Дискуссии, проходившие во время Второго конгресса между лидерами компартий и социалистами, которые покинули Второй Интернационал, но высказывались против немедленного присоединения к Коминтерну, не прошли даром. Идея равноправного сотрудничества всех рабочих партий и создания на этой базе «международного пролетарского фронта» содержала в себе рациональное зерно, но оказалась в тени «21 условия». В результате движение левых социалистических партий Европы в сторону Коминтерна было заторможено, и они предприняли попытку собственной консолидации, завершившуюся образованием нового международного объединения, вошедшего в историю как Венский или «Двухсполовинный интернационал».
Однако на национальном и локальном уровне контакты между коммунистами и социалистами не прерывались, хотя и выглядели для простых рабочих как запутанная дипломатическая игра. 8 января 1921 г. в газете «Роте Фане» появилось Открытое письмо Правления КПГ, обращенное ко всем рабочим партиям и профсоюзным организациям. В научной литературе мнения о том, кто был его автором, Леви или Радек, расходятся, однако это и не так важно. Несмотря на мелкие конфликты, оба разделяли точку зрения, что в условиях отступления революционной волны следует сосредоточиться на перегруппировке собственных сил, не идя на новые авантюры.
В Открытом письме был сформулирован призыв к совместным действиям в защиту социальных завоеваний германской революции, против урезания зарплаты, нищеты и голода. Речь шла о введении средней нормы пособия по безработице, продаже продовольствия неимущим по сниженным ценам, уплотнению жилплощади, которую занимали буржуазные элементы. Для того чтобы не оставлять праворадикальным силам никаких надежд на успех путчей по типу капповского, предлагалось создать пролетарские отряды самообороны. К традиционному для левых партий требованию объявить амнистию всем политзаключенным КПГ добавляла призыв к немедленному восстановлению дипломатических и торговых отношений с Советской Россией. Главным в обращении было то, чего там не было. Правление отказалось от революционной риторики и нападок на «январских палачей» во главе с Эбертом и Шейдеманом, отдавая себе отчет в том, что очередная порция приевшихся обвинений не добавит компартии никаких симпатий.
Можно предположить, что в основе новой тактики, ориентированной на «задачи дня», лежало не столько стремление повысить уровень жизни рабочих, сколько желание расширить курс на завоевание массовой базы СДПГ и находившихся под ее влиянием свободных профсоюзов. Успех, которым закончилась кампания слияния с независимцами, окрылил партийное руководство. Возглавив массовую рабочую партию, Леви решился на демонстрацию политической самостоятельности, играя ва-банк. Он уже несколько раз подавал заявления об отставке, и отказ Москвы принять новую тактику стал бы достойным поводом для того, чтобы бросить перчатку. В свою очередь Радек видел в новой тактике шанс пробить стену догматизма в руководстве РКП(б), которое ничего не хотело слышать об отступлении. Его влияние на Ленина неуклонно росло, последний понимал, что раскол НСДПГ являлся отнюдь не результатом пламенных речей Зиновьева в Галле.
Вряд ли для инициаторов и авторов Открытого письма стало сюрпризом то, что в самой Германии «обращение имело нулевой эффект»[754] – руководство профсоюзных объединений на него вообще никак не отреагировало, КРПГ увидела в нем подтверждение оппортунистического перерождения официальной компартии, а СДПГ – очередной маневр с целью разрушить организационное и идейное единство социал-демократии. Подобная разведка боем так бы и осталась малозначительным эпизодом в ранней истории КПГ, если бы не одно обстоятельство, имевшее крайне важное значение. Новую тактику, против которой выступили Зиновьев и Бухарин, неожиданно поддержал Ленин. Он писал Кларе Цеткин и Паулю Леви уже после завершения Х съезда РКП(б), что в предшествующие недели был крайне занят и не занимался коминтерновскими делами: «Я видел только Открытое письмо и считаю его совершенно правильной тактикой (я осудил противоположное мнение наших „левых“, которые были против этого письма)»[755]. Позже позицию Ленина поддержал и Троцкий[756].
В Берлине и Москве закручивалась многослойная интрига. Против Открытого письма высказались лидеры берлинской организации КПГ, отличавшиеся крайним радикализмом: Эрнст Рейтер, Рут Фишер и Аркадий Маслов. Эта тройка сама метила в бонапарты и не упускала ни одного шанса для того, чтобы дискредитировать сторонников умеренной линии в Правлении КПГ. Выступая в рейхстаге 2 февраля 1921 г., Пауль Леви осторожно высказался в поддержку союза Советской России и Веймарской Германии, за отказ от установки на свержение правительства собственной страны. Левые увидели в этом опасность того, что Леви «пожертвует интересами германской революции ради интересов советской дипломатии»[757].
Выходцы из НСДПГ в партийном аппарате также были дезориентированы появлением Открытого письма. После того как усилиями КПГ и Коминтерна их партия была расколота, обращение к ее остаткам, сохранившим организационную самостоятельность, с предложением единых действий, выглядело как минимум странным. Большинство бывших независимцев приняло сторону Леви, но были и приверженцы ярких обличительных выступлений Рут Фишер. Повод для перехода обеих фракций к открытому столкновению пришел из Италии, где 15–21 января 1921 г. проходил съезд Социалистической партии (ИСП). Пауль Леви был приглашен в Ливорно лидером ее левого крыла Джачинто Серрати, с которым он сблизился во время Второго конгресса Коминтерна. Официальными представителями ИККИ на съезде являлись болгарин Христо Кабакчиев и венгр Матьяш Ракоши, резко выступившие против какого-либо сотрудничества центристского большинства с реформистским крылом ИСП. Леви подлил масла в огонь конфликта, приняв на съезде сторону Серрати, сторонники которого высказались против немедленного организационного раскола и повели за собой большинство делегатов. Представители левого крыла во главе с Амадео Бордигой, дисциплинированно выйдя из ИСП, оказались в меньшинстве, и, образовав Коммунистическую партию (ИКП), долгое время оставались генералами без армии.
Позиция Леви была явным и сознательным афронтом против Москвы, он знал, на что шел. Для его оппонентов это стало лишним подтверждением тезиса о том, что ему нечего делать среди коммунистов: «Леви мечтал о некоей лейбористской партии Германии, где самые различные направления могли бы мирно уживаться друг с другом»[758]. Существует и другая точка зрения: в основе поведения Леви лежали личные мотивы, он не мог смириться с начальственным тоном, которым Ракоши пытался разговаривать с Серрати[759]. Столь же бесцеремонно вел себя ИККИ в отношении социалистов Франции. Их съезд состоялся в Туре за две недели до Ливорно. Присутствовавшая на съезде в Туре Клара Цеткин избежала публичного высказывания собственной позиции, но в письме Ленину не скрывала эмоций, заодно беря под защиту своего соратника Пауля Леви.
Директивы и телеграммы, которые приходили в Тур, едва не отвернули французских социалистов от линии на присоединение к Коминтерну, писала немецкая коммунистка «в одном из самых мужественных писем» своей жизни[760]. Подобные методы, вытекающие из незнания реальной обстановки за рубежом, «насильственно загоняют колеблющиеся элементы в лагерь наших врагов». Даже присутствовавший на съезде Александр Абрамович был шокирован начальственным тоном коминтерновских функционеров. При этом и сам Абрамович, и другие представители ИККИ щедро раздавали деньги, формируя таким образом группы собственных сторонников.
Ссылаясь на свой опыт работы в Москве, Цеткин обвинила Исполком Коминтерна в том, что тот «считает объективными только те доклады, которые соответствуют его собственным пожеланиям, но далеко не всегда – реальной ситуации». Руководство Коминтерна слишком отрезано от событий в Центральной Европе, оно способно распознать общие линии развития рабочего движения, но не может видеть каждый конкретный факт, который важен для практического воплощения в жизнь намеченной в Москве генеральной линии. «По-человечески эта тенденция понятна, но в политическом плане она ведет к ошибкам»[761].
Переходя к съезду итальянских социалистов, Цеткин оценила его исход как тяжелое поражение. Если в Туре, как и ранее в Галле, сторонникам присоединения к Коминтерну удалось повести за собой большинство членов партии, здесь тот же самый сценарий жесткого давления на делегатов дал осечку. «Исполком в буквальном смысле кнутом перегнал большинство под предводительством Серрати от нас к правым». Разговоры про преимущества «маленькой, но чистой партии есть отговорки лисы, которая не может дотянуться до винограда»[762]. 10 февраля Клара Цеткин вновь обратилась с письмом к Ленину, взяв под защиту Серрати, с которым встречалась накануне. Она пыталась выступить в роли честного маклера, подчеркнув, что таким как он приходится работать в крайне тяжелых условиях. «Массы сентиментальны, и одно из отравленных ядом орудий, которым оппортунисты борются против Третьего Интернационала, есть клевета, будто он принципиально нацелен на раскол и разрушение боевых сил пролетариата»[763].
В письмах Цеткин не было ни слова о деле Леви, хотя в Берлине внутрипартийный конфликт уже вступил в решающую стадию. Председатель ОКПГ не стеснялся в выражениях, описывая в партийной прессе катастрофу в Ливорно. При этом главная ответственность возлагалась на эмиссаров Москвы, что неизбежно сплачивало его противников в руководстве Коминтерна. Радек, все еще находившийся в Германии, на одном из заседаний Правления партии пообещал наказать его за строптивость[764]. Тот в ответ спросил, следует ли это понимать как требование отставки. Вряд ли Радека настолько оскорбила личная нелояльность Леви по отношению к вышестоящей инстанции. Он сам неоднократно признавал, что «не является слепо преданным Исполкому» и «не раз получал от него тумаки». Однако Радек, прагматик до мозга костей, понял, что в данном вопросе излишняя принципиальность погубит его собственную политическую карьеру. Его бывший соратник Леви принял давно созревшее решение и отказался от дальнейших компромиссов.
После того как выходцы из партии независимцев в составе Правления отказались поддержать фронду Леви, дни последнего были сочтены. Пресса сохранившей самостоятельность части НСДПГ не скрывала своего злорадства: «Чужой человек с Востока, совершенно незнакомый коммунистическим рабочим, облечен властью принимать решения, кто будет председателем их партии!.. Как же правы мы были, говоря рабочим, что принятие московских условий означало бы слепое подчинение диктатуре совершенно неизвестных людей»[765].
22 февраля 1921 г. Леви внес на пленум Центрального комитета КПГ проект резолюции, осуждающей поведение посланцев ИККИ в Ливорно. В нем говорилось, что применяемый Коминтерном метод расколов «никогда не обеспечит образования массовых коммунистических партий, он создаст лишь разрозненные группы, которые в силу своей малочисленности не смогут конкурировать с массовыми рабочими организациями». Это звучало как признание правоты социал-демократов и отказ от попытки построить в европейских условиях кадровую партию большевистского образца.
Более удачного повода для дворцового переворота левые не могли бы и придумать. Против резолюции проголосовало 28 человек, за – 23. Исход голосования показывает, что Леви не был полностью изолирован в партийном руководстве, однако большинство его сторонников не решилось пойти на открытый конфликт с Москвой. В результате острых дебатов, продолжавшихся несколько дней, в отставку подали оба руководителя партии и еще три члена Правления: Клара Цеткин, Адольф Гофман и Отто Брасс. В телеграмме, направленной по итогам пленума в Москву за подписями Якова Рейха и Виктора Коппа, эта пятерка была названа «серратианцами»[766]. Новыми сопредседателями ОКПГ стали Генрих Брандлер и Вальтер Штеккер. Цеткин высказалась на пленуме в присущей ей возвышенно-поэтической манере: «…пусть лучше меня сожгут на костре еретиков вместе с Паулем, чем я позволю берлинской оппозиции надеть на себя лавровый венок»[767].
Радек к тому времени вернулся в Москву, позицию ИККИ на пленуме отстаивал все тот же Ракоши, который столь одиозно проявил себя в Ливорно. Довыборы в Правление привели к явному «полевению» его состава, причем большинство новичков можно было отнести к клану Радека, а Август Тальгеймер был явным протеже последнего. Историки разных поколений и идейной направленности согласны с тем, что это событие стало поворотным моментом в партийной истории, хотя и дают ему противоположные оценки[768]. Так или иначе, «свержение Правления под руководством Пауля Леви в феврале 1921 завершило собой первый этап большевизации КПГ»[769].
Этот процесс не следует понимать исключительно негативно. Не столько идейные воззрения Леви, сколько стиль его руководства вызывал глухое недовольство партийного аппарата, которому председатель КПГ платил той же монетой. Вышедший из рядов Союза Спартака, Леви был чужим среди своих. «Он сплачивал людей против себя, даже тех, кто изначально был готов безоговорочно следовать за его политическим руководством. Вследствие этого он повсюду видел заговоры против себя самого». Члены Правления, вышедшие из рабочей среды, чувствовали на себе глубокое презрение человека, повседневное поведение которого выглядело для них демонстрацией череды «аристократических аллюров»[770]. Уход Леви открывал для КПГ шанс укорениться если не на национальной политической сцене, то как минимум в социальной среде пролетарских кварталов.
На февральском пленуме германской компартии не присутствовал один из соратников Леви, выходец из левого крыла НСДПГ Курт Гейер, уже многократно упоминавшийся выше. Его назначение на пост представителя ОКПГ в Коминтерне стало последним кадровым решением старого Правления, оно должно было укрепить позиции «левитов» в Москве. Гейер прибыл в Петроград 21 февраля и сразу же имел длительную беседу с Зиновьевым, которому ассистировали сотрудники ИККИ, считавшиеся экспертами по немецкому вопросу – Бела Кун и Самуил Гуральский (в Германии последний был известен под псевдонимом Август Клейне[771]). Гейер сопровождал Зиновьева во время поездки на съезд в Галле, и поэтому последний не без оснований рассчитывал на то, что тот вступит в ряды его приверженцев. Председатель ИККИ просчитался – его немецкий собеседник всерьез воспринял данное ему партийное поручение и стал отстаивать перед «русскими товарищами» политическую линию КПГ, а не транслировать в Берлин решения, принятые в Москве.
Разговор, состоявшийся ночью, когда Зиновьев и Гейер вместе с Куном и Гуральским ехали в столицу на заседание Исполкома, подтвердил худшие опасения немца, который был проинформирован Паулем Леви о настроениях в окружении председателя ИККИ. Тот рассматривал главную угрозу молодым компартиям в распространении среди их лидеров центризма, то есть в откате на позиции ортодоксального марксизма довоенной поры. Не называя Леви, Зиновьев говорил о «серратиевских тенденциях, которые должны быть немедленно искоренены»[772]. Гейер сделал вывод о том, что Исполком видит задачу не в политической поддержке зарубежных компартий, а в администрировании их организационных и кадровых вопросов. «Такая установка, несмотря на всю волю к созданию массовых партий, может привести только к их внутреннему разложению и превращению в конечном счете в секты».
Уже на следующий день представитель КПГ в ИККИ выступал на заседании Исполкома с докладом о положении дел в его партии (пленарному заседанию предшествовала беседа в Малом бюро, где произошел краткий обмен мнениями). Было ли это простым совпадением или частью неизвестного нам плана, но дата этого заседания – 22 февраля – совпала с началом пленума ЦК КПГ. Естественно, в Москве еще не знали об отставке части Правления во главе с Леви, хотя о самом конфликте, связанном со съездом ИСП в Ливорно, имели достаточно полную информацию. Этот конфликт на первых порах воспринимался как вялотекущий и непринципиальный, связанный с личными амбициями и строптивостью Пауля Леви. Коллизии в партийном руководстве еще не успели отодвинуть на второй план первоначальный акцент повестки дня Исполкома – обсуждение Открытого письма. Несмотря на то что Ленин поддержал эту инициативу немецкой компартии, Зиновьев и его окружение не упустили шанса излить свое недовольство рискованным шагом Правления КПГ, не согласованным с Москвой.
Председатель ИККИ не скрывал своего скептицизма: соглашение с другими рабочими партиями, даже если те пойдут на него, не приведет в орбиту коммунизма пролетарские массы. Новая тактика является «скорее литературным измышлением, нежели массовым движением»[773]. Это был неприкрытый намек на то, что ее появление должно быть поставлено в вину Паулю Леви, которого в левых кругах часто называли велеречивым адвокатом. Зиновьеву вторил Бухарин: Германская коммунистическая «партия отказывается от настоящей борьбы и фантазирует об искусственных путях, делая уступки другим партиям. Нельзя создать единый фронт бумажными сооружениями – он создается только борьбой». Бухарин демонстрировал свое логическое мышление: «В письме сказано: мы хотим, чтобы пролетариат жил. Это звучит комично. Разве мы живем для нового капитализма? Из этого вытекает только одно следствие, что коммунизм означает смерть»[774].
Радек, который до этого четыре месяца провел в Германии, не мог отказаться от своего детища – Открытого письма, назвав его «первой по-настоящему живой акцией немецких коммунистов». «Нужно время, чтобы массы втянулись в борьбу за диктатуру пролетариата», чтобы разоблачить социал-демократическую бюрократию, мы должны обратиться к ней напрямую. «Все, что служит объединению рабочего класса, помогает нам поднять борьбу на новую ступень». Главным аргументом в речи Радека была ссылка на мнение Ленина. Желающих поспорить с вождем в Исполкоме Коминтерна не нашлось, и решение по данному вопросу, носившему, по словам Зиновьева, дискуссионный характер, было отодвинуто на неопределенное время.
Уступая большинству, Радек поддержал общее мнение собравшихся о том, что слабость компартии порождена пассивностью ее руководства, прибегнув к уничижительному сравнению: «…перед нами не массовая партия, а ребенок с рахитичными ножками и водянкой головного мозга». В заключение своей речи он не удержался от колкости: «Может, Бухарин имеет в кармане рецепт, как вызвать революцию в Германии?»[775] Такой рецепт представил Гуральский – следовало всеми силами побуждать рабочих к активным действиям, не останавливаясь перед провокациями в ответ на провокации правых радикалов (речь шла о террористических актах, за которыми стояла подпольная военизированная организация «Оргеш»). Сторонники немедленного наступления требовали от партийного руководства наладить сотрудничество с КРПГ, что для Леви являлось совершенно неприемлемым условием.
Гейеру пришлось выступать в роли ученика, оправдывающегося за недочеты коллективной домашней работы своего класса. Речь шла о недостаточной активности КПГ в пропаганде и организации стачечной борьбы, вина за которую возлагалась на «правоуклонистские тенденции в партийном руководстве»[776]. Переходя на личности, Зиновьев заочно отругал Леви за «двусмысленное оппортунистическое поведение» по отношению к «шарлатану» Серрати и за отказ от поддержки в Ливорно меньшинства, выступившего за образование итальянской компартии. Такая односторонность отбрасывает Коминтерн к устаревшим канонам социал-демократии: «направо щадить, а налево бороться – ошибка для рабочей партии»[777].
Председатель ИККИ заявил, что если Правление ОКПГ выскажется в поддержку своего председателя, «нам придется вести с ним борьбу не на жизнь, а на смерть». Он поставил вопрос об отставке Леви, даже не имея информации о ходе берлинского пленума («…лучше потерять Леви, чем уважение мирового пролетариата»). Гейер ответил, что это будет вотумом недоверия всему партийному руководству, чего еще не было в недолгой истории Коминтерна. Страсти накалялись, и дело дошло до открытой перепалки. Члены ИККИ выступили единым фронтом, решив поставить на место неуступчивого немца, лишь второй день выполнявшего функции представителя своей партии при Коминтерне. «В груди у него родились звуки, характерные для правых независимцев» (Радек), «Гейер занимается склочничеством» (Бела Кун), «…когда слышишь его высказывания, задаешь себе вопрос – находимся ли мы в Третьем Интернационале» (Зиновьев)[778].
Итог дискуссии выглядел неутешительно: вместо обсуждения политической линии германской компартии Исполком поддержал одну из фракций в ее руководстве. Устав Коминтерна не предусматривал отставки руководителя той или иной секции прямой директивой из Москвы, поэтому дело ограничилось подготовкой обращения к немецким коммунистам, в котором были перечислены прегрешения председателя КПГ. «Пауль Леви был подвергнут анафеме, которая выглядела как попытка высшей власти немедленно уничтожить неудобного критика – неважно, справедлива ли была эта критика или нет», – сообщал Гейер в Берлин[779].
Стенограмма заседания ИККИ умалчивает об еще одном неформальном соглашении, позволившем достичь компромисса на пленарном заседании Исполкома 22–23 февраля 1921 г. Оно «вспомнилось» Радеку лишь два года спустя, в разгар конфликта между ним и находившимися на Кавказе Бухариным и Зиновьевым. Те обещали не дезавуировать новую тактику немецких коммунистов, изложенную в Открытом письме, а Радек в ответ закрыл глаза на авантюристические планы сторонников теории наступления в КПГ (к их числу относилось большинство обновленного Правления партии)[780]. Для их поддержки в Берлин были направлены Бела Кун, Август Кляйне и венгр Карл Пеппер (Йозеф Погани)[781].
В историографии нет единого мнения о том, какого рода инструкции и на каком уровне они получили при отъезде из Москвы[782]. Все трое являлись сотрудниками Исполкома Коминтерна, и их прощальный визит к Зиновьеву и Радеку состоялся наверняка. Кун, один из лидеров Венгерской советской республики, к тому же входил в Малое Бюро ИККИ и слыл «самым левым из левых». Хорошо знавший его Пауль Фрелих признавал, что венгр не относился к числу «благородных фигур Коминтерна» – он не стеснялся в выборе средств для достижения поставленной цели[783]. Ленин в апрельском письме Паулю Леви и Кларе Цеткин дезавуировал Куна и отрицал, что вообще имел какую-то информацию о событиях последнего месяца в Германии[784].
Момент для новой пробы сил виделся из Москвы крайне благоприятным. Рост инфляции и стачечной борьбы, недовольство Антанты затягиванием вопроса о репарациях, предстоявший референдум в Верхней Силезии – все это усиливало социально-политическую нестабильность в Германии. В исторической традиции самой КПГ приезд столь мощного десанта из Москвы связывали с критическим положением Советской России – страну мучил голод и сотрясали крестьянские восстания, партийное руководство понимало, что политика военного коммунизма зашла в тупик. «Желание покончить с напряженным и угрожающим внутриполитическим положением и отвлечь народ от бедствий в собственной стране заставило Исполком Коминтерна, возглавляемый русскими, взять курс на подталкивание коммунистической мировой революции при помощи восстаний за границей»[785].
И наконец, новое руководство КПГ в главе с Брандлером, который оппонировал Паулю Леви еще на Гейдельбергском съезде, но не вышел из партии («…простой и рассудительный человек, интеллектуальные способности которого явно уступали его хорошо образованному окружению»[786]), первым делом попыталось доказать Исполкому Коминтерна, что ставка на него была единственно верной. Слившись воедино, эти факторы привели ко второй попытке захвата власти немецкими коммунистами, которая вошла в историю как «мартовская акция» 1921 г.