Условия приема в Коминтерн, принятые его Вторым конгрессом, являлись реакцией на размежевание внутри социалистических партий Европы. В то время как их левое крыло стремилось сохранить революционный настрой, связывая сохранение капиталистических отношений в своих странах с опасностью новых мировых войн, правые настаивали на том, что гарантией эмансипации рабочего класса является развитие демократических норм, завоевавших себе право на существование в первые послевоенные годы. Если появление центристских партий было следствием роста оппозиционных настроений по отношению к социал-демократам, поддержавшим империалистическую войну, то к росту центробежных тенденций в них самих привела неудачная для рабочего движения динамика послевоенного кризиса.

Вторым по значению фактором, стимулировавшим раскол внутри социалистических партий центристского толка, было отношение к Российской революции, конкретно – вопрос о применимости и целесообразности большевистской стратегии и тактики в условиях развитых европейских стран. Если коммунисты безоговорочно поддерживали и пропагандировали «русский пример», то левые социалисты относились к нему одновременно и заинтересованно, и настороженно. В то время как противники большевиков из «белого» лагеря однозначно видели в нем путь в исторический тупик, оппоненты из социалистических партий рассматривали его с точки зрения соотношения целей и средств.

Признавая воспитательный характер диктатуры, порожденной Гражданской войной и буквально «затаскивающей» Россию в современность, зарубежные социалисты и их российские единомышленники – меньшевики и эсеры – отказывались признавать этот путь движения к общественному прогрессу оптимальным, а тем более единственным. Еще дальше шло правое крыло центристов, ключевой фигурой которого являлся Карл Каутский. В своих работах 1918 г. он доказывал, что большевистская трактовка «диктатуры пролетариата» является не только отходом от ключевых положений марксистской теории, но и предательством лозунгов и целей первого демократического этапа Российской революции.

Однако значительное число социалистов считало спор о средствах достижения ее конечной цели схоластическим и беспредметным. Большевики сделали первый шаг за рамки капитализма, и все остальное в их политической борьбе представлялось не столь важным. Нужно следовать не букве, а духу марксизма, считали европейские левые, готовые безоговорочно влиться в «международное движение социалистических сторонников Октябрьской революции»[712]. При этом они не собирались играть роль подручных большевиков, которые выступали за рубежом в образе Коминтерна. Его поспешное создание и дальнейшее строительство компартий «сверху вниз» привели к тому, что зарубежные коммунисты оказались препятствием на пути примирения социалистических партий Европы и Советской России.

Такая парадоксальная на первый взгляд ситуация сложилась в одной из крупнейших центристских партий – НСДПГ. С одной стороны, ее членом являлся Карл Каутский, обладавший непререкаемым авторитетом ортодоксального марксиста. С другой стороны, многие рядовые члены партии и ее радикальные вожди превозносили «свет с Востока», пытались во всем быть похожими на большевиков. Вопрос об оценке и освоении политического опыта последних неизбежно становился водоразделом между левым и правым крылом НСДПГ.

Первым шагом к ее внутреннему расколу стала национальная конференция, состоявшаяся в Берлине 9-10 сентября 1919 г. Левые в лице своих лидеров Вальтера Штеккера и Курта Гейера настаивали на скорейшем присоединении к Коминтерну, чтобы вернуть Германию на революционные рельсы. От имени правых им оппонировал Гильфердинг, по-своему разыгрывая русскую карту: «Слаборазвитый Восток не может диктовать развитому Западу свои методы, а Ленин и большевики ведут речь именно об этом». «Мы не можем привязывать мощный корабль нашей партии к тонущей лодке большевиков»[713]. Словесные дуэли не привели к победе той или иной точки зрения, решение было доверено делегатам предстоявшего съезда.

Лейпцигский съезд НСДПГ (30 ноября – 6 декабря 1919 г.) совершил принципиальный поворот влево, что нашло свое выражение в новой программе действий, которая оперировала терминами революционного марксизма (диктатура пролетариата, гражданская война). Правым лидерам пришлось лавировать, уступая боевым настроениям однопартийцев, разочарованных итогами закончившейся революции. Но и в левизне их оппонентов было немало партийного эгоизма. «Выступая за присоединение к Коммунистическому Интернационалу, руководство левого крыла НСДПГ искало союзника не в лице КПГ, которую оно рассматривало в качестве величины, которой можно пренебречь, а в лице Советского правительства»[714].

Соломоново решение предложил Георг Ледебур: окончательно разорвать отношения со Вторым Интернационалом, запятнавшим себя соглашательством в годы мировой войны, но не принимать резолюции о немедленном присоединении к Третьему. Съезд поручил новому составу Правления НСДПГ начать переговоры о вступлении в Коминтерн. Его представители встречались с Радеком, все еще находившимся в берлинской тюрьме, и по его совету обратились 15 декабря 1919 г. в ИККИ с просьбой о переговорах и предложением провести международную конференцию с максимально широким участием левых революционных организаций[715].

В Москве это расценили как покушение на собственную монополию – в мире может быть один-единственный настоящий Интернационал, и он уже начал свою деятельность. 20 января 1920 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение направить независимцам официальный ответ от имени ИККИ, взяв за основу проект, подготовленный Лениным[716]. В нем были сформулированы основные претензии к центристским партиям Европы и выражалась надежда, что революционно настроенные рабочие «поправят» своих вождей. Параллельно Зиновьев подготовил свой собственный проект ответа, в котором содержалась такая фраза: «В интересах успеха международной пролетарской борьбы нельзя допустить, чтобы под каким бы то ни было предлогом и где бы то ни было создано было еще одно новое промежуточное объединение рабочих, которое на деле не могло бы быть революционным»[717].

5 февраля Исполком Коминтерна одобрил «Обращение ко всем немецким рабочим, ЦК КПГ и ЦК НСДПГ», подготовленное Лениным, Зиновьевым и Бухариным. Выдержанное в крайне полемическом тоне, оно звучало вызовом руководству партии независимцев, которое получило в свой адрес полный набор обвинений, ранее адресовавшихся социал-демократам большинства. Вопреки очевидным фактам в обращении утверждалось, что лидеры НСДПГ «поддерживали предательскую линию защиты отечества, отрицали необходимость подпольной организации и страшились одной мысли о гражданской войне». Особо подчеркивался пункт о неприятии ими лозунга советской власти, высмеивался план Гильфердинга о соединении в государственном устройстве страны Советов и парламентаризма. Хотя лидеры независимцев получили приглашение прибыть в Москву для прямых переговоров, обращение ИККИ заканчивалось выражением твердой надежды на то, что «растущая революционная сознательность пролетарских масс очистит ряды вождей НСДПГ… и в конце концов организует ее лучшие элементы под общим знаменем Коммунистического Интернационала»[718].

Оскорбленное подобным тоном полемики, Правление НСДПГ отказалось публиковать этот документ в партийной прессе и не удостоило ИККИ даже формальным ответом. В последующей переписке оно попыталось выработать предварительные условия дискуссии с Москвой, признав недопустимым подталкивать раскол партии извне и навязывать тактическую линию большевиков в качестве неоспоримого образца: «Нельзя по шаблону переносить специфически русские условия на другие страны»[719]. Дипломатические формулировки не могли скрыть глубоких разногласий в оценке перспектив рабочего движения. Независимцы видели в будущем Интернационале координационный центр национальных партий и отказывались от модели «всемирной партии». «Германский пролетариат не выиграет от того, что вместо объективного опыта русской революции ему предпишут для руководства застывшие формулы и схематические шаблоны, игнорирующие иное содержание социальных переворотов в других странах. Подобный образ действий не только затруднил бы объединение всех партий, стоящих на почве пролетарской диктатуры и осуществления социализма; он скрывает в себе опасность того, что развитие в отдельных странах будет задержано принятием чужих шаблонов и предписаний»[720]. Коминтерн не остался в долгу, вновь обратившись напрямую к местным организациям и членам НСДПГ, предложив им самостоятельно направить на Второй конгресс собственных представителей[721].

Накануне конгресса состоялась встреча близкого к независимцам писателя Вильгельма Герцога с Лениным, в ходе которой тот задал своему собеседнику риторический вопрос: «Лучше ли независимцы Эберта, Шейдемана и Носке?» Очевидно, вождю большевиков, убежденному в том, что он знает верный ответ, нужны были дополнительные аргументы для его обоснования. Ленин продолжал беседу, погрузившись в мечты: если бы я сейчас мог отправиться в Берлин, я бы обратился к рабочим через головы вождей независимцев[722]. Это звучало как прямой призыв к Герцогу взять на себя инициативу приведения его партии под руку Коминтерна.

Интенсивный период уговоров и отговорок закончился к моменту начала работы Второго конгресса. В Петроград, точно к его торжественному открытию, прибыла делегация НСДПГ, в состав которой поровну входили представители ее правого (Артур Криспин и Вильгельм Дитман) и левого крыла (Вальтер Штеккер и Эрнст Деймиг). Независимцы прибыли в Россию на том же пароходе, что и делегации компартий ряда стран, в том числе и немецкой. Дитман вспоминал в своих мемуарах, что отношения между конкурентами во время поездки, которая продолжалась несколько дней, были достаточно мирными и даже дружественными.

Сразу же после переезда делегатов конгресса из Петрограда в Москву состоялась встреча лидеров РКП(б) и Коминтерна с представителями НСДПГ. О ее значении свидетельствует тот факт, что проходила она в Кремле, в комнате заседаний Совнаркома, и Ленин принимал в ней самое активное участие[723]. Независимцы заявили, что готовы к союзу Берлина и Москвы, но не потерпят навязывания им политической линии Коминтерна. Криспин подтвердил стремление партии к единству левых сил, однако для его достижения следует пройти еще долгий путь. Парируя обвинения в соглашательстве и оппортунизме, Дитман обратился к присутствующим со следующей тирадой: «…если мы будем подходить к вам с такими же мерками, как и вы к нам, то я могу вам сказать: нет в мировой истории больших оппортунистов, нежели Ленин и его товарищи»[724]. Очевидно, что представители левого крыла НСДПГ выступали на встрече в противоположной тональности.

В ходе дебатов на конгрессе вопрос о перспективах вступления партии в Коминтерн поднимался неоднократно. Позицию левых огласил голландский делегат Давид Вайнкоп, заявивший, что партии соглашателей нечего делать в революционном Интернационале. Рядовых независимцев был вынужден взять под защиту не только Радек, но и Зиновьев. Последний иронически спросил, сколько раз сам Вайнкоп сидел в тюрьме, где продолжают находиться 10 тыс. членов НСДПГ. Из тактических соображений Дитман и Криспин в своих выступлениях на конгрессе не шли на конфронтацию, уклоняясь от нападок и упреков со стороны оппонентов. Отдавая должное значению Российской революции и заслугам большевиков, они делали ставку на выигрыш времени, считая, что смена ситуации в европейских странах неизбежно поставит перед рабочими партиями вопрос о восстановлении организационного единства. Их попытка представить иной образ истории социалистического движения («не смотрите же на вещи так легко и не думайте, что какие-то вожди предали дело и что будто поэтому оно потерпело крах») и иное видение революционных перспектив («я считаю возникновение московского Интернационала преждевременным»)[725] наткнулись на непонимание и даже возмущение радикально настроенных делегатов конгресса.

Главным раздражителем для противников скорейшего вхождения в Коминтерн было «21 условие». Из комиссии по редактированию этого документа были выведены члены делегации НСДПГ, к моменту завершения конгресса в ней самой произошел раскол. Штеккер и Деймиг настаивали на немедленном принятии условий, а их оппоненты дипломатично отсутствовали при окончательном голосовании[726]. Последние не теряли времени даром. Конгресс продолжался более двух недель, и за эти дни они познакомились с повседневной жизнью Москвы, которая произвела на них удручающее впечатление. Криспин и Дитман посетили московское бюро меньшевиков-интернационалистов, где их собеседники подтвердили самые печальные прогнозы развития ситуации в Советской России. Поездка на машиностроительный завод в Коломне, организованная дипломатом Густавом Хильгером, обернулась участием в стихийном митинге немецких рабочих-эмигрантов, жаловавшихся на полную неразбериху в производственном процессе и требовавших от заводоуправления скорейшего возвращения домой[727].

Вопрос о присоединении НСДПГ к Коминтерну, обсуждавшийся на втором заседании ИККИ нового созыва 9 августа 1920 г. в присутствии четырех независимцев, фактически стал первым опытом практической реализации «21 условия». В ходе дискуссии Дитман заявил, что «к концу конгресса вопрос об условиях приема был поставлен в такой острой форме, что я сомневаюсь, сможет ли наша партия дать свое согласие на эти условия в такой постановке»[728]. Криспин назвал неприемлемым подобный метод ведения идейных дискуссий, включавший в себя обращение к членам НСДПГ, минуя ее руководство. Представители РКП(б) на заседании выступали максимально напористо и жестко. «Бывают обстоятельства, когда раскол оказывается абсолютно неизбежным», подчеркнул Зиновьев, ему ассистировали Бухарин («терпимость в области теории для нас столь же невозможна, как и в области политической борьбы») и Радек («мы обязаны подготовить рабочий класс к гражданской войне, так как мы сознаем, что другого пути к социализму нет»)[729].

По возвращении в Германию Дитман и Криспин опубликовали в партийной печати свои впечатления о поездке в Москву, где уже без обиняков изложили свою позицию. Речь шла не столько о Коминтерне, сколько о Советской России, где сформировалась «диктатура над пролетариатом», а ростки рабочего самоуправления были задушены партией, вернувшей страну к «красному самодержавию». Это спровоцировало очередную серию взаимных обвинений. В своей брошюре «Маски сброшены» Радек заявил, что лакеи мирового капитала, каковыми являются лидеры НСДПГ, предстали перед рабочим классом Германии во всей своей неприглядной наготе[730].

Его поддержала Клара Цеткин, прибывшая в Москву в сентябре 1920 г. Едва вступив на «святую землю, политую кровью российских пролетариев», она объявила публикации Дитмана и Криспина откровенной ложью, которая льет воду на мельницу различных антибольшевистских лиг. Правые независимцы не понимают, что Третий Интернационал должен быть не копией и продолжением, а антиподом и отрицанием Второго. Он должен покончить с автономией отдельных партий в рамках последнего. Железная дисциплина в его рядах является «практической необходимостью борьбы», а отнюдь не тяжелыми кандалами, утверждала Цеткин, усугубляя свой пафосный стиль стихотворными цитатами из классиков немецкой литературы[731].

Жаркая полемика не изменила доминирующих настроений массовой базы НСДПГ – большинство членов партии продолжало стоять за вступление в Третий Интернационал.

Виктор Копп, который, как и Густав Хильгер, был полуофициальным представителем своей страны в условиях отсутствия советско-германских дипломатических отношений, сообщал 16 сентября 1920 г. наркому Чичерину о том, что решения Второго конгресса «служат могучим ферментом, разлагающим рыхлую в организационном отношении и политически туманно ориентированную партию независимых». Только после ее окончательного краха «произойдет кристаллизация передовых элементов германского рабочего класса вокруг коммунистического ядра»[732].

Исполком Коминтерна и после завершения конгресса продолжал рассылать обращения, адресованные рядовым членам НСДПГ и разоблачавшие «ложь о русской диктатуре». «Представители Российской Коммунистической Партии не раз заявляли, что они первые будут рады, когда удастся перенести Исполнительный Комитет в Берлин или в Париж, или в какой-либо другой крупнейший центр. И как только победа рабочего класса позволит это сделать, несомненно, этот вопрос будет поставлен на очередь»[733]. В ход была пущена артиллерия самого крупного калибра. 24 сентября в советских газетах появилось открытое письмо Ленина к немецким и французским рабочим, призванное побудить их к вступлению в Коминтерн на условиях последнего. Вопреки очевидным фактам автор утверждал, что раздающиеся со страниц буржуазной прессы «крики о „диктаторстве“ Москвы и т. п. – простой отвод глаз. На самом деле в Исполнительном Комитете Коммунистического Интернационала двадцать членов, из них только пять членов Российской коммунистической партии. Все речи о „диктаторстве“ и т. п. – самообман или обман рабочих», нацеленный на то, чтобы удержать их в орбите влияния соглашателей[734]. На втором году существования Коминтерна в этом еще можно было убедить как большинство советских рабочих, так и определенную часть их зарубежных братьев по классу.

Центробежные процессы в НСДПГ прогрессировали и без прямого воздействия Москвы. Партия все больше теряла внутреннюю устойчивость, ее руководящие органы принимали противоречившие друг другу резолюции. На рейхсконференции НСДПГ (1–3 сентября 1920 г.) условия Коминтерна были отвергнуты, однако при выборах делегатов на партийный съезд 58 % голосов получили сторонники немедленного объединения с коммунистами. Без сомнения, это было решение о том, «быть или не быть» третьей рабочей партии в Германии[735]. Поскольку делегаты, согласно модусу выборов, получали императивный мандат, вопрос можно было считать предрешенным, какие бы речи ни произносились на предстоявшем партийном форуме. Стремясь придать ему максимально открытый характер, Правление пригласило на него «русских товарищей», олицетворявших собой как сам большевистский режим, так и ряды его противников.

На сентябрьском пленуме ЦК РКП(б) обсуждался вопрос о том, кто же выступит на съезде от лица первых. В Германию просились и Бухарин, и Зиновьев, оба яркие полемисты, прекрасно владевшие немецким языком. Участник пленума записывал в своем дневнике, что все отдавали себе отчет в рискованности такого предприятия. «Бухарин предлагал послать его в Германию. Зиновьев предлагал себя. Конкуренция по вопросу о том, кому сидеть в Моабите или быть подстреленным из-за угла прусским юнкером, кончилась вничью. Решили ввиду трудного положения республики никого не посылать… Пусть независимые расколются без участия „агентов Ленина“»[736]. Позже принятое решение было пересмотрено в рабочем порядке. На съезд НСДПГ в Галле (12–17 октября 1920 г.), отправился Зиновьев, причем он поехал туда легально, получив все необходимые разрешения от германских властей[737]. На пути из порта Штеттин до места проведения съезда в целях охраны его сопровождали представители КПГ и НСДПГ, причем каждый из них, не стесняясь попутчика, пытался склонить влиятельного гостя на сторону собственной партии[738].

В своей речи на съезде председатель ИККИ сделал ставку на дискредитацию вождей независимцев и завоевание симпатий простых партийцев. Обращаясь к первым, он заявил: «Я убежден, что большое количество рабочих только потому еще не находится с нами, что вы рассказываете им о „московском кнуте“»[739]. Зиновьев показал себя блестящим оратором, его речь продолжалась четыре с половиной часа и оказала сильное воздействие даже на противников объединения[740]. От имени профсоюзного крыла коммунистического движения выступил Лозовский, позиция противников объединения была изложена в докладах Гильфердинга и Мартова.

Из-за прогрессировавшей болезни последний не смог появиться на съезде, его доклад зачитал Александр Штейн. Доводы лидера РСДРП – социалистической партии, оказавшейся вне закона в Советской России – были менее острыми, но более весомыми, чем у его оппонентов. Мартов отрицал, что в послевоенную эпоху рабочее движение оказалось расколотым на революционный социализм и реформизм. Реформизм был похоронен уже в годы войны, в то время как его противоположность, «коммунистический большевизм, пытающийся демагогически использовать чувства отчаяния и элементарного, сознанием не освященного возмущения масс, чтобы ускоренным путем прийти к социальному перевороту», несет ответственность за тяжелые поражения пролетариата последних лет[741].

Коминтерн в докладе Мартова выступал не как всемирный союз истинных революционеров, а как «объединение ряда коммунистических партий и сект вокруг русского советского государства… Русское правительство решало и предписывало – остальные прилагали свою подпись». Это не что иное, как новая ипостась самодержавия, ибо «большевистская партия стоит вне контроля международного социализма в своей политике». Сознание коммунистических вождей «развращено всей обстановкой нынешней эпохи, когда широкие дезорганизованные массы жаждут с почти религиозной верой немедленной победы, немедленного конца вековым страданиям»[742]. Мартов не обошелся без библейских аналогий, назвав Ленина московским Искусителем, апостолы которого бродят по миру в поисках новых жертв своего соблазна.

Голосование по главному вопросу съезда в Галле было предопределено связанным мандатом его делегатов. Раскол НСДПГ давно уже стал свершившимся фактом – Зиновьев верно заметил, что здесь «в одном зале сидят две партии». 236 голосов было подано за присоединение к Коминтерну, 156 – против. Победившая фракция приняла название «НСДПГ (левая)», ее сопредседателями были избраны Эрнст Деймиг и Адольф Гофман. Ее противники покинули съезд, продолжив заседать в другом месте. К правому меньшинству примкнули 59 из 81 депутата рейхстага от НСДПГ, оно сохранило за собой старое название, партийную кассу и большинство периодики, включая главную газету «Фрайхайт».

В ходе дебатов на съезде Гильфердинг подчеркнул, что противники диктатуры Москвы сохраняют верность принципиальным требованиям марксизма. Мирный демократический приход рабочего класса к власти невозможен «в такой стране, как Германия, где в головах буржуазии доминируют реакционные представления о насилии как главном средстве обеспечения собственного господства»[743]. Верность меньшинству сохранила треть из 900 тыс. независимцев, причем среди них доминировали старые кадры – большинство из них примкнуло к социал-демократии еще в предвоенные годы. Так и не успев оформиться организационно, «третий путь» европейского рабочего движения, который Мартов назвал революционным социализмом, начал исчезать с исторической арены.

Яркое выступление Зиновьева не осталось без внимания властей Германии. 20 октября министр иностранных дел Симонс заявил на заседании рейхстага, что за такие речи прокурору следует возбудить против него уголовное дело[744]. Чтобы не обострять отношения между двумя странами, которые только что начали налаживаться, было решено как можно скорее выслать лидера Коминтерна из страны, а до того посадить его под домашний арест. Вернувшись в Москву, Зиновьев в очередной раз продемонстрировал, что большевистское руководство живет героикой собственного прошлого, рассматривая свой путь к власти в качестве всеобщего канона. Съезд в Галле выглядел для него как сюжет из ранней партийной истории – «как живо все это напоминает наш раскол с меньшевиками»[745].

Еще одной новацией, навеянной немецкими впечатлениями, стало понятие «рабочих-кулаков», которые в Германии развращены жизнью в достатке, доступом к теплым местечкам в профсоюзных и партийных структурах, и никак не желают подниматься на «последний и решительный бой». Настроения этого городского кулачества как раз и отражали, по мнению Зиновьева, лидеры независимцев, оказавшиеся в роли «подколодной змеи», которую рано или поздно раздавит рабочий класс[746]. Делая официальный отчет на заседании ИККИ, его председатель подчеркнул значение принятых на конгрессе условий приема в Коминтерн: «Это порошок против насекомых, который выведет из партии всех оппортунистов», «порой кажется, что необходимо 221 условие»[747]. Читая подобные сентенции, руководители немецкой компартии сгорали от стыда, но не решались подвергать сомнению зиновьевский авторитет[748].

Слияние двух партий было завершено на объединительном съезде, который состоялся в начале декабря в Берлине. 349 делегатов представляли НСДПГ, 136 – КПГ. Сопредседателями Объединенной Коммунистической партии Германии (ОКПГ) стали Пауль Леви и Эрнст Деймиг, в Правление и Секретариат вошло больше независимцев, чем коммунистов. Формально ОКПГ выглядела как новое партийное образование, хотя ни для кого не являлись секретом ни характер, ни последствия такого шага. Принятый на объединительном съезде устав партии в полной мере отвечал принципам «демократического централизма» в том виде, в каком они понимались лидерами большевизма. Политические решения также соответствовали духу и букве Второго конгресса Коминтерна. Манифест съезда «К немецкому и международному пролетариату» был написан Карлом Радеком, который в те дни нелегально находился в германской столице. Как отмечает биограф Радека, этот документ содержал в себе явную «антилевитскую» составляющую, которая была призвана удержать в партийной орбите левацки настроенную часть коммунистов[749].

Сращивание двух партийных аппаратов оказалось более длительным и сложным процессом. О разнице в менталитетах бывших спартаковцев и независимцев подробно рассказывает в своих мемуарах Пауль Фрелих, идеализируя первых и подчеркивая недостатки вторых. Так, в НСДПГ существовала настоящая пропасть между политическими референтами и техническими сотрудниками, последние долго не могли привыкнуть к тому, что высшее начальство обращалось к ним, используя слово «товарищ». Ввиду того что независимцы имели совершенно другие представления о достойной жизни, в объединенной партии сразу же вдвое было повышено жалованье всем функционерам. В манускрипте, написанном в конце 1930-х г г. и опубликованном только в 2013 г., автор вычеркнул предложение, завершавшее его мысль: «Все это было возможно только за счет больших субсидий из Москвы»[750].

Сразу же после завершения съезда члены Правления бывшей КПГ и руководители ее региональных организаций провели закрытое заседание, обсудив вопрос о том, следует ли им в объединенной партии держаться особой фракцией. После долгой дискуссии решили идти навстречу друг другу без камня за пазухой, хотя отношение к социалистам было далеко не восторженным[751]. Выходцы из НСДПГ, напротив, договорились держаться «абсолютно закрытой группой», чтобы не растерять свою социалистическую идентичность[752]. Опасения Исполкома Коминтерна, что под новой вывеской будет продолжать свою жизнь партия скрытых реформистов, не оправдались. ОКПГ скорее полевела, чем поправела по сравнению с начальным периодом своей истории, так как в нее влилось радикальное крыло независимцев, уверенное в том, что, порвав с социал-демократизмом, оно вернется на рельсы классовой борьбы.

Объединение не стало арифметическим сложением численности двух партий. За присоединение к Коминтерну в ходе выборов делегатов съезда голосовало более полумиллиона членов партии, в то время как компартия к осени 1920 г. насчитывала 78 тыс. человек. Однако к началу 1921 г. в ОКПГ состояло только 450 тыс. человек, и эта цифра в последующем десятилетии неуклонно снижалась[753]. Вслед за одномоментным скачком численности немецких коммунистов быстрыми темпами стал расти и партийный аппарат. Поскольку Исполкомом Коминтерна присоединение большей части независимцев рассматривалась как важная политическая победа КПГ, Москве пришлось резко увеличить финансирование объединенной компартии. Очередь была за политической монетизацией удавшегося слияния на левом фланге немецкого рабочего движения.