То, что история КПГ началась с перманентного кризиса в ее отношениях с Коминтерном, лишь частично имело своей причиной некомпетентность и административный азарт эмиссаров последнего. Кризис проявлял себя не столько по линии Москва – Берлин, сколько разворачивался в вертикальной плоскости. Партийные низы, немалую долю которых составляли демобилизованные солдаты, требовали немедленных решительных действий, следуя логике «человека с ружьем». В руководстве же КПГ доминировали ортодоксальные марксисты, выросшие в условиях легальности Второй империи, имевшие научные степени и известные по публикациям в социалистической прессе[557]. Рядовые члены партии чувствовали себя брошенными на произвол судьбы, обвиняли лидеров в интеллигентской мягкости и неспособности найти верную стратегию пролетарской борьбы. Партийный аппарат, который подпитывали субсидии из Москвы, оказался совершенно не готов к вынужденному переходу на нелегальное положение в условиях, когда другие рабочие партии наслаждались республиканскими свободами.
Противостояние коммунистов и социалистов не сгладил даже откат революционной волны, вызвавший у тех и других «состояние изнеможения» (П. Фрелих). Рабочие требовали выполнения данных новой властью обещаний, и прежде всего национализации предприятий горнодобывающей и тяжелой индустрии, связывая с ней улучшение своего материального положения. Волна забастовок, охватившая Рурский бассейн в начале года, к марту добралась до Берлина. 3 марта 1919 г. Исполком Берлинского Совета принял решение о проведении всеобщей стачки, которая должна была подтолкнуть правительство Ф. Шейдемана, избранное Национальным собранием тремя неделями раньше, к решительным действиям. Представители СДПГ уклонились от голосования, но заявили, что поддержат решение, принятое голосами делегатов от КПГ и НСДПГ. Требования стачечного комитета носили преимущественно политический характер, они включали в себя освобождение политзаключенных, демократизацию армии, создание рабочей гвардии и немедленное восстановление отношений с Советской Россией. Коммунистическая пресса пошла еще дальше, выдвинув лозунг «Вся власть Советам!».
Путем уступок и обещаний правительству удалось расколоть фронт бастующих. Вначале его покинули социал-демократы, потом контролируемые ими свободные профсоюзы[558]. Руководство стачкой оказалось в руках коммунистов, которые попытались перевести ее на рельсы гражданской войны – строились баррикады, формировались вооруженные отряды, не допускавшие на фабрики и заводы штрейкбрехеров. Это облегчило властям введение военного положения в столице и проведение карательной акции. Густав Носке, вторично выступивший в роли экзекутора, издал приказ о том, что каждый житель города, которого застанут с оружием в руках, должен быть немедленно расстрелян. Итогом столкновений стачечников с полицией и войсками стало около 1200 убитых и раненых. Республиканский триколор в очередной раз был окрашен кровью рабочих.
Однако это не остановило стихийных протестов, которые все больше приобретали анархическую окраску. Летом 1919 г. по всей стране прокатилась волна голодных бунтов, вернувшая Германию в эпоху Тридцатилетней войны или даже во времена Робин Гуда. Люди грабили магазины и склады, следуя популярному лозунгу «Что отделяет нас от продуктов? Только магазинные витрины!». В некоторых городах рабочие разоружали местные воинские части, запасаясь винтовками на случай новых вооруженных акций.
Пауль Леви, возглавивший КПГ после гибели вождей первого призыва, олицетворял собой образ партийного интеллигента, одаренного публициста, но слишком мягкого для того поста, на который привели его арьергардные бои германской революции. Его предшественник был полной противоположностью Пауля Леви. «После убийства Лео Йогихеса партия на какое-то время потеряла внутреннюю сплоченность. То, что он все сконцентрировал в собственных руках, имело роковое значение, и его преемнику с большим трудом пришлось восстанавливать разорванные связи», – констатировал один из членов Правления КПГ[559].
Соратник и близкий друг Розы Люксембург, в годы войны Леви установил прочные контакты с находившимися в швейцарской эмиграции большевиками, входил в состав «Циммервальдской левой». На Учредительном съезде партии он голосовал за участие в парламентских выборах, но оказался в меньшинстве. «Гуманистически настроенный, блестящий аналитик и яркий оратор, адвокат Пауль Леви легко завоевывал симпатии интеллектуалов. Гораздо труднее ему было убеждать простых рабочих. Его высоко ценили в партии за несомненные способности, но он так и не стал популярной фигурой»[560]. Весной – летом 1919 г. он легально проживал во Франкфурте-на-Майне, в то время как Правление КПГ несколько раз покидало Берлин, спасаясь от полицейских преследований. Следы его руководства невозможно найти ни в мартовской всеобщей стачке в Берлине, ни в деятельности коммунистического правительства Советской Баварии в апреле 1919 г.
Председатель КПГ сосредоточил свое внимание на собирании партийных сил, действуя в целом в духе ленинской модели расколов и отмежеваний. Как и Ленин в годы эмиграции, Леви вел борьбу на два фронта, пытаясь отобрать массовую базу у левых коммунистов, центром которых был Гамбург, и у независимцев, находившихся справа от КПГ. В первом случае он обвинял своих соперников в путчизме и вспышкопускательстве, приводя в качестве примера драматический исход мюнхенских событий. Представитель Правления партии Пауль Фрелих был отправлен в Баварию с подробными инструкциями Леви, их главный акцент делался на недопустимость изоляции КПГ от других политических сил, провозгласивших Советскую республику[561]. Любая попытка «частичных выступлений», т. е. самостоятельного захвата власти, «даст буржуазии и Носке прекрасную возможность утопить наше движение в крови»[562].
Не меньшую угрозу Пауль Леви видел в просоветских симпатиях независимцев, понимая, что завершение революционной эпохи ставит вопрос о смысле самого существования КПГ, ориентированной на «последний и решительный бой». Он ревниво относился к любым попыткам руководства НСДПГ наладить прямые контакты с Москвой. Cлух о том, что туда с ознакомительной поездкой отправляется сам Карл Каутский, заставил его написать письмо Ленину. Леви увидел в этом попытку левых социалистов выступить в роли посредников между Советской Россией и Германией, и прямо заявил, что предпочел бы видеть в этой роли кого-то из буржуазных политиков. Он предупреждал московских товарищей, что Каутский и его единомышленники тут же запишут «дружбу с вами» на свой счет, заработав дополнительные очки в борьбе за влияние на радикально настроенных рабочих. «Для нас сейчас сильнейшим препятствием являются двусмысленность и лживость независимцев»[563], – подчеркивал Леви в своем письме.
После гибели Розы Люксембург Леви нашел друга и единомышленника в лице Клары Цеткин, которая, как и он, вышла из левого фланга довоенного социалистического движения и олицетворяла собой умеренное крыло КПГ. 29 марта 1919 г. Цеткин была кооптирована в Правление партии. Для Карла Радека, хорошо знавшего обоих вождей, они являлись олицетворением детских болезней нового движения, причем болезней правого толка. Это было как минимум несправедливо. Клара Цеткин уже на начальном этапе революции давала весьма жесткие оценки демократическим иллюзиям рабочего класса, который «получил власть без серьезной борьбы». Надежды на то, что социалисты на первых порах смогут делить власть с буржуазными партиями, не только беспочвенны, но и политически вредны, подчеркивала она. Спартаковцам отводилась роль паровоза, который «толкал бы массы вперед к принципиальным оценкам и революционному мужеству»[564]. Биограф Цеткин Таня Пушнерат, цитируя эти строки, подчеркивает их близость авангардизму большевиков, которые в решающие моменты пробы сил не обращали внимания на доминирующие настроения в рабочем классе, называя их в случае надобности «ложным сознанием». Остается открытым вопрос, действительно ли ее героиня зашла настолько далеко, что ее позиция приобрела «патерналистские и антидемократические черты»[565].
Вопреки очевидному полевению всех знаковых фигур Союза Спартака под воздействием поражения советской перспективы в революции, Радек продолжал противопоставлять их колебаниям жесткую линию российских большевиков, которых считал людьми дела, а не бесплодных мудрствований. Леви платил ему той же монетой, подчеркивая специфику условий, в которых живут и борются немецкие рабочие, выступая за постепенность и размеренность движения коммунистов к конечным целям своего движения. Согласно воспоминаниям его соратников, Леви неоднократно говорил, что если европейский пролетариат не придет на помощь Советской России, то в этой стране возникнет жесточайшая диктатура[566]. Эмиссаров Исполкома Коминтерна, чувствовавших себя хозяевами на заседаниях Правления КПГ, он неоднократно называл «туркестанцами»[567], однажды даже предложив членам ИККИ переехать в Копенгаген, чтобы быть ближе к полю своей деятельности.
Негативное отношение Леви к путчизму и подчеркивание германских корней коммунистического движения запрограммировало его латентный конфликт с руководителями и эмиссарами Коминтерна. Абрамович, ознакомившись летом 1919 г. с партийной работой, был в целом солидарен с линией Пауля Леви, постепенно отодвигавшего на обочину течения, которые он считал вредными для коммунизма. Вернувшись в Москву, Абрамович так описывал ситуацию в КПГ: «Положение выяснилось довольно неутешительное. В партии имеется довольно значительное количество синдикалистов, которые, прикрываясь маской коммунизма, пытаются за спиной организации проделывать свои делишки. Так, они всеми силами борются против централизованной партии и все время проповедуют федеративное устройство. Они занимаются путчизмом и думают, что это самое лучшее средство завоевать симпатии масс и достигнуть революции. Конечно, этим они достигли как раз обратных результатов. Массы, которые сначала поддавались на эту удочку, до того утомились, что никаких революционных шагов предпринимать нет возможности. Партия, раздираемая внутренней борьбой, очень слаба и теперь самой важной задачей является внутренняя реорганизация. Преследования, посыпавшиеся на партию вследствие того, что синдикалисты в своей последовательности докатились до испанских методов борьбы (т. е. терроризма, пассивной забастовки и прочих прелестей анархизма), отпугивают массы от партии. Средние слои вследствие полного отсутствия информации о нашей партии считают ее составленной из грабителей и разбойников»[568].
Ленинский эмиссар подчеркивал, что в условиях отступления все большая часть членской базы КПГ понимает, что «мы не можем доставить себе роскошь, отказываясь от такого оружия, каким является парламентская трибуна», необходимая для доказательства массам, что парламент является лишь органом классового угнетения. «Этим решением мы оттолкнем от себя все те анархистские элементы, которые ослабляют нашу партию и являются самым сильным фактором реакции в наших рядах»[569].
В начале своей истории КПГ была весьма далека от модели партии профессиональных революционеров, которую построил Ленин. Репрессии, обрушившиеся на нее после мартовских событий в Берлине, привели к тому, что отдельные региональные организации жили собственной жизнью без прочных контактов с центральным аппаратом[570]. После того как была запрещена «Роте Фане» – орган ЦК КПГ, берлинская организация стала издавать собственную газету с таким же названием, которая отстаивала левацкую линию. Позицию Правления партии выражала франкфуртская «Фрайхайт», в редактировании которой участвовал Леви. Однако распространение этой газеты не выходило за региональные рамки.
Участники первых партийных конференций, состоявшихся весной – летом 1919 г., были лично знакомы членам руководства КПГ, но не имели мандатов от ее местных организаций. В условиях подполья не сохранились и списки их участников, которые позволили бы сделать заключение о репрезентативности этих встреч. В следственном деле одного из баварских коммунистов сохранился протокол конференции функционеров КПГ, прошедшей во Франкфурте-на-Майне 16 августа 1919 г.[571] Председательствовал на ней Гуго Эберлейн, с докладом о текущем положении и задачах партии выступил Пауль Леви. Его исходным пунктом был тезис об «умирании революции», которое не позволяет рассчитывать на новый подъем массовых движений в ближайшей перспективе. Руководитель КПГ подверг критике провал кампании в защиту Советской России и Венгрии, которая должна была завершиться массовыми демонстрациями 21 июля, частично возложив вину на руководство Коминтерна, которое «изолированно сидит в Москве». Его поддержала Клара Цеткин, подчеркнувшая «принципиальные отличия социальной структуры населения» между Германией и Россией.
Центральным вопросом в ходе дебатов стал будущий облик партии. Леви сумел перетянуть на свою сторону большинство членов Правления, которые проявили готовность распрощаться с вольницей спартаковских времен. Напротив, синдикалисты и лидеры местных партийных групп настаивали на сохранении собственной автономии, ссылаясь на то, что жесткая централизация германской социал-демократии в годы Второй империи не уберегла ее от сползания в болото оппортунизма. Важной частью вопроса о партийном строительстве являлся сюжет, связанный с «русскими деньгами». Леви признал, что оставленные советским полпредом Иоффе средства на германскую революцию были конфискованы правительством, деньги, которые привозили агенты Коминтерна, зачастую распределялись без участия Правления. Так, группа гамбургских левых во главе с Генрихом Лауфенбергом получила через венгерских товарищей 200 тыс. крон и потратила их на собственные нужды[572]. За этой аферой стоял Закс, который в ходе дебатов обвинил Правление в трусливом приспособленчестве, в то время как оно должно было «бросать в массы боевые лозунги». Леви пригрозил отставкой, если нападки левых будут продолжаться, и потребовал, чтобы партийные организации на местах обходились без финансовой подпитки извне, ибо «русские деньги» приводят к коррупции аппарата: «auri sacra fames»[573].
Его предшественник на посту руководителя КПГ был менее щепетильным, обращаясь к Ленину: «Если у Вас имеется заграничная валюта (любая), пришлите по возможности крупные суммы», заделав их в двойное дно чемоданов[574]. Не отказываясь от субсидий РКП(б), Йогихес просил «русских товарищей» наладить отчетность по полученным деньгам – их неоднократно привозил Эдуард Фукс и из советского полпредства в Стокгольме, и напрямую из Москвы. После убийства Йогихеса Ленин потребовал немедленно отправить новую порцию денег немецким коммунистам, не уточняя их предназначения[575].
По итогам летних конференций Леви и его соратники добились принятия резолюций, направленных против левачества и синдикализма, говоривших о завершении революции и невозможности в новых условиях прямой конфронтации с республиканским правительством. Даже в нереволюционное время партия должна была сохранить революционный характер, подготавливая свою массовую базу к новому подъему классовой борьбы, формируя ядро партийных функционеров и проникая в массовые организации трудящихся, прежде всего в профсоюзы. Партийное строительство на короткое время возглавил Эберлейн, через которого проходили денежные потоки из России. Деятельность компартии оказалась в тени конституционных дебатов в Национальном собрании и обсуждения Версальского мира, хотя не только бульварная пресса, но и лидеры СДПГ продолжали видеть в ней тайное общество террористов и заговорщиков, щедро подпитываемое «русскими бриллиантами»[576].
Укрепив свои позиции, «левиты» развернули подготовку ко второму съезду КПГ, который прошел 20–24 октября 1919 г. в окрестностях Гейдельберга (в целях конспирации делегаты каждый день собирались в новом месте). В политическом докладе Леви доминировали два пункта: политэкономическая характеристика прошедшей войны и критика левацкого уклона внутри КПГ[577]. Общая резолюция, предложенная Правлением в самом начале работы съезда, была одобрена минимальным числом голосов (31 против 18), что свидетельствовало о серьезном внутрипартийном расколе. Принятый в крайней спешке документ в очередной раз осуждал путчизм и антипарламентаризм крайне левых, разделявших «синдикалистские взгляды о ненужности и вреде политических средств» в повседневной борьбе рабочего класса. Представление о том, что «партия должна раствориться в экономических организациях пролетариата или отказаться от руководящей роли, ограничившись пропагандой», отвергалось как контрреволюционное. И наконец, федеративную структуру КПГ, которая являлась наследием Союза Спартака[578], должна была сменить «строжайшая централизация, отвечающая потребностям революционной эпохи»[579].
Дебаты по политическим тезисам, предложенным Правлением, развернулись только после принятия общей резолюции, давшей Леви необходимую легитимацию. Они не привели к сближению позиций сторон, но накалили атмосферу в зале до предела. Голосовавшие против резолюции были выведены из зала, но попытались вернуться в него силой, в результате чего переговоры с ними велись через закрытую дверь[580].
В конце концов, съезд покинули 25 делегатов, представлявших левую оппозицию, которые тут же были исключены из КПГ. За этим последовал выход из партии значительного числа местных активистов, которые считали парламентскую работу скатыванием к оппортунизму социал-демократического толка. Так, в берлинской организации после съезда осталось лишь несколько сотен человек, гамбургская (насчитывавшая до 6 тыс. членов партии) осталась верна руководству левых радикалов Лауфенберга и Вольфгейма. После того как Третий съезд КПГ, состоявшийся 25–26 февраля 1920 г. в Карлсруэ, утвердил исключение тех партийных округов, которые проголосовали за оппозицию, последняя создала собственную партию, стоявшую на ультралевых позициях – Коммунистическую рабочую партию Германии (КРПГ).
Изгнание левых стало первым «кровопусканием» в истории КПГ, богатой впоследствии чистками и исключениями[581]. Несмотря на просьбы членов Правления дать оппозиционерам время подумать, Леви действовал крайне решительно. Его биограф пишет о том, что форсированное исключение левых было необходимо для завоевания симпатий независимцев, и в этом утверждении есть рациональное зерно[582]. Речь шла не только об идейном размежевании – радикалы были рупором стихии партийных низов, которая имела явные анархические черты и никак не вписывалась в курс Леви на использование инструментов парламентской демократии. Хотя КРПГ быстро ушла в политическое небытие, последующие поколения левых оппозиционеров неизменно возвращались к этому сюжету, считая его роковым для всего коммунистического движения. При этом линия Леви, который расправился со своими оппонентами совершенно по-большевистски, противопоставлялась ленинскому курсу на сплочение всех сил, двигающихся в направлении Коминтерна[583].
На самом деле Ленин никогда не действовал в рамках единожды заданной жесткой схемы, примеряя собственную линию к внешним обстоятельствам, и вопрос о левых в КПГ не являлся здесь исключением. Накануне Гейдельбергского съезда он признал наличие «довольно острых разногласий» в «невероятно быстро выросшем массовом движении» коммунистов, привычно возложив вину за это на преследование со стороны правительства и невозможность их открытого изживания в легальной прессе[584]. Ссылаясь на исторический опыт собственной партии, Ленин назвал это «болезнью роста», которая будет изжита в ходе дальнейшей борьбы. Получив первые сведения об исключении на съезде левой оппозиции, он высказался против подобного распыления сил. «С точки зрения интернациональной, восстановление единства Коммунистической партии Германии и возможно, и необходимо»[585].
Ленин попросил членов Правления КПГ передать ушедшим со съезда коммунистам особое письмо, в котором выражал уверенность, что Исполком Коминтерна сделает все возможное для преодоления раскола. Примиренческая позиция контрастировала с его политическим опытом, однако в данном случае Ленин поставил количество выше качества. Не пройдет и полгода, и констатированная им осенью 1919 г. легкая «болезнь роста» превратится в «детскую болезнь „левизны“ в коммунизме», которой ему придется уделить уже более серьезное внимание.
Похожую оценку результатам Гейдельбергского съезда дал и Карл Радек, посчитавший, что вынужденный уход левых может остановить процесс «консолидации революционного рабочего класса Германии в массовую активную Коммунистическую партию»[586]. Находясь в тюрьме, он не имел возможности напрямую участвовать в подготовке съезда, но в личном письме к Паулю Леви высказался против организационного раскола. Если избавление от левых вождей представлялось ему позитивным явлением, то уход их сторонников противоречил курсу на «сплочение, а не на раскол сил, противостоящих капитализму»[587].
До и после съезда Радек вел активную борьбу против анархо-синдикалистских настроений, подчеркивая, что характерное для рабочих революционное нетерпение создает благодатную почву для оппортунизма. «Нельзя вечно прыгать на одной ноге или ползать на брюхе», настоящие коммунисты должны овладеть всеми методами политической борьбы. Ближайшая задача компартии, по мнению Радека, – завоевание массовой базы НСДПГ, что невозможно без работы в профсоюзных организациях. Такая установка была близка курсу Леви на построение «крепкой, централизованной политической партии», которую Ленин считал сутью революционного марксизма[588].
Компартия сохранила в своем названии отсылку к Союзу Спартака, его представители сохранили за собой по итогам Гейдельбергского съезда все руководящие посты. Съезд выбрал семь равноправных между собой членов «узкого Правления» («enge Zentrale»), которые должны были оперативно определять политическую линию партии. В широком «Центральном комитете» («Zentralausschuss») к ним добавлялись еще 13 представителей региональных организаций, а также руководители женского и молодежного движений, примыкавших к КПГ. Согласно отчету Правления, опубликованному в приложении к протоколу съезда, на 1 октября 1919 г. в партии состояло 106 тыс. человек, причем крупнейшая региональная организация находилась в Тюрингии, в округе Эрцгебирге-Фогтланд (14 тыс.), за ней с небольшим отрывом следовали Берлинский и Рурский округа[589].
Связной между Правлением КПГ и «моабитским салоном» Радека стала Рут Фишер, одна из основательниц австрийской компартии, в августе прибывшая в Берлин из Вены. Имея доступ к немецкой прессе и получая закрытую информацию, Радек написал несколько брошюр, в которых наметил тактику компартий в новых условиях и с «учетом принципов Коммунистического Интернационала, определеннных в Москве». Сохраняя апокалипсическое видение мировых перспектив (страны Антанты рано или поздно добьют Германию и Австрию), он предвещал в скором времени новый подъем борьбы за «Федеративную Социалистическую Всемирную республику Советов»[590].
Для того чтобы на сей раз не потерпеть поражения, немецкому пролетариату нужно политическое руководство, свободное от оппортунизма и соглашательства. Компартии должны отвоевывать рабочих у социал-демократии, а не жить в безвоздушном пространстве, демонстрируя «детское коммунистическое сектантство»[591]. Главной угрозой Радек называл путчизм, прибегая для его дискредитации к рискованным параллелям: набив себе кровавые синяки, рабочие поймут правоту партийного руководства, которое утверждает, что нельзя силой на втором месяце беременности вытащить на свет божий здорового ребенка.
Образование Коммунистического Интернационала не было преждевременным, оно способствовало необходимой поляризации сил, утверждал Карл Радек. Социалистически настроенные рабочие рано или поздно придут в компартии, причем, «будем надеяться, без своих вождей». Этого не смогут понять те, кто считает Коминтерн «организатором тайных заговоров посредством засылки эмиссаров, московской фабрикой революционных рецептов»[592]. Хотя настоящие Советы могут быть только «продуктом революции», уже в условиях буржуазной демократии следует создавать их предпосылки. Речь шла о вошедших в законодательство Германии производственных Советах (Betriebsräte), которым предоставлялось право контроля над предпринимателями.
Радек признавал ограниченность их полномочий – «очевидно, что в этом случае речь идет не об интересах всего общества, не об интересах пролетариата, рабочие той или иной фабрики борются за свои групповые интересы, и в этой борьбе уничтожаются значительные материальные ценности»[593]. Моабитский узник в одной из своих тюремных работ вел речь даже о «рабочем правительстве», т. е. коалиции социалистических партий как о лозунге переходного периода, паузы между двумя революционными волнами[594]. Пусть опосредованно, но идеи Леви и его соратников устами Радека транслировались в Москву, хотя в официальный лексикон Коминтерна они войдут лишь двумя годами позже, став основой тактики единого рабочего фронта.
Свой первый юбилей германская республика встречала в обстановке национального кризиса. Несмотря на подписание Версальского договора, сохранялась угроза вторжения в страну войск Антанты, становилась очевидной потеря по итогам референдумов дополнительных областей на Востоке, дамокловым мечом нависала нерешенная проблема репараций. Принятие Веймарской конституции ничуть не разрядило обстановку, уже тогда журналисты заговорили о «республике без республиканцев». Выдержав натиск леворадикальных сил, она столкнулась с попытками крайней реакции добиться внутриполитического реванша.
Прошел ровно год после подавления «спартаковского восстания», и Берлин вновь стал ареной кровавых событий. 13 января 1920 г. по приказу генерала Лютвица войска, вызванные для охраны здания рейхстага, расстреляли рабочую демонстрацию протеста против принятия половинчатого закона о производственных Советах после того, как несколько групп радикалов попытались прорваться в здание[595]. На площади перед рейхстагом остались лежать 42 погибших, счет раненых шел на сотни. Один из организаторов демонстрации, левый лидер НСДПГ Курт Гейер назвал этот расстрел сознательной провокацией военной верхушки, которая таким образом стремилась показать, кто является хозяином положения в Берлине[596]. Президент Эберт ввел в значительной части страны чрезвычайное положение, был запрещен выход газет КПГ и НСДПГ[597]. Для Коминтерна и расстрел рабочей демонстрации, и введение чрезвычайного положения стали очередным подтверждением того, что Германия остается главным полигоном мировой революции.