса о политэкономической стратегии партии.

Главный доклад на заседании 9 октября 1921 г., о котором уже шла речь выше, делал вездесущий Радек. Лозунг рабочего контроля над производством не является реформистским, утверждал он, реформизм заключается в том, что СДПГ не желает за него бороться. «Не страшно, если мы в своих лозунгах сделаем шаг назад». Заимствование умеренных требований у социалистов вполне законно, если коммунисты смогут доказать, что только они способны добиться их выполнения. Если нам удастся привлечь к этой борьбе реформистские партии, то мы приблизимся к рабочей массе, от которых КПГ, как и большинство коммунистических партий западных стран, до сих пор изолированы, признавал Радек.

Последующая дискуссия показала, что идеи докладчика разделяли только идеологи КПГ во главе с Тальгеймером, которые, несмотря на разгром их теории наступления, все еще не потеряли вкус к теоретическим новациям[902]. Их оппонентами выступили руководящие функционеры ИККИ и Профинтерна (Красного Интернационала профсоюзов, образованного в июле 1921 г.). В конце концов, директивы ИККИ об отношении коммунистов к налоговой реформе правительства увидели свет без какого-либо теоретического обоснования. За подписями Радека и Геккерта 10 октября в КПГ было направлено письмо, где подчеркивалось, что «нашим центральным лозунгом должна быть борьба за секвестр ценностей в их золотом выражении, ибо это является самой невыгодной для буржуазии формой налогообложения»[903]. Компартии следовало обратиться с подобным призывом к лидерам социал-демократии и профсоюзов и, кроме того, настаивать на созыве Всегерманского съезда экономических Советов, который был предусмотрен в Веймарской конституции. Впервые после капповского путча на страницы газеты «Роте Фане» вернулось понятие «рабочего правительства» в национальном масштабе, причем в трактовке Радека оно выглядело как один из возможных путей захвата пролетариатом всей полноты власти в Германии.

Во всех инициативах КПГ лета – осени 1921 г. чувствовалось влияние Открытого письма, которое в первый момент после своего появления на свет не нашло отклика у других рабочих партий и профсоюзов, а вскоре было вытеснено из партийной повестки дня мартовской акцией. Хотя первая ласточка не делает весны, ее появление не остается незамеченным. Без Открытого письма, которое было неоднократно одобрено Лениным, коминтерновская бюрократия, больше всего на свете боявшаяся прослыть носителем правого уклона, утопила бы в заседаниях и согласованиях ростки новой тактики, приближавшей коммунистов к реалиям постреволюционной эпохи – тактики единого рабочего фронта. Тот факт, что у ее истоков стоял Пауль Леви, не добавлял прочности позициям ее сторонников и защитников. Считавшийся левым Бела Кун постоянно предупреждал других членов ИККИ о недопустимости «интернационализации» опыта КПГ. Не только для него, но и для многих правоверных коммунистов рубежа 1920-х г г. образцовым мог быть исторический путь только одной партии – партии большевиков.