В отличие от съездов в Туре и Ливорно, отношения прибывших в страну коминтерновских эмиссаров и нового «постспартаковского» руководства КПГ складывались весьма гармонично. Их объединяла общая установка на доказательство собственной революционности – не столько перед лицом немецких рабочих, сколько пред очами российских большевиков. Идейным фундаментом для скорейшего выхода на авансцену истории, невзирая ни на какие обстоятельства, стала теория наступления, в пользу которой высказалось большинство членов Правления. Речь шла о том, чтобы активное меньшинство увлекло за собой пассивную массу. Уже в ходе революционных боев следовало разбудить классовые инстинкты рабочих, и в ходе вооруженной борьбы воспитать их в коммунистическом духе. Цель оправдывала и средства, и жертвы – любое частное поражение приближало пролетариат к его конечной цели. Фактически это было вольное переложение наполеоновского принципа: «…надо ввязаться в битву, а затем действовать по ситуации». Теория наступления была кодифицирована усилиями Тальгеймера, стремительно выдвинувшегося в число главных партийных теоретиков, и получила благословение его патрона Радека[787].

Последний как будто забыл, что писал полтора года назад об итогах революционных событий в Германии: «Потребовался ряд кровавых уроков, чтобы передовые отряды пролетариата поняли весь вред местных выступлений и вооруженной борьбы против усиливавшейся капиталистической власти. Потребовались Бремен, мартовские беспорядки в Берлине и Мюнхенская катастрофа, чтобы покончить с путчистскими настроениями в первых рядах германского пролетариата»[788]. Однако подобные настроения пускали новые ростки, «детская болезнь левизны» давала опасные рецидивы. КПГ рубежа 1920–1921 гг. напоминала школьника, который тратит всю свою энергию на поиск оправданий после проваленного экзамена. Слияние с независимцами, сделавшее партию массовой, подстегивало ее руководство к самооправданию действием[789].

Подобные настроения совпадали с завышенными надеждами Москвы. Избегая официальных резолюций, в частных беседах с немецкими коммунистами Зиновьев напоминал им о необходимости выполнить свой интернациональный долг. «Всеобщее выступление» в Германии, каким бы ни был его итог, возродит боевой дух российских рабочих, истощенных годами гражданской войны[790]. Значительная часть выделяемых Москвой субсидий тратилась на содержание подпольного аппарата, подготовку партийных боевиков. В Германии курсировали слухи о тайном формировании коммунистами частей немецкой Красной армии, полицейские донесения, готовившиеся в угоду властям, нагнетали страх перед «красной угрозой». Партийные аппаратчики не отставали от буржуазной прессы, отправляя в ИККИ бодрые отчеты о росте числа и оснащенности пролетарских отрядов.

Хроника последующих событий детально представлена в научной литературе, авторы которой опираются на известную брошюру Пауля Леви, раскрывшего всю кухню принимавшихся решений[791]. Сразу по приезде в Берлин Бела Кун узнал об отставке пятерых членов Правления, что облегчило ему «инструктирование» новичков в нужном ему духе[792]. Важную часть работы выполнили неофициальные письма Радека, обращенные не к Правлению КПГ в целом, а к представителям его левого крыла – Брандлеру и Тальгеймеру[793]. Во время встречи с Паулем Леви Кун нарисовал картину истекающей кровью России, спасти которую смогут только революционные выступления на Западе. Аргументы бывшего председателя КПГ о том, что их поражение будет самым серьезным ударом по диктатуре большевиков, надолго оставив ее одну во враждебном окружении, не оказали на венгерского коммуниста никакого влияния[794].

В беседе с Цеткин, состоявшейся в начале марта, Кун рассуждал об абстрактном рабочем классе, потенциал которого одинаков везде и всюду. Его собеседница видела ситуацию совершенно иначе. Имея в виду Россию, она утверждала, что «в странах, где молодой пролетариат является тонкой прослойкой без исторической традиции, идеологически и организационно сплоченному, как правило, дисциплинированному меньшинству легче и быстрее повести за собой пролетарские массы. Совершенно иначе выглядит ситуация в странах с многочисленным старым пролетариатом, у которого в голове более чем достаточно буржуазных представлений, а также десятилетия политического образования и традиций»[795]. Во втором случае речь шла о послевоенной Германии.

Согласно воспоминаниям Якова Рейха, Кун приехал в Германию без четкого мандата от Исполкома Коминтерна, получив своего рода устный carte blanche от Зиновьева. На свой страх и риск он потребовал от Эберлейна, чтобы тот устроил ряд провокаций и взрывов в бюро местных организаций КПГ, чтобы таким образом разбудить революционную энергию рядовых членов партии. При этом «склонности к авантюрам у недавних независимых было больше, чем у старых спартаковцев… Когда в ЦК кто-нибудь говорил об оружии, это был бывший независимец»[796]. Впоследствии самые пламенные сторонники теории наступления утверждали, что были буквально заворожены уговорами Бела Куна. «Но это не означает, что мартовская акция прямо или опосредовано была следствием приказа Исполкома… Мы ничего не предприняли бы в силу давления извне»[797].

Выступая на Х съезде РКП(б) 16 марта 1921 г., Зиновьев уклонился от представления делегатам реального положения дел в КПГ, назвав происходившее там «небольшим кризисом», связанным с тем, что ее бывший лидер Пауль Леви показал свое истинное лицо[798]. Если бы доклад состоялся днем позже, председатель ИККИ говорил бы уже о начале новой революции в Германии. 17 марта в ответ на волну диких забастовок и самовольный захват рабочими оружия и взрывчатки на предприятиях Мансфельдского промышленного района обер-президент прусской провинции Саксония Отто Герзинг нанес превентивный удар, распорядившись ввести туда полицию безопасности. И без того наскоро подготовленный план вооруженного восстания, намеченного на последние дни марта, был разрушен. На следующий день «Роте Фане» вышла с призывом к немедленному вооружению рабочих. «Победу обеспечит только оружие, которое контрреволюция не выпустит из своих рук… Каждый рабочий должен наплевать на закон и добывать оружие там, где только возможно».

В Центральной Германии начались разрозненные бои и стихийные столкновения. Наиболее ожесточенными они были на химических заводах «Лейна», где из 22 тыс. работающих 2,5 тыс. являлись членами компартии. Более ста рабочих и несколько полицейских погибло в боях, тысячи их активных участников были арестованы. Пропаганда классовой ненависти, слухи о расстрелах на месте и пытках делали свое дело: наряду с отрядами рабочей самообороны появились группы партизан-террористов, нападавшие на полицейские колонны, взрывавшие административные здания и железнодорожные пути. Чудом была спасена от уничтожения колонна Победы в центре Берлина: полиция обнаружила закладку с динамитом, но бикфордов шнур отсырел и огонь до нее не добрался. Одним из бунтарей такого типа, который берет свое начало еще с Робин Гуда, был Макс Гельц, схваченный полицией, приговоренный к 15 годам каторжных работ и после амнистии 1928 г. эмигрировавший в СССР[799].

Эскалация насилия в Центральной Германии не контролировалась ни коминтерновскими эмиссарами, ни берлинским руководством партии. В ходе боев плечом к плечу сражались рядовые члены ОКПГ и КРПГ, причем последняя торжествовала: «…официальные коммунисты сражаются под нашими лозунгами». Лишь после Пасхи, пришедшейся на 27 марта, когда судьба мартовской акции уже была предрешена, Правление ОКПГ выдвинуло лозунг всеобщей стачки, однако в праздничные дни он не нашел заметного отклика. Последние отряды рабочих сложили оружие лишь в начале апреля. Репрессии коснулись не только непосредственных участников вооруженных столкновений с полицией (помимо Мансфельдского региона локальные стычки были в Руре и Гамбурге).

Был арестован и приговорен к 5-летнему заключению сопредседатель ОКПГ Генрих Брандлер[800]. Компартия была объявлена вне закона, за последующий год произошло почти двукратное падение ее численности[801]. Инертную партийную массу, не говоря уже о кадровых рабочих социал-демократической ориентации, бессмысленное выступление так и не смогло разогреть. Для них все более привлекательной оказывалась перспектива постепенных социальных реформ, которую отстаивали лидеры СДПГ, действовавшие по принципу «лучше меньше, да лучше».

Реальное положение дел было известно в Москве не только из писем ушедших в отставку членов Правления КПГ Ленину. Помимо коминтерновских, существовали и наркоминдельские каналы информации, дававшие нелицеприятную картину произошедшего. Сотрудник НКИД Михальский сообщал Чичерину из Берлина, что никакого социально-политического кризиса в стране нет, «ничем не подготовленный переход коммунистической прессы от вполне спокойного тона к призыву завоевания власти сбил массы с толку». Лозунг повис в воздухе, породив нелепые нападения на общественные здания и прочие провокации. «Расчет компартии спровоцировать правых на авантюру и тем вызвать всеобщий отпор пролетариата наподобие капповских дней кажется мне необоснованным»[802].

Руководство Коминтерна оказалось в сложной ситуации. Разгром очередной попытки немецких коммунистов довести классовую конфронтацию до точки кипения был налицо, но брать за него ответственность никому не хотелось. Советская пресса продолжала превозносить решимость германского пролетариата взять власть в свои руки, что было крайне важно для того, чтобы сохранить идеологическую легитимацию большевиков в момент перевода Советской России на рельсы нэпа. Если первоначально речь шла лишь о всеобщей забастовке в прусской Саксонии, то с конца марта пресса стала сообщать о вооруженном восстании по всей стране[803].

Мартовская акция КПГ так и вошла бы в историю Коминтерна в мажорно-героической тональности, если бы не Пауль Леви, устранение которого из партийного руководства рассматривалось ее организаторами как важное условие успеха. После первых сообщений о вооруженных боях в Центральной Германии Леви вернулся из Вены в Берлин, без труда собрал через своих единомышленников необходимую информацию и изложил ее 29 марта в письме Ленину[804]. Не последнюю роль в критическом настрое письма сыграли амбиции проигравшего партийного лидера. Но сводить этот настрой к личным обидам было бы неверно. При всем своем эгоцентризме Леви воспринимал компартию как собственное детище, он на протяжении всего ее существования стремился избавить ее от левацкого путчизма, и лучше любого другого понимал, насколько трагичен оказался случившийся рецидив.

Первые строки письма звучали воплем Кассандры: «…я могу с уверенностью сказать, что при продолжении политики нынешнего руководства Коммунистическая партия Германии потерпит полный крах в течение ближайшего полугода»[805]. Леви отстаивал умеренную тактику Открытого письма, которая сосредоточилась на борьбе за частичные требования трудящихся и пропагандировала установление союза с Советской Россией. Новое руководство отбросило партию на два года назад, заставив пролетарские массы занять по отношению к коммунистам враждебную позицию. Леви избегал каких-либо деталей о ходе мартовской акции, очевидно, не доверяя курьерской почте. В заключение он призвал Ленина вмешаться и изменить «роковой курс» нынешней КПГ, пообещав не предпринимать никаких шагов против линии Коминтерна, за исключением публикации брошюры, в которой он изложит свой собственный взгляд на произошедшие события[806].

Леви был не одинок. На пленуме ЦК КПГ, состоявшемся 7–8 апреля 1921 г., Клара Цеткин назвала их «срывом в бакунинский, то есть анархический путчизм»[807]. Предложенная ею резолюция, осуждавшая мартовскую акцию, была провалена. После прочтения рукописи брошюры Леви (назвав ее «блестящей») Цеткин продолжала свои попытки удержать его в орбите компартии, прося отложить на время в сторону личные счеты. В конечном счете, писала она, всю ответственность за произошедшее «несут не немцы, а эмиссары ИККИ»[808]. Ленин отреагировал на письма Цеткин и Леви 16 апреля, признав, что из-за съезда и кронштадтского восстания не имел возможности детально вникнуть в положение дел в немецкой компартии. Его предложение вынести вопрос на обсуждение предстоявшего конгресса выглядело как затягивание времени, но в главном Ленин был непреклонен: выход пятерки из Правления КПГ был «самой большой ошибкой», и она вызвала его недоумение и возмущение[809].

Наиболее подробно Цеткин изложила свою позицию в письме, которое Ленин не успел получить к дате отправки своего ответа. Соблюдая необходимый пиетет и дистанцию, она писала вождю большевиков о том, что посланцы Коминтерна видят ситуацию в Германии через перевернутые очки, соединяя в своих донесениях абстрактный марксизм с некритическим пересказом внутрипартийных интриг. «Вместо того, чтобы расчистить, укрепить и наполнить революционной энергией партийную жизнь, они ее разрушают, отравляют и коррумпируют»[810]. Из тактических соображений Цеткин не стала акцентировать внимание Ленина на ошибках ИККИ, обратив острие своей критики против Правления КПГ. Попытки последнего представить дело таким образом, что Леви сумел единолично развалить целую партию, кампания клеветы, направленная против него, уводят коммунистов в сторону от понимания сути дела.

Все красноречие Клары Цеткин, ее готовность поручиться за то, что в КПГ нет «правого крыла», а есть путчисты, выдающие себя за левых, не могли изменить настроений в Москве.

Ленин, несмотря на всю свою занятость, должен был знать, что Исполком Коминтерна давно уже вынес свое решение. На заседании 4 апреля 1921 г. главными обвиняемыми оказались не отцы и вдохновители мартовской акции, а пятеро членов Правления, высказавших свое несогласие с радикальным поворотом партийного курса влево и принятием теории наступления («адвокат, рабочий и старушка», как уничижительно отозвался о них польский член ИККИ Валецкий[811]). «Перед нами случай, где стоят одной ногой в Третьем, а другой в Двухсполовинном Интернационале», – утверждал Зиновьев. По его мнению, правое крыло в КПГ должно быть немедленно искоренено, в противном случае «известные симптомы ненормальных заболеваний» перекинутся на остальные секции Коминтерна[812].

Радеку пришлось выступать в роли кающегося грешника, проглядевшего скрытый оппортунизм Пауля Леви. «Я сказал себе: моя обязанность удержать его и бросить только тогда, когда он станет действовать против нас». Этот момент настал. «Плохая услуга германской партии, если мы не укажем ей на существование правого крыла». Представлявший на заседании ИККИ германскую компартию Курт Гейер не остался в долгу, заявив, что речь идет не о скрытых оппортунистах, а о старых и проверенных кадрах, которые неоднократно выступали против путчистских настроений, видя в них путь в тупик. «Хотя тт. Радека и Зиновьева трудно заподозрить в любви к сектантской партии, однако та борьба, которую они ведут против мнимого правого крыла, должна неизбежно повести к развитию сектантства»[813]. Проект немецкой делегации, предлагавший отложить решение вопроса до созыва Третьего конгресса, был отклонен, несмотря на то что входивший в нее Отто Брасс (один из пятерки, подавшей в отставку), ссылаясь на свою встречу с Лениным, заявил, что именно таким было пожелание вождя РКП(б)[814].

Исполком поручил Радеку и представителям КПГ подготовить специальное письмо членам партии, чтобы разъяснить им позицию Москвы. В комиссии, заседавшей весь следующий день, идея осуждения «правого крыла», способного вызвать внутрипартийный раскол, была отвергнута. Воззвание ИККИ «К революционным рабочим Германии», датированное 6 апреля, превозносило мужественную борьбу участников мартовской акции: «Первый раз после январских и мартовских дней 1919 г. революционные пролетарии Германии вступили в борьбу против капиталистического правительства не только для того, чтобы получить от него кусочек хлеба, не только для того, чтобы выразить протест против свирепствования белых банд, но желая подготовить конец господству германских эксплуататоров»[815]. Вслед за словами поддержки Исполком Коминтерна отправил немецким коммунистам внеочередную финансовую субсидию в 10 млн марок[816].

Не получив поддержки на пленуме ЦК КПГ 7–8 апреля (проект резолюции, внесенный Кларой Цеткин, набрал 6 голосов против 43 при трех воздержавшихся), Леви прибегнул к крайнему средству, о котором он предупреждал Ленина. 13 апреля из печати вышла его брошюра «Против путчизма», где уже без всякой дипломатии он выразил свой подход к «играм с восстанием», на которые пошло руководство КПГ под давлением московских эмиссаров. Призыв брать оружие, где только можно, и сражаться с превосходящими силами полиции обрек сотни пролетариев на верную гибель. Ставка на провокации, на безработных и люмпенские элементы, которые избивали рабочих, не желавших присоединиться к стачке, недопустима, подчеркивал Леви. «Коммунисты объявили войну пролетариату. Тому, кто подобно Бакунину считает, что кнут или динамит могут подтолкнуть рабочих к активным действиям, не место в коммунистической партии»[817].

В последнем разделе брошюры, специально посвященном отношениям ИККИ и руководства КПГ, Леви бросил обвинение Исполкому в целом, назвав порочной практику посылки тайных агентов, которые «никогда не работают вместе с нами, всегда действуют за нашей спиной и зачастую против партийного руководства той или иной страны. Им верят в Москве, а другим нет». Карая и милуя на основе непроверенных данных, «Исполком превращается в чрезвычайку, действующую за пределами России… Нынешнее состояние дел, быть может, нормально для Интернационала сект, но неприемлемо для Интернационала массовых партий»[818]. Обвинения не только в адрес немецких коммунистов, но и считавшихся непогрешимыми «русских товарищей» были восприняты в руководстве КПГ как пересечение красной черты и глумление над памятью погибших участников мартовской акции. Сразу же после появления своей брошюры Леви был исключен из КПГ с формулировкой «за грубое нарушение партийной дисциплины»[819]. Заявление о солидарности с его позицией на следующий день подали Клара Цеткин и еще семь видных функционеров. Их требование о рассмотрении дела Леви на внеочередном съезде КПГ было отвергнуто Правлением.

Оставшимся в партийном руководстве соратникам Леви пришлось искать компромисс между верностью своему вчерашнему лидеру и соблюдением партийной дисциплины. Курт Гейер отказался работать в Исполкоме Коминтерна и 7 апреля выехал в Берлин. В роли представителя КПГ при ИККИ его сменил Вильгельм Кенен, которому еще предстояло освоить правила коминтерновского этикета[820]. Клара Цеткин продолжала защищать своего протеже, несмотря на запрет печататься в партийной прессе[821]. В начале июня она вместе с сыном отправилась в Москву, надеясь на то, что ее авторитет сможет изменить настроение лидеров РКП(б) и Коминтерна.

Уход Леви обострил тональность дискуссий по германскому вопросу в Москве. 29 апреля 1921 в ИККИ было продолжено обсуждение мартовской акции. Главный доклад делал Карл Радек, утверждавший, что выступление немецких пролетариев было спонтанным ответом на наступление буржуазии, оно застало врасплох не только КПГ, но и руководство Коминтерна. У нас не было выбора, утверждал докладчик: выжидательная тактика привела бы к тому, что из компартии ушли бы самые лучшие, самые активные элементы. Лозунг всеобщей стачки в ответ на провокацию Герзинга был правильным, но поскольку СДПГ и НСДПГ его не поддержали, это оружие осталось невостребованным[822]. Руководство КПГ допустило ряд ошибок, продолжал Радек, позволив втянуть себя в борьбу на заведомо невыгодных позициях. Сказалась слабость военной организации, а также саботаж со стороны «левитов». Назвав мартовскую акцию путчем, Леви выступил в роли предателя, и с ним отныне предстоит беспощадная борьба. Предложение дать Леви возможность выступить в свою защиту на предстоящем конгрессе даже не было поставлено на голосование. Доводы представлявшего КПГ Пауля Шольце о том, что тактика Открытого письма была бы более полезной для сохранения революционной перспективы, также остались гласом вопиющего в пустыне. Итог дискуссии с заранее предрешенным финалом подвел Зиновьев: «Мартовские бои были тяжелым уроком для нас – нелегким шагом. Но шагом вперед!»[823]

Стремясь отвести удар от себя, Радек в течение нескольких дней написал объемистую брошюру против Леви, послесловие к которой было датировано 1 мая 1921 г. История его ренегатства описывалась в том же самом духе, в котором будет развиваться сталинская идеология «показательных процессов»: враг партии – враг изначально, он лишь долгое время маскируется, скрывает свою личину. Леви втерся в доверие к Розе Люксембург, оказался ни к чему не способным нытиком, многократно просился в отставку и саботировал решения Коминтерна. Единственный упрек, который Радек адресовал самому себе, – он не сразу разглядел, что имеет дело с «политическим резонером, а не революционным борцом». Брошюра завершалась недвусмысленным ультиматумом в адрес тех партийных функционеров, кто скрытно или явно поддерживал свергнутого вождя: в Германии «для партии левых независимцев или правых коммунистов уже не осталось места»[824].

Публичное покаяние Радека, вызвавшее возмущение Цеткин[825], вписывалось в общую тональность оценок Москвы. Троцкий посчитал, что выступление Леви «искажает всю политическую перспективу и вносит элементы деморализации в коммунистическую партию»[826]. Бела Кун выстраивал собственную интригу, написав Ленину из Берлина о том, что в «в кругу германских партбюрократов циркулируют сейчас слухи, будто Вы высказались против тактики германского ЦК, за Леви и Цеткину»[827]. Кун признал, что подталкивая и первого, и вторую к наступательным действиям, он в качестве аргумента ссылался на бедственное положение Советской России. Однако это признание скорее добавляло авторитета венгерскому коммунисту, тем более что берлинская «склока» позволяла Ленину выступить в роли объективного арбитра, собрав предварительно полную информацию о поведении каждой из сторон.

4 мая 1921 г. Леви в последний раз выступил на пленуме ЦК ОКПГ с изложением своей позиции[828]. Партийных лидеров, солидарных с ним, меньше всего заботил вопрос о создании новой партии или о собственном месте в истории. Возглавляемые Кларой Цеткин, они в очередной раз попытались урегулировать внутрипартийный конфликт. Но традиции Второго Интернационала, которому неоднократно приходилось мирить большевиков и меньшевиков, уже не срабатывали. В Коминтерне изначально господствовала логика, выработанная историей большевизма, – логика абсолютного подчинения и обращения в свою веру политических оппонентов, которым в противном случае навязывалась беспощадная борьба.