Предписанное Версальским договором резкое сокращение вооруженных сил Германии не могло не вызвать фронды со стороны офицерского корпуса. Его представители активно пропагандировали версию о том, что кайзеровская армия была побеждена предательским «ударом кинжала в спину», т. е. политическими силами, не желавшими продолжения боевых действий на исходе Первой мировой войны. Кроме того, генералитет требовал от Эберта компенсации за свое участие в подавлении рабочих восстаний. В начале 1920 г. военные неоднократно предъявляли ультиматумы правительству, требуя остановить демобилизацию, командиры отдельных частей подняли несколько мятежей локального масштаба.

Попытка захвата власти в Берлине заговорщиками, во главе которых стояли фигуры отнюдь не национального масштаба – прусский чиновник Вильгельм Капп и капитан Вальдемар Пабст – особого удивления в правительстве не вызвала. Но и масштабной подготовки к подавлению мятежников военный министр Носке, располагавший информацией об их планах за несколько дней до 13 марта, не провел. На рассвете в столицу вошла морская бригада Эрхарда, выведенная из Прибалтики и отличавшаяся антиреспубликанским настроем. Зеленую улицу военным предоставил главнокомандующий берлинским военным округом генерал Вальтер фон Лютвиц, который за несколько дней до начала путча предъявил Эберту ультиматум и был отправлен в отставку.

Чтобы избежать ареста, президент и рейхсканцлер покинули Берлин, большинство министров осталось в столице. Уже в первой половине дня появилась прокламация, призывавшая рабочих и служащих к всеобщей стачке. Под ней стояли подписи Эберта, социал-демократических министров и председателя СДПГ Отто Вельса, но историки до сих пор спорят о том, видели ли они на самом деле текст этого документа[598] – слишком уж непохож был его решительный тон на ту линию, которую проводили социал-демократы большинства в предшествующий год.

Призыв к стачке был поддержан Всеобщим германским профсоюзным объединением (АДГБ) – крупнейшим рабочим союзом в стране[599]. НСДПГ и КПГ отказались таскать каштаны из огня для своих политических оппонентов, и вместе с руководством производственных Советов образовали собственный стачечный комитет. В воззвании Правления КПГ, которое напечатала 13 марта газета «Роте Фане», содержалась вошедшая в историю фраза о том, что рабочий класс «не пошевельнет и пальцем ради спасения правительства убийцы Карла Либкнехта и Розы Люксембург». Кворума на заседании не было, Пауль Леви после ареста в Бремене находился в тюрьме. Инициатором воззвания КПГ считают одного из лидеров берлинских левых – Эрнста Рейтера, который, будучи военнопленным, примкнул к большевикам в 1918 г. Ответственность за содержание этого документа принял на себя Бронский, заявивший, что на первых порах рабочие не испытывали никаких других чувств, кроме злорадства по отношению к потерпевшей крах республике социал-демократов[600].

Современники и историки называли линию, избранную компартией в дни путча, пассивной, капитулянтской, хвостистской и даже катастрофической[601]. Александр Абрамович, который в тот момент находился проездом во Франкфурте-на-Майне, пиcал в Москву: «…во время капповских событий партия держала себя мерзко», не выдвинула собственного плана действий, плелась в арьергарде демократического фронта[602]. Такая патетика оправдана лишь отчасти: функционеры КПГ ни в грош не ставили завоевания революционной эпохи, социал-демократический истэблишмент первой республики выступал в партийной пропаганде главным врагом рабочего класса. Для того чтобы наступить на горло собственной песне, партийным руководителям не хватило ни политического мужества, ни авторитета первого лица, ни своевременного окрика из Москвы. Так или иначе, воззвание 13 марта стало известно лишь берлинским рабочим, в провинции о нем узнали много позже.

Все еще находясь в заключении, Леви подверг форменному разгрому линию этого документа, назвав в своем письме к ЦК КПГ преступлением тезис о том, что судьба демократии безразлична коммунистам. «Нам следовало бы твердо усвоить себе ту истину, что в случае неудачи военного мятежа правительство Бауэра – Эберта – Носке, если оно и вернется к власти, будет совсем не то, что раньше, ибо оно потеряет опору справа»[603]. Коммунисты не могут умывать руки в условиях, когда пролетариат вышел из летаргии, вызванной полосой тяжелых поражений, и вновь перешел в движение, пусть даже цели последнего не совпадают с программой КПГ. Критерием оценки происходящих событий должно быть то, что демократическую республику можно двигать влево, в то время как победа военно-монархической реакции сдвинет ее вправо.

В своем письме Пауль Леви сформулировал лозунги, с которыми партия должна была обратиться к рабочим, особо подчеркнув, что нужно отталкиваться от реальной ситуации, а не следовать за идейными догмами («хотя бы это были лозунги, подслушанные на улице, а не вычитанные из книг»). Во главу угла требований коммунистов ставился не абстрактный призыв к захвату власти Советами, а вооружение пролетариата и немедленный арест путчистов. В ходе повседневной борьбы за сохранение демократических завоеваний личный опыт рабочих убедит их в непоследовательности социал-демократических вождей и приведет в ряды коммунистов. Как и все его соратники по борьбе, лидер КПГ оставался неисправимым оптимистом, видя лишь единственную перспективу: «И тогда через шесть месяцев развития у нас была бы Советская республика!»[604]

Письмо Леви, сидевшего в одиночной камере и отрезанного от внешнего мира, являлось реакцией на материалы газеты «Роте Фане» и было датировано 16 марта, когда ситуация в Берлине и во всей стране уже достаточно прояснилась. Еще до появления подписанного Эбертом призыва к всеобщей стачке персонал заводов и фабрик прекратил работу и вышел на улицы. Во многих местах началось стихийное вооружение рабочих, для чего штурмом брались полицейские участки. Второй день путча пришелся на воскресенье, и только в понедельник стало ясно, что рабочие не обращают внимания на сектантскую линию КПГ, выступив в защиту легального правительства вне зависимости от своей партийной принадлежности и своих политических симпатий. Во многих крупных городах, таких как Франкфурт-на-Майне и Эрфурт, рабочие оказались хозяевами положения, полицейские не решались выходить на улицы[605].

В Берлине положение путчистов становилось все более незавидным. Несмотря на военные патрули на перекрестках, броневики и плакаты, сообщавшие о стрельбе без предупреждения, подавляющее большинство горожан заняло по отношению к мятежникам позицию пассивного сопротивления. Стачка действительно стала всеобщей – в городе остановились все крупные предприятия и общественный транспорт, чиновники всех уровней саботировали распоряжения Каппа и Лютвица. К среде 17 марта стало очевидно, что путч провалился. Руководство рейхсвера заявило о своем нейтралитете, чиновничество продолжало ориентироваться на указания рейхсканцлера Бауэра, правительство которого обосновалось в Штутгарте. Мятежники сложили с себя самозваные полномочия и бежали за границу[606].

Однако это не остановило профсоюзных лидеров, которые, чувствуя за собой массовую поддержку, попытались вмешаться в большую политику. Всеобщая стачка не была прекращена, ее руководство выдвинуло властям жесткие требования: чистка рейхсвера и государственного аппарата от антиреспубликанских элементов, отставка министра Носке, форсированная социализация крупнейших предприятий. В коммунистической прессе звучало требование создания и вооружения рабочих отрядов.

В ходе переговоров с представителями правительства и партий правящей коалиции глава АДГБ Карл Легин потребовал предоставить профсоюзам возможность участия в новом кабинете министров. После ряда драматических моментов стороны пошли на взаимные уступки, и всеобщая забастовка была прекращена 20 марта. Однако эхо путча не утихало еще достаточно долго. Рабочие отряды самообороны Рура, взявшие себе название Красной армии, контролировали регион вплоть до начала апреля. Отдельные группы боевиков действовали независимо друг от друга и не имели тяжелого вооружения, которое позволило бы им противостоять войскам и полиции. Именно в этом регионе проявилась беспощадность и бессмысленность того, что современники называли «белым террором»[607]. Бойцов Красной армии Рура, которых брали в плен с оружием в руках, расстреливали на месте. Кроме огромных человеческих жертв, рабочие в индустриальном сердце Германии потеряли оружие, попавшие в их руки в первые недели революции 1918 г.

После того как КПГ отказалась присоединиться к единому фронту противников путча, она уже не могла ни наверстать упущенное, ни обогнать события. Роковую роль сыграл не столько арест руководителя партии, сколько отсутствие директив из Москвы. Начало путча пришлось на субботу, и читатели «Правды» узнали о нем из свежего номера газеты только во вторник, когда судьба военной авантюры уже была предрешена. Партийные публицисты не увидели в ней чего-то особенного, продолжая мыслить категориями российской революции. Нюансы заключались лишь в том, считать ли генерала Лютвица немецким Корниловым или Колчаком. Первое было точнее по сути, второе – ближе и доступнее массовому сознанию, только что отпраздновавшему расстрел «омского правителя России».

Общим знаменателем в оценках партийных журналистов было указание на главного врага революционного пролетариата Германии, каковым выступала либеральная демократия. Борясь за нее, шейдемановцы вырыли себе яму, в которую сами и попались. Возводя немецкий опыт во всемирный масштаб, передовица «Правды» подчеркивала: «Премудрые меньшевистские пескари с торжеством указывали на возможность „демократии“, когда идет борьба не на живот а на смерть между пролетариатом и буржуазией – ссылкой на Германию»[608]. В последующие дни, когда победа демократического фронта над военной реакцией стала фактом, центральная пресса подавала провал капповского путча как победу «коммунистического пролетариата», который уверенно маршировал к захвату власти, повсеместно создавая рабочие Советы, а в Руре еще и отряды Красной армии[609]. Подобные скороспелые оценки не могли не оказать влияния на решения большевистского руководства, которое уже привыкло начинать свой рабочий день с чтения передовиц «Правды».

Западноевропейский секретариат Коминтерна, находившийся в Берлине, лишь 16 марта одобрил провозглашение всеобщей стачки, однако не дал твердой установки на защиту Веймарской демократии от нападок военщины. Напротив, в его обращении утверждалось, что «в течение целого ряда недель и месяцев правительство демократической социалистической республики играло роль послушного агента военной диктатуры»[610]. Вместо того чтобы вместе с рабочими партиями двигаться вперед, коммунисты оказались заложниками прошлых обид.

В ходе всеобщей стачки и последующих переговоров Ленина с представителями СДПГ и других партий веймарской коалиции возник вопрос о создании «рабочего правительства», в которое наряду с профсоюзами вошли бы обе социалистические партии. Лидеры КПГ, не представленные в Национальном собрании и потому не имевшие возможности претендовать на участие в нем, слишком долго колебались. Когда Правление партии 23 марта 1920 г. приняло решение о поддержке такого правительства, чтобы «противостоять буржуазной контрреволюции», социал-демократы большинства уже твердо сидели в седле и не нуждались в поддержке со стороны нежеланного и непредсказуемого союзника. Впоследствии это решение под нажимом левой оппозиции было дезавуировано, однако оно еще долгое время оставалось катализатором внутрипартийного размежевания.

Наряду с Паулем Леви и Вильгельмом Пиком за продолжение сотрудничества левых партий и рабочих организаций выступал Якоб Вальхер, один из самых видных профсоюзников КПГ. Это могло бы стать стратегическим поворотом партии к более реалистичной политике, но Четвертый съезд КПГ, состоявшийся 14–15 апреля 1920 г. в Берлине, посчитал, что даже опосредованное участие в коалиционных переговорах является не чем иным, как отвлечением коммунистов от проведения классовой линии. Под последней, как и раньше, понималась подготовка пролетариата к вооруженной борьбе и агитация за выборы рабочих Советов.

Путч Каппа – Лютвица вызвал негативное эхо во всех европейских странах. Не прошло и двух лет с момента окончания Первой мировой войны, и военный мятеж в Германии рассматривался как отражение реваншистских настроений, набиравших силу в общественном сознании немецкого народа. Советская пресса добавляла к этому конспирологический акцент, утверждая, что путчисты действовали при попустительстве министра Носке и тайном покровительстве со стороны держав-победительниц. Коминтерн также не мог остаться в стороне от событий в Германии. На третий день путча Исполком подготовил воззвание «Рабочим Германии, рабочим всего мира», которое в целом повторяло первые оценки Правления КПГ. В нем содержалось заявление о том, что ныне в Германии возможны лишь два варианта развития событий: или диктатура пролетариата, или «диктатура самых реакционных, диких, черносотенных буржуа и генералов»[611]. Поэтому немецким рабочим нет никакого смысла выступать в защиту Эберта, дни республики сочтены («правительства мелкобуржуазных соглашателей не могут быть долговечны»). Авторы воззвания (оно было подписано Зиновьевым) высказывали подозрение, что так же, как Керенский втайне поддерживал поход Корнилова на Петроград, так и Носке был осведомлен о заговоре генералов.

Подключение коммунистов к борьбе с мятежниками, пусть даже запоздавшее, заставило Коминтерн по-иному расставить акценты. Окончательный вариант воззвания, датированный 25 марта 1920 г., уже не говорил об альтернативе двух диктатур. Хотя в нем сохранялся полный набор традиционных обвинений в адрес социал-демократоии, присутствовавших в проекте («в течение полутора лет правительство белых социал-демократов, убийц Карла Либкнехта и Розы Люксембург, систематически разоружало германских рабочих и вооружало сынков германской буржуазии»), акцент был перенесен на то, что победа над путчистами вернула рабочим веры в свои силы, дала им в руки оружие[612].

Крах военного мятежа в Германии вызвал неподдельный восторг у Ленина, который любую новость из-за рубежа использовал для того, чтобы вселить уверенность в своих соратников и подстегнуть их к активизации своих действий. 17 марта 1920 г. он направил телеграмму Сталину: «Только что пришло известие из Германии, что в Берлине идет бой и спартаковцы завладели частью города. Кто победит неизвестно, но для нас необходимо максимально ускорить овладение Крымом, чтобы иметь вполне свободные руки, ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на Запад на помощь коммунистам»[613].

Несмотря на то что победа была бескровной и достигнутой без участия спартаковцев, лидер РКП(б) продолжал настаивать на близости решающих сражений мировой революции. Открывая спустя неделю Девятый съезд партии, он заявил: «…вести, которые каждый день мы получаем из Германии, показывают, что как ни трудно, ни тяжело рождается социалистическая революция, пролетарская советская власть в Германии растет неудержимо. Немецкая корниловщина сыграла в Германии такую же роль, как и в России… недалеко то время, когда мы будем идти рука об руку с немецким советским правительством»[614]. Впоследствии Ленин неоднократно проводил параллели между капповским путчем и заговором Корниова, демонстрируя на этом примере общую логику свершившейся российской и грядущей европейской революции.

Двенадцатый номер журнала «Коммунистический Интернационал», приуроченный к открытию его Второго конгресса, содержал большую подборку материалов о позиции КПГ в дни путча. В редакционном подзаголовке отмечалось, что, какую бы радость это ни вызвало в стане врагов, коммунисты никогда не испугаются говорить о своих ошибках. Эрнст Мейер объяснил пассивно-выжидательную позицию КПГ в первый день путча организационной слабостью берлинского руководства, не прибегая к звучавшему ранее тезису о «злорадстве рабочих» по поводу краха Веймарской республики[615]. Одновременно с этим он осудил последующую линию партии на поддержку социалистического правительства, которая вызвала протесты левой оппозиции.

Продолжение стачки было возможным и необходимым, а курс на сотрудничество с социал-демократами, который диктовался желанием расколоть независимцев, «был в корне ошибочным»[616]. Лозунг «чисто-социалистического правительства» был высмеян как некое среднеарифметическое между диктатурой буржуазии и диктатурой пролетариата. В результате партийное руководство устами одного из самых авторитетных спартаковцев признавало одновременно и левые (сектантские), и правые (соглашательские) ошибки, что исключало рациональное понимание того, какая же линия партии была бы правильной в дни путча и после его поражения.

Статья Радека, завершавшая подборку материалов в журнале, отражала результаты обсуждения вопроса о КПГ на заседании ИККИ 18 июня 1920 г. В статье подчеркивалось, что борьба с путчизмом в самой КПГ привела к появлению противоположной тенденции, которую автор описывал как «квиетизм любой ценой»[617]. При этом острие критики было направлено не против доктринерства руководителей КПГ, которые не проявили достаточной эластичности в ситуации, отсутствующей в усвоенной ими марксистской азбуке. Главный вывод заключался в том, что, примеряясь к данному темпу развития рабочего движения, они подменили коммунистический активизм постепеновщиной и поссибилизмом умеренных социалистов. Это несло в себе опасность того, что «под флагом коммунизма будут в действительности выступать партии центра»[618].

В докладе на самом заседании ИККИ Радек противопоставил тактический промах КПГ в первый день путча (Правление заявило, что массы не готовы к отпору путчистам и только диктатура военной партии постепенно поднимет их на борьбу) и «огромную ошибку» последующих дней, когда партийное руководство выступило в поддержку идеи рабочего правительства. Правильная линия виделась Москве в обострении политической ситуации любой ценой. «Задачей коммунистической партии было влиять на продолжение борьбы, бросать лозунг вооружения рабочих, разоружения белых и буржуазии»[619].

Исполком Коминтерна подтвердил общую оценку состояния дел в партии, данную Радеком. «Мы считаем нужным указать германским товарищам на эту ошибку, мы видим ее в том, что они увлеклись законной борьбой против бунтарской тактики». Принимая ленинский диагноз «детской болезни левизны», руководство Коминтерна предостерегало немецкую партию от слишком сильных лекарств. Столь позднее обсуждение вопроса о поведении коммунистов в дни путча было связано с тем, что на предстоявший конгресс ожидалось прибытие делегаций от сразу двух германских компартий – КПГ и КРПГ. В своих симпатиях Зиновьев находился гораздо левее Радека, и занимаемый пост позволял ему оставлять за собой последнее слово. В результате выпрямление линии официальной компартии следовало принципу и вашим и нашим. Год спустя Радек ставил уже иные акценты: «Если партия во время капповского путча и сделала большую ошибку, пообещав лояльную поддержку рабочему правительству, то сама мысль о том, что через рабочее правительство мы можем прийти к диктатуре [пролетариата. – А. В.], является правильной»[620].

Рядовые члены КПГ приняли участие в первых парламентских выборах Веймарской республики, состоявшихся 6 июня 1920 г., против собственной воли и под давлением партийного руководства. Для радикально настроенных коммунистов это было признанием ненавистной республики, нарушением постановления, принятого Учредительным съездом, предательством по отношению к погибшим товарищам. Многие партийные функционеры соглашались вести предвыборную агитацию только как подготовку массовой базы для решающего сражения за власть. В своей пропаганде КПГ клеймила не только партию Эберта, но и лидеров НСДПГ. Список их грехов был не менее внушительным, чем у социал-демократов большинства. Он начинался соглашательской политикой в революционном правительстве и завершался преждевременным окончанием всеобщей стачки, объявленной в момент капповского путча. Это не помешало независимцам набрать 18,6 % голосов – в два с половиной раза больше, чем в ходе выборов в Национальное собрание.

Сама КПГ получила всего 2 % голосов избирателей. Выше среднего этот показатель был в индустриальных районах Саксонии и в Рурском бассейне. Партии веймарской коалиции потеряли большинство, попытки действующего рейхсканцлера Германа Мюллера создать новую коалицию под своим руководством закончились ничем – социал-демократы большинства были вынуждены занять скамьи оппозиции. Левее их в зале заседаний расположилась фракция коммунистов, состоявшая всего из четырех человек. «Для меня нет ничего более ужасного, чем парламентский мандат»[621], – заявляла Клара Цеткин, впервые ставшая депутатом рейхстага и остававшаяся им до конца своей жизни.