Было бы упрощением утверждать, что курс на устранение правых из руководства КПГ стал единственным решением Исполкома Коминтерна, принятым по итогам мартовской акции. Крупнейшая зарубежная компартия оказалась в глубоком кризисе, и закрывать глаза на это было невозможно. Сведение причин кризиса к предательству Леви являлось достаточным для передовиц «Правды» или «Роте Фане», но не устраивало тех, кто всерьез задумывался о перспективах международного коммунистического движения. Следует согласиться с американским историком Вернером Ангрессом, написавшим классическую работу по ранней истории КПГ: в ходе подготовки Третьего конгресса «русские перетолковали мартовские события»[829].
Ленин посчитал тактически выгодным использовать дискуссию об их уроках для смены курса всего Коминтерна. Он отдавал себе отчет в том, что это вызовет серьезные разногласия среди его ближайших соратников. Лидера РКП(б) поддержали Троцкий и Каменев, ему оппонировали Зиновьев и Бухарин. Радек, остававшийся чужим среди своих, покинул лагерь коминтерновцев и объявил о своей лояльности ленинской позиции. Именно ему была поручена подготовка ключевых политических документов будущего конгресса.
Уход сторонников Леви не привел к радикальному сдвигу курса КПГ влево, на чем настаивали лидеры берлинской оппозиции. После ареста Брандлера (18 апреля 1921 г.) партию возглавил спартаковец Эрнст Мейер, который, по оценке Рут Фишер, являлся «сторонником немецкого нэпа». Он называл себя примиренцем и выступал за сосуществование и взаимодействие в компартии различных фракций. Мейер исповедовал идеи «демократического коммунизма», проявляя достаточно мягкое отношение к оппозиционным течениям и считая, что исключения – показатель слабости, а не силы партии[830]. Отправляясь в Москву, делегация КПГ стремилась не допустить содержательной дискуссии о мартовской акции ввиду неопровержимости аргументов, которые выдвигал против ее творцов Пауль Леви, развернувший активную публицистическую деятельность[831].
Свой политический вес на правую чашу весов в Коминтерне бросила и Клара Цеткин, прибывшая в Москву 8 июня 1921 г. Она везла с собой документы о мартовской акции, которые доказывали правоту Леви, однако на границе они были конфискованы полицией. Это ничуть не охладило пыл старой социалистки. Не помогла ни особая программа, подготовленная хозяевами для того, чтобы она чувствовала себя комфортно, ни визиты к ней первых лиц из советской элиты. Уже на следующий день после приезда Клару Цеткин посетил Зиновьев, изложивший доводы сторонников теории наступления. Немецкая коммунистка стояла на своем: «…неприемлемо подталкивать историю вперед террористическими средствами». Она нашла поддержку в лице Троцкого, который поддержал ее позицию в ходе личной встречи 13 июня[832]. Члены делегации КПГ, прибывшие на конгресс, в свою очередь направили в руководство РКП(б) и Коминтерна письмо, не стеснявшееся в выборе формулировок: «Примкнув к клике Леви, товарищ Клара Цеткин потеряла связь с немецким рабочим движением… Любое снисхождение к ее личности означало бы серьезный ущерб для боевой силы и дисциплины коммунистического движения в Германии»[833].
Решающее слово для урегулирования конфликта в КПГ мог сказать только Ленин. Цеткин встречалась с ним несколько раз, и свою версию одной из встреч она подробно изложила в воспоминаниях, появившихся в 1924 г.[834] Даже в весьма приукрашенном виде эта встреча не была похожа на покаяние «мелкой грешницы перед своим духовным отцом»[835]. Единственный серьезный упрек, который позволил себе Ленин, заключался даже не в самом факте коллективной отставки «левитов», а в том, что те «не дождались нашего мнения», нарушив таким образом коминтерновскую дисциплину. Его собеседница торжественно пообещала не повторять ничего подобного, и это обещание было скреплено дружеским рукопожатием. В остальном (со слов Цеткин) лидер РКП(б) был солидарен с ее позицией и пообещал на предстоявшем конгрессе «свернуть шею» сторонникам теории наступления. Вопрос о Леви, очевидно, был снят с повестки дня в рамках достигнутого пакетного соглашения. Он нарушил партийную дисциплину, и наверняка будет осужден Коминтерном, подчеркнул Ленин. «Как дисциплинированному коммунисту, ему придется подчиниться решению конгресса и на некоторое время исчезнуть из политической жизни»[836].
Поведение Леви никак не соответствовало предписанному рецепту. Наладив издание журнала «Совет», он неизменно увязывал в своих статьях критику мартовской акции с требованием решительного поворота в политике КПГ. Лидерство в ней захватили «радикалы, которые и на старости не распрощаются с детскими болезнями и повсюду будут искать оппортунистов, компромиссистов, левитов и серратистов. Это стало спортом и модой»[837]. Москве следует признать очевидный факт: иностранные коммунисты пока еще изолированы от организованного рабочего движения, а без его завоевания любые попытки разжечь революцию оборачиваются чистым путчизмом. «По нашему мнению, судьба Коммунистического Интернационала в современную революционную эпоху напрямую зависит от его отношения к широким организованным массам на Западе»[838]. Именно этот тезис (конечно, без ссылки на его авторство) станет лейтмотивом Третьего конгресса – самого «правого» в истории Коминтерна.
После бесед Цеткин с Лениным, как отметил в дневнике ее сын Максим, «ветер переменился»[839]. На следующий день после последней встречи Зиновьев привез Цеткин новую версию проекта резолюции, содержавшую компромиссную формулировку в оценке мартовских событий: это был не путч, a отступление с боями. Немецкая коммунистка не уступала. В письме Ленину, датированном 18 июня 1921 г., она повторила свое требование осудить на конгрессе «террористическую разбойничью романтику», которую ее вдохновители пытаются выдать за революционный марксизм. «Путч характеризуется не своим небольшим масштабом – как утверждает Зиновьев, – а своей сущностью: это насилие над историей террористическими средствами, желание такими средствами толкнуть массы на борьбу, что практически ведет к борьбе меньшинства против пролетарских масс». Вывод Цеткин демонстрировал ее полную солидарность с оценками Леви: «Продолжение тактики мартовской акции означало бы полный политический, моральный и организационный крах партии и надолго оттолкнуло бы от нее пролетарские массы»[840].
Следует отметить, что накануне конгресса Цеткин не встречалась с Карлом Радеком, брошюру которого о Пауле Леви она считала недостойной для серьезного политика. Радек тем временем последовательно представил два варианта тезисов о тактике. Оба носили компромиссный характер, но достаточно ясно указывали на опасность левацки-апологетического истолкования германских событий. Их автор маневрировал в своем излюбленном стиле «и вашим, и нашим», избегая острой критики левых[841] и заменив во втором проекте ненавистный Ленину термин «наступление» понятием «активная оборона». Однако от внимания вождя не укрылось главное: в первом пункте проекта ключевой тезис о необходимости завоевания большинства рабочего класса как условия победы будущей революции был заменен на «завоевание социально решающих частей рабочего класса». Тот факт, что нехарактерная для позднего Ленина полемически заостренная реакция («перл», «верх нелепости», «розгами драть надо») была направлена в адрес Зиновьева, свидетельствовала о том, что Радек со своей «торопливой податливостью» провалил порученное дело[842]. Ему оставалось только оправдываться перед вождем: «Я защищал мартовскую акцию как шаг вперед в истории партии, выражающийся в оформлении руководящей группы, способной повести партию за собой на борьбу»[843].
Изначальный вариант тезисов, подготовленный от имени КПГ Августом Тальгеймером и Бела Куном, отражал взгляды сторонников теории наступления и не удостоился даже обсуждения. Ленин подтвердил свою позицию по отношению к Открытому письму КПГ – «суть дела в том, что Леви политически в очень многом прав». Это являлось признанием очередного рецидива «детской болезни левизны» в коммунистическом движении, которая на сей раз была аттестована как «глупячество левых» («тезисы Тальгеймера и Бела Куна в корне политически неверны. Фраза и игра в левизну»).
Немалую роль в появлении такого диагноза сыграли как беседы Ленина с Кларой Цеткин, так и неоднократные встречи членов Политбюро ЦК РКП(б) с немецкой делегацией, прибывшей на конгресс[844]. Пауль Фрелих, один из самых последовательных сторонников теории наступления, на одной из таких встреч сделал доклад о вооруженных столкновениях в Гамбурге, где он находился в дни мартовской акции. Реакция Ленина показалась ему слишком уклончивой, дискуссия превратилась во взаимный обмен упреками. О выработке единой политической линии в такой обстановке не могло быть и речи. В конце концов представителям КПГ были сделаны тактические уступки, мартовская акция была признана героическим выступлением немецкого рабочего класса, его спонтанным «ответом на провокацию»[845], в ходе которой партийным руководством был допущен ряд серьезных ошибок. Без этого, как утверждал Фрелих, нам бы самим пришлось подать в отставку, а на партийный Олимп вернулся бы Пауль Леви, в дискуссии о мартовском выступлении показавший себя «врагом партии»[846].
Соглашение о деловом сотрудничестве внутрипартийных фракций, вошедшее в историю как «мирный договор», было достигнуто на совещании делегации КПГ и лидеров большевистской партии 9 июля 1921 г., которое проходило под председательством Ленина[847]. В своих выступлениях тот осторожно защищал «левитов» в КПГ: нужно смотреть в будущее, а не вспоминать прошлое, требования покаяться только усложнят путь к мирному компромиссу. Согласно принятой резолюции «правые» лидеры, подавшие в отставку весной 1921 г., получали право вернуться в Правление КПГ, дав обещание прекратить всякую фракционную деятельность.
Превратившись из актера внутрипартийных драм дореволюционной эпохи в верховного арбитра коммунистического движения, Ленин с успехом продолжал пускать в дело свою излюбленную тактику «разделяй и властвуй». Точно так же, как в Исполкоме Коминтерна он свел вместе «непримиримых друзей» Радека и Зиновьева, так и баланс сил, выстроенный им в рамках «мирного договора», обещал германской компартии только временную стабильность. Ее символом стал театральный жест – один из тех, который не был чужд Ленину. В знак достигнутого примирения сторон он попросил, чтобы один из лидеров «левых» Фриц Геккерт вручил Кларе Цеткин, продолжавшей защищать Леви, огромный букет роз (в дни конгресса ей исполнилось 64 года). Геккерт вначале отказывался, но затем уступил настойчивости вождя[848]. Делегаты конгресса встретили этот жест овациями, хотя он и не поставил точку во внутрипартийном конфликте.
Члены немецкой делегации заявили по итогам встреч с представителями руководства РКП(б), что оставляют за собой право и в дальнейшем защищать теорию наступления[849]. Однако достигнутый компромисс имел свою цену и для них. Им пришлось согласиться с тем, что проект резолюции о тактике будет серьезно переработан: в решении Политбюро применительно к мартовской акции предлагалось «за основу исправления резолюции взять ту мысль, что надо во много раз подробнее указать конкретно ошибки и во много раз настойчивее предостеречь от повторения этих ошибок»[850]. Делегация КПГ была вынуждена снять свой проект, ограничившись поправками к тезисам Радека (позже к этим поправкам присоединились австрийцы и итальянцы, чехи и венгры, а также представители КИМ – около половины делегатов конгресса).
В последний раз в истории Коминтерна (и это на третьем году его существования!) принципиальный вопрос о будущем коммунистического движения решался не в кулуарах, а на пленарных заседаниях конгресса. Выступая 1 июля 1921 г. в защиту тезисов о тактике, внесенных от имени делегации РКП(б), Ленин не стеснялся в выражениях. Начав со скромного признания, что «должен ограничиться самообороной» (это вызвало закономерный смех в зале), он нанес сокрушительный удар по сторонникам теории наступления, которые накануне конгресса кодифицировали ее в сборнике статей. «Нам, русским, эти левые фразы уже до тошноты надоели»[851]. Их авторы вообще хотят отменить слово большинство, борьбу за завоевание авторитета в массах рабочих, – подчеркивал Ленин. Открытое письмо КПГ было образцовым политическим шагом, а ныне его пытаются заклеймить, сделать орудием внутрипартийной борьбы. «Перед нами стоят сейчас иные, более важные, чем травля центристов, вопросы. Этого вопроса с нас хватит. Он уже немного надоел»[852].
Речь Ленина изобиловала отсылками к историческому пути РКП(б), которая всегда и во всех вопросах находила оптимальное решение. Это выглядело как напоминание о том, кто же на самом деле является хозяином в коминтерновском доме. В воспоминаниях делегатов, слушавших Ленина, его выступление нередко сравнивалось с холодным душем, остудившим горячие головы левых радикалов. После него трудно было рассчитывать на содержательную дискуссию, разговора на равных не получилось. Выступавший после Ленина Эрнст Рейтер, защищая мартовскую акцию, сделал акцент на безысходности положения КПГ: если бы мы не выступили, то превратились бы в независимцев. В конце концов, Рейтер запутался в трех соснах, заявив, что по словам Ленина от революционного наступления отказываются только ослы. Это вызвало протестующую реплику Троцкого[853]. Левым не оставалось ничего иного, кроме как скрывать масштаб имевшихся ранее противоречий с «русскими товарищами».
3 июля 1921 г. тезисы о тактике были приняты делегатами в целом. Чтобы сгладить шок от полемического разноса, учиненного на конгрессе, Ленин 11 июля выступил перед пятью делегациями конгресса, поддержавшими левые поправки к этим тезисам. Вновь поставив во главу угла опыт большевиков, лидер РКП(б) избрал иной, примирительный тон. Жизнь учит нас тому, что для успеха в политической борьбе мы должны быть умнее, а значит, «оппортунистичнее»[854]. Сколь бы острой ни была критика в адрес левых, мы не потеряли способности отделять своих от чужих, заблуждающихся друзей от скрытых врагов. «Левая ошибка есть просто ошибка, она невелика и легко устранима. Если же ошибка касается решимости выступить, то это отнюдь не маленькая ошибка, но предательство. Эти ошибки не сравнимы. Теория, что мы совершим революцию, но только после того, как выступят другие, – в корне ошибочна»[855].
Правый поворот, совершенный на Третьем конгрессе Лениным при поддержке Троцкого, Цеткин, Шмераля и ряда представителей других компартий, сопоставим с переходом к нэпу, совершенным большевиками весной того же года. Компромиссный характер и непоследовательность принятых решений отражали реальное состояние Коминтерна на третьем году его существования – из аморфного объединения коммунистических партий и групп он еще не превратился во «всемирную партию пролетариата». Опытные тактики, руководители РКП(б) знали толк в постепенности. Ломать через колено своих еще не большевизированных друзей, превращая тактику Открытого письма в обязательную для всех компартий, было еще слишком рискованно. Да и формат конгресса для этого не подходил.
В своей брошюре, посвященной итогам Третьего конгресса, Зиновьев начал готовить компартии к признанию неприятных реалий[856]. Радек, прочитавший рукопись, заявил председателю ИККИ, что говорить о повороте Коминтерна к новой тактике «по существу неверно и тактически очень неудобно»[857]. Ситуация изменилась уже в 1919 г., сразу же после завершения демобилизационного кризиса, и политические оппоненты обязательно поставят в упрек коммунистам то, что они признали очевидные истины с таким опозданием. «Друзья же слева заявят, что прав был Троцкий, когда характеризовал работу 3-го конгресса как тактику отступления».
Радек явно лукавил, когда утверждал, что в политическом плане Третий конгресс был простым продолжением Второго. Сохранив свои позиции в ИККИ, он продолжал отстаивать линию, впервые озвученную в Открытом письме[858]. Не пройдет и полгода после его завершения, и по инициативе Радека, поддержанной Лениным и Троцким, будет сделан следующий шаг вправо. Политика единого рабочего фронта в ее изначальном понимании станет коминтерновским нэпом. Для ее провозглашения в декабре 1921 г. будет избран келейный формат, который быстро пробьет себе дорогу во взаимоотношениях московского руководства и национальных секций Коминтерна.
Так же, как и на Втором конгрессе, на Третьем идейными оппонентами российских большевиков выступили представители левого крыла иностранных компартий. Однако им не хватало харизматичного лидера. Зиновьев, неизменно симпатизировавший левым, ни разу после октября 1917 г. не решался идти наперекор воле вождя. Радек, которого трудно было обвинить в приверженности незыблемым принципам, построил свою карьеру на борьбе с анархо-синдикалистскими уклонами в Коминтерне. Впрочем, делая резкий поворот вправо, последний оставил за бортом тех политических деятелей, кто мог бы всерьез взяться за построение единого рабочего фронта. Докладывая делегатам XI съезда РКП(б) об итогах Третьего конгресса, Зиновьев признал, что в русской делегации имелись «известные разногласия» по отношению к группе Леви, среди ее членов были и те, кто считал, что его еще можно исправить[859]. Этот пассаж был максимумом фронды, которую верный паладин мог позволить по отношению к своему хозяину. Изгнание «левитов» и изоляция их сторонников играли на руку левым догматикам, видевшим в Исполкоме Коминтерна скорее военный штаб, нежели ареопаг единомышленников. С точки зрения Зиновьева, отставки Серрати и Леви «сделали наш Коминтерн более однородным, более цельным, идейно более выдержанным, и дали нам тот Коминтерн, который нам нужен на ту полосу, которая нам предстоит»[860].
Исправление курса КПГ, каким бы жестким оно ни казалось в 1921 г., основывалось на убеждении, а не на принуждении, хотя и это убеждение представлялось политическим оппонентам не слишком убедительным. Герман Вебер и Вернер Ангресс, классики в исследованиях немецкого коммунизма, вслед за Троцким подчеркивают принципиальное отличие между ленинским и сталинским этапом в истории Коминтерна. Однако обсуждение и осуждение мартовской акции 1921 г. показывает, что изначальное доминирование в дискуссии о ней «русских товарищей» исключало последующую эволюцию коммунистического движения в духе европейских традиций. И для большевиков, и для их зарубежных единомышленников это явилось бы возвращением в прошлое, или, используя ленинское выражение, «гальванизацией трупа» Второго Интернационала. Головокружительная динамика первых лет Коминтерна не позволяет в полной мере увидеть ту константу, которая и при Ленине, и после его смерти получит название «большевизации». Так или иначе, «конфликт, расколовший КПГ после мартовской акции и урегулированный на Третьем конгрессе, привел немецкую партию к необратимой потере значительной части своей былой самостоятельности»[861].