Поражение советской перспективы в ходе германской революции привело к радикализации значительной части немецких рабочих, рассчитывавших на немедленное проведение в стране социалистических преобразований. Многие из них остались в НСДПГ, значительно усилив ее левое крыло, определенная часть вступила в ряды коммунистов. Широкое распространение получили анархо-синдикалистские взгляды, которые возлагали вину за поражение не на какую-то конкретную политическую силу, а на партии и профсоюзы, считая их придатками буржуазной системы. Вместо них следовало создать «революционную производственную организацию, которая стояла бы на почве диктатуры пролетариата»[622].
Гейдельбергский съезд КПГ исключил из партии левую оппозицию, предложив местным организациям провести чистку наличного состава. В результате КПГ покинуло около половины ее членов. Как уже отмечалось выше, сам раскол был признан в Москве легитимным, но его нажимной характер вызвал немалое недовольство. В декабре Исполком Коминтерна поручил руководителю Амстердамского бюро ИККИ голландцу Себальду Рутгерсу съездить в Германию и попытаться на месте смягчить последствия раскола, однако это не принесло видимых результатов[623].
В 1920 г. критика слева сосредотачивалась на готовности КПГ вступить в избирательную борьбу и участвовать в парламентской деятельности, а также на авторитарном стиле правления, который демонстрировал Пауль Леви. Дополнительным стимулом для оформления левых коммунистов в особую партию стал капповский путч. Оппозиционеры выступили с жесткой критикой пассивности КПГ в дни путча, но особенно досталось руководству партии за обещание «лояльной оппозиции» правительству СДПГ и НСДПГ. Правление КПГ вело выжидательную линию по отношению к боевым действиям Красной армии Рура, что также вызвало недовольство решительно настроенных левых коммунистов[624]. Созданная в начале апреля 1920 г. КРПГ на первых порах смогла поставить под свои знамена почти половину наличного состава компартии – около 40 тыс. человек, но впоследствии ряды партии левых коммунистов неуклонно таяли. Принятая месяц спустя программа КРПГ являлась «классическим документом политического волюнтаризма»[625]. Партийные лидеры не упустили возможности разыграть коминтерновскую карту, заявив, что только они олицетворяют собой подлинный интернационализм, в то время как их оппоненты из КПГ погрязли в оппортунистическом болоте. По решению учредительного съезда левых коммунистов для переговоров о признании в Москву направились два представителя новой партии.
O том, какое значение придавал Ленин расколу в рядах немецких коммунистов, свидетельствует тот факт, что он ознакомился с документами съезда КРПГ еще в дни его работы. При чтении тезисов Ленин сделал пометки «неверно», «не точно»[626], однако не использовал разгромных эпитетов, которые он обычно прилагал к умеренным социалистам. Процесс внутреннего размежевания в германской компартии рассматривался лидером большевизма как серьезная угроза, которая могла перекинуться и на другие партии. Причем он происходил по такому же сценарию, что и раскол внутри социалистического лагеря после начала Первой мировой войны. Группы и партии, находившиеся на левом фланге Второго Интернационала, обвинили его руководство в «социал-патриотизме», т. е. подчинении интернациональных интересов рабочего класса буржуазному национализму. В 1920 г. лидеры КРПГ заявляли, что официальная компартия стала «подголоском» Советской России, некритически воспринимая ее опыт. Для левых была неприемлема не только модель большевистской партии, но и подавление в условиях Гражданской войны советского демократизма[627].
Выбор между строптивыми «левыми» и послушными «умеренными» в только что возникших компартиях был выбором между Сциллой и Харибдой, и Ленин был готов бросить на чашу весов весь свой авторитет для того, чтобы привести и тех и других к общему знаменателю. Лучшей площадки для этого, чем предстоявший форум Коминтерна, трудно было придумать. Решение о приглашении делегации КРПГ на Второй конгресс было принято в Политбюро ЦК РКП(б) уже 28 апреля 1920 г.[628], хотя оно далось руководителям партии нелегко. Оппонентом Ленина (и неизменно принимавшего сторону вождя Зиновьева) выступал Радек, не понаслышке знакомый с положением дел в Германии. Он считал, что левые должны быть объявлены раскольниками и подвергнуты остракизму, иначе пострадает авторитет руководства КПГ.
Мы можем предположить, что одержав победу в данном вопросе, Ленин отдал должное аргументам Радека. Сразу же после Девятого съезда РКП(б), отложив все дела, он сел за написание одной из самых известных своих работ – «Детской болезни „левизны“ в коммунизме». Будущий конгресс Коминтерна должен был стать не только инструментом сплачивания разношерстных коммунистических групп, но и местом масштабной презентации ленинской книги. По сути дела его брошюра, законченная в мае 1920 г., являлась вторым томом книги «Что делать», переносившим политический опыт большевизма на международную арену. Пересказывая ключевые моменты в его развитии для зарубежных коммунистов, Ленин формировал шаблон для последующих «кратких курсов» истории собственной партии. «Не некоторые, а все основные и многие второстепенные черты нашей революции имеют международное значение в смысле воздействия ее на все страны»[629], утверждалось в книге.
Уже в своем приветствии Гейдельбергскому съезду лидер РКП(б) говорил о «болезнях роста» коммунистического движения. Слова о том, что «раскол все же лучше, чем путаница», вызвали вздох облегчения в окружении Леви, хотя Ленин тут же выступил против исключений «талантливых агитаторов, молодых вроде наших „левых коммунистов“»[630]. Несмотря на то что их зарубежные единомышленники также резко выступали против диктатуры вождей и большевистской модели партии профессиональных революционеров, Ленин призвал к максимальной терпимости для того, чтобы обратить левых в истинную веру. При этом руководству КПГ не следовало допускать никаких уступок «левому ребячеству», идти на компромисс с его представителями в таких принципиальных вопросах, как признание необходимости профсоюзной и парламентской работы.
Режиссура Второго конгресса, возложенная на Радека, предусматривала не содержательные дискуссии с неизвестным итогом, а манифестацию единой воли и решимости сторонников «мирового коммунизма»[631]. В этом вопросе он находил полную поддержку Зиновьева, выступавшего за то, чтобы держать их в своих ежовых рукавицах. «Очевидно, думают, что III Интернационал – это хорошая гостиница, где представители разных стран споют Интернационал и обменяются приветствиями, а потом разъедутся и будут продолжать свой прежний образ действий. Этого проклятого образа действий II Интернационала мы не допустим никогда»[632].
Содержательная дискуссия о положении дел в немецком коммунистическом движении впервые состоялась на заседаниях Исполкома Коминтерна 20 и 25 мая 1920 г. К этому моменту посланцы КРПГ Ян Аппель и Франц Юнг, реквизировав рыбацкую шхуну, через Мурманск добрались до Москвы. Их выступления на заседаниях ИККИ, выдержанные в ультимативном тоне, не прибавили им симпатий у «русских товарищей», уже свыкшихся с ролью наставников и учителей. Особое недовольство вызвала развернутая КРПГ кампания клеветы против руководства КПГ, в том числе заявление, что Пауль Леви является «купленным агентом английского капитала»[633].
Руководители Коминтерна находились в положении разборчивой невесты – им предстояло выбрать, на какую из двух коммунистических партий в Германии сделать свою ставку. Стрелку весов в пользу умеренных склонила ленинская работа о «левизне», на долгие годы ставшая мерилом уклонов от генеральной линии Коминтерна. Даже если бы делегаты от КРПГ обладали красноречием Пауля Леви, шансов убедить членов ИККИ в своей правоте у них не было. Открытое письмо, принятое 2 июня 1920 г., подвергло жесткой критике идейную платформу партии левых коммунистов и потребовало немедленно очистить ее от национал-большевистского крыла[634]. Действия руководства КРПГ расценивались в нем как раскольнические, ему предлагалось немедленно наладить контакты с Правлением официальной компартии.
Хотя напрямую об этом не говорилось, было очевидно, что одна из двух компартий Германии окажется на Втором конгрессе Коминтерна в роли мальчика для битья. 18 июня 1920 г., выступая на заседании Исполкома, Радек назвал вещи своими именами: «Так же, как мы должны будем принять меры к тому, чтобы под флагом коммунизма к нам не приезжали реформисты, мы будем вынуждены принять меры и к тому, чтобы под флагом двух Коммунистических партий не приехала одна из них, которая Коммунистической партией не является»[635].
Несмотря на то что немецкие левые проигнорировали обращенные к ним требования, 28 июня Политбюро вторично «поручило» Исполкому Коминтерна принять все меры к тому, чтобы делегация КРПГ вовремя прибыла на конгресс[636]. После того как руководство РКП(б) сказало свое веское слово, Радеку оставалось только почетная сдача собственных позиций. Согласившись с неизбежностью присутствия на Втором конгрессе делегации левых коммунистов, он дал понять своим российским соратникам, что «Коммунистический Интернационал не потерпит кампании клеветы со стороны КРПГ в отношении т. Пауля Леви, попыток взрывать партийные собрания и угрожать физической расправой докладчикам… Идейная борьба в рядах Коминтерна не должна вестись отравленным оружием клеветы и террора»[637]. Очевидно, что настойчивое приглашение на конгресс делегации КРПГ определялось тактическими соображениями. Зиновьев, симпатизировавший левым, хотел иметь в своих руках козырь против «радековских тенденций». Впоследствии он так реконструировал ход дискуссии в Политбюро о допуске на конгресс представителей левой оппозиции: «Мы решили взять их на буксир, чтобы они постепенно изживали свои последние предрассудки, чтобы мы могли формулировать их программу»[638].
Делегаты от КРПГ Отто Рюле и Август Мергес заблаговременно прибыли на Второй конгресс коминтерна, но в отличие от других сочувствующих групп и движений отказались исполнять роль простых наблюдателей. Унизительный для Коминтерна торг с ними завершился предоставлением им решающего голоса, но и это не изменило настроения левых. Можно предположить, что Радек (он возглавлял мандатную комиссию конгресса) приложил все свое тактическое искусство для того, чтобы сорвать компромисс с ними, хотя это и не отражено в сохранившихся источниках.
Более веским аргументом для Исполкома Коминтерна оказалось давление официальной КПГ, в Правлении которой только Пауль Фрелих выступал с сочувственными речами по отношению к левым и в результате не был включен в партийную делегацию, направлявшуюся в Москву[639]. Едва прибыв в Россию и узнав об уступках Исполкома, она выступила с ультиматумом: если представителям раскольников дадут решающие голоса, делегация немедленно вернется в Берлин[640]. В свою очередь домашнюю заготовку продемонстрировали и левые, заявив о том, что просьба КРПГ о вступлении в Коминтерн аннулирована, и партия не собирается безмолвно следовать «директивам из Москвы». После этого Рюле и Мергес отбыли на родину[641]. Через три недели после завершения Второго конгресса Исполком обратился к членам КРПГ с очередным открытым письмом, выразив сожаление по поводу неконструктивного поведения ее делегатов[642].
Попытки вовлечения немецких левых в орбиту Коминтерна не прекращались и в последующем. 24 ноября 1920 г. на заседании ИККИ был заслушан доклад очередного посланца КРПГ – писателя и публициста Германа Гортера. Он повторил весь набор постулатов левого радикализма, включая противопоставление Советов и партии, отказ от работы в парламенте и профсоюзах, придя к выводу, что «перед нами открываются два пути: либо оппортунизм и болото, либо радикальная политика и революция». Досталось и создателям Коминтерна: русские товарищи, несмотря на весь свой опыт, не понимают специфики положения в Западной Европе, где весь рабочий класс попал под влияние буржуазии. Если мы хотим победить, «мы должны немного отойти от русской тактики», прежде всего в вопросе об использовании легальных средств политической борьбы[643].
Поучения голландца вызвали резкую отповедь Троцкого: «Товарищ Гортер не просто формулировал свою особую тенденцию, он обличал и просвещал нас, пасынков Восточной Европы, от имени Европы Западной». Большевики отказываются верить в далеко зашедшую интеграцию европейского рабочего класса в систему парламентской демократии, которой левые радикалы собирались противопоставить провоцирование рабочих на революцию: «Если это так, это было бы равносильно смертному приговору для всех наших надежд»[644].
Но и после того как лидеры РКП(б) услышали из уст Гортера смертный приговор своим надеждам, ленинская установка на перевоспитание левых оставалась в силе. 28 ноября 1920 г. было принято очередное письмо ИККИ, адресованное членам КРПГ, сообщавшее, что их партия сохраняет свое членство в Коминтерне на правах сочувствующей организации. Ленин позже признал своей ошибкой то, что голосовал за такое решение[645]. Оно действительно оказалось далеко не соломоновым. Признав существование в одной стране двух коммунистических партий, Исполком создал опасный прецедент. Амбициозные лидеры левых групп и кружков в разных странах получали серьезный стимул для того, чтобы бросить вызов уже утвердившимся в своем статусе организациям коммунистов. КПГ оказалась в весьма щекотливой ситуации и потребовала дезавуировать решение, принятое через голову партийного руководства[646]. Но Москва осталась непреклонной – 12 января 1921 г. было подтверждено, доводы Правления КПГ отвергнуты как поспешные и необдуманные.
История с КРПГ была закрыта Коминтерном только после Третьего конгресса. Лидеры КРПГ в 1921 г. все активнее критиковали внутрипартийный курс большевиков, включая запрет оппозиционных фракций, подавление Кронштадтского восстания и зажим советской демократии. Так, после Десятого съезда РКП(б) в ее ЦК пришло официальное письмо от немецких левых коммунистов с просьбой передать денежную помощь лидерам рабочей оппозиции. Запрошенный секретариатом российской партии, Радек предложил не только отказать немцам в их просьбе, но и «дать им по морде по существу и по всем правилам искусства»[647].