Нагнетание страстей вокруг убийства вождей КПГ, публикуемые в прессе фотографии тела Карла Либкнехта, исколотого штыками, и его похорон[517] были недостаточны для того, чтобы оправдать очевидную маргинальность крайне левых в германской революции. «Бюллетень так вошел в кровь и плоть немецкого рабочего, что тактика бойкота выборов, принятая нашей здешней коммунистической партией, не имеет успеха даже у части членов партии и подавно у большинства сочувствующих ей», – так объяснял поражение читателям «Правды» ее берлинский корреспондент, подписавшийся именем Фриц Штурм[518]. В пространном обзоре ситуации в Берлине его автор не только проводил привычные параллели между Россией июля 1917 г. и Германией января 1919 г., но и показывал отличия между двумя странами. Речь шла о сохранении в последней отлаженного государственного механизма имперского образца, стержнем которого являлась вышколенная полиция.

Под псевдонимом Фриц Штурм скрывался С. М. Закс – давний участник социалистического движения и муж сестры Зиновьева, командированный ЦК РКП(б) в Германию и нелегально прибывший туда накануне высылки полпредства Иоффе. Закс много лет прожил в Германии, с некоторыми из левых социалистов он познакомился еще в первые годы наступившего века. В 1917 г. он принимал активное участие в создании легальной большевистской прессы, попав на короткое время в высший эшелон РСДРП(б). Но вскоре его вытеснили большевики с большим партийным стажем и опытом, возвращавшиеся из ссылки и эмиграции, и Закс оказался не у дел. В конце концов, ему дали поручение, которое соответствовало амбициям заслуженных кадров, не желавших сходить с капитанского мостика. На втором году советской власти для большевиков «заграничная работа» являлась синонимом почетной ссылки.

После высылки из Берлина советских дипломатов и ареста Радека Закс оказался единственным эмиссаром российских большевиков, контролировавшим и финансировавшим первые шаги германской компартии. Он обладал достаточным опытом нелегальной работы, однако не отличался особой трудоспособностью и политическими амбициями. Его партнерами были левые радикалы Бремена и Гамбурга, по отношению к спартаковцам эмиссар большевиков сохранял почтительную дистанцию. Закс отверг предложение Радека войти в руководство КПГ, созданное на ее учредительном съезде[519]. Не добился он больших успехов и в постановке издательского дела. Панически опасаясь ареста, он прервал контакты с немецкими активистами, отправляя в Москву алармистские донесения: «За поимку Виатора [т. е. Радека. – А. В.] назначена премия в 10 тыс. Он держится, я тоже… Денег у нас почти нет. Фукс свои привез, но от этого у нас не стало больше. Спартаковцы должны нам изрядно, но очень трудно разменять рубли. Пришлите несколько сотен тысяч марок. Настроение масс отменное. Беда вся в неорганизованности и неумении организовать боевую массовую партию»[520]. Закс бесконтрольно тратил огромные суммы на переводы брошюр и статей лидеров РКП(б), однако так и не смог найти подходящую типографию для их печати.

Немецким коммунистам, преследуемым полицией, было не до покупки издательств, они игнорировали настойчивые просьбы о помощи, исходившие от Закса[521]. В начале 1919 г. иссякли денежные потоки из России, так как после нескольких недель хаоса немцам удалось организовать регулярный пограничный контроль на восточной границе[522]. Попытки Эдуарда Фукса наладить работу радиостанции завершились ничем – сигнал не доходил до Москвы. Заксу не оставалось ничего другого, как в одиночку придумывать проекты, обещавшие самофинансирование. Самым фантастическим их них была попытка продать американским издательствам копии писем императора Вильгельма Николаю Второму, нелегально привезенные в Берлин. «Приходится прежде всего заботиться о том, чтобы держать их до продажи крепко и в надежном месте. В этом смысле предпринимаются шаги. У меня были сомнения относительно того, удобно ли нам продавать произведения, авторское право на которые признать за нами несколько трудно. Не будь нужды в деньгах, какая сейчас виднеется впереди, я бы был за то, чтобы предоставить печатание этих писем решительно всем для вящего прославления их автора»[523].

Пассивность Закса, который в каждом из своих донесений требовал присылать ему крупные суммы и сонм помощников, вызывала растущее недовольство ЦК РКП(б)[524]. Для установления прочных связей с зарубежными единомышленниками нужны были более опытные эмиссары. Уже в феврале 1919 г. Ленин отправил в вояж по европейским странам Александра Абрамовича, который вместе с ним находился в швейцарской эмиграции и прибыл в Россию в «пломбированном вагоне». Хотя целью Абрамовича была Франция, несколько недель он провел в Германии, став свидетелем и участником Баварской советской республики[525]. Среди обсуждавшихся кандидатур для отправки в Германию назывались имена Е. Д. Стасовой и Н. И. Бухарина, однако в России они были нужнее. В результате приходилось выбирать из кадров второго эшелона. В помощь, а фактически на смену Заксу для заведования издательским делом было решено отправить давнего знакомого Зиновьева Якова Рейха, который вначале действовал в Германии под псевдонимом «Джеймс», а затем превратился в «товарища Томаса»[526].

Накануне своего ареста Радек писал лидерам РКП(б) о том, что в Берлине необходимо открыть «регулярное представительство ЦК и ЦИК» для информирования западной общественности о ситуации в России и финансовой поддержки европейских компартий. «В данный момент здесь я и Гладнев, и мы будем стараться здесь помогать с тем, чтобы одновременно поддерживать связи с востоком и западом. С этой целью мы должны получить практиков» и большие суммы денег в твердых иностранных валютах[527]. Письмо Радека попало в Москву через связных Закса. Поддержание связи с Москвой и распределение поступавших оттуда финансовых средств стало единственной функцией, с которой он худо ли бедно справлялся, наживая себе врагов как среди спартаковцев, так и среди сотрудников собственного аппарата, которые отказывались работать за просто так.

Письма Закса, которые отправлялись в адрес Ленина, Зиновьева, Свердлова и Чичерина, не содержали развернутых политических оценок и отделывались общими фразами, фактически повторяя информацию, содержавшуюся в сообщениях телеграфных агентств. Об убийстве Йогихеса он сообщил в Москву лишь спустя две недели, покинув Берлин в страхе, что его постигнет та же участь. В том же письме Закс давал характеристику лидерам НСДПГ, которая повторяла тон советской прессы: «…не только фразеологическое, но и действительное полевение этих рыцарей печального образа не обманет тех, кто научен горьким опытом январских и мартовских дней и раскусил предательски трусливую политику германских независимых при этих событиях»[528].

Руководители КПГ, сами находившиеся между жизнью и смертью, отказывались выполнять поручения Закса, за которым, несмотря на строгую конспирацию, постоянно следили полицейские агенты[529]. В его распоряжении находилось несколько сотрудников Бюро Российского телеграфного агентства (РОСТА), которые не выехали из Берлина вместе с персоналом полпредства. В переписке с Москвой упоминаются имена Владимира Марковского (это он привез в Берлин письма Вильгельма Второго) и Товия Аксельрода[530]. После возобновления регулярной связи с Россией через Литву летом 1919 г. деятельность Бюро РОСТА в Берлине возобновилась, его возглавил некто Горный[531]. Последний докладывал в Москву, что в мае на совещании с участием немецких коммунистов было решено все информационные материалы отправлять в Москву по каналам КПГ. Советские эмиссары в Берлине искали любые пути для того, чтобы доставлять лидерам РКП(б) свежие немецкие газеты, для этой цели был даже куплен аэроплан, но из-за поломок он так и не смог долететь до России[532].

Хаос компетенций, личные склоки и взаимные подозрения вели к тому, что вместо нескольких параллельных каналов информации между Берлином и Москвой не функционировало ни одного. «Сейчас аппарат здесь пришел в порядочную негодность, все части его самоопределяются и каждый считает своим долгом, пользуясь полной оторванностью нашей от вас, заниматься „высокой политикой“»[533]. Никто из сотрудников, находившихся на жалованье у Закса, не решался выезжать с агитационными целями в лагеря для военнопленных, так как это грозило неминуемым арестом. Курьеры регулярно исчезали в пути, причем делали это обычно при движении в западном направлении, так как имели при себе деньги и драгоценности. Тот, кто благополучно прибывал в Берлин, не спешил его покидать. Германские власти были прекрасно осведомлены о каждом прибывающем сюда курьере, потому что в Наркоминделе сидят немецкие шпионы, утверждал Закс[534].

«Нужда в деньгах отчаянная»[535], – таков был постоянный рефрен его писем зимой – весной 1919 г. Закс просил не присылать царские рубли, так как разменять их в Берлине было почти невозможно. С большим трудом удалось продать драгоценности, привезенные Эдуардом Фуксом в январе. Следующий транш в виде бриллиантов общим весом в 158 карат привезла в Берлин Гермина Крумина[536] только через два месяца. Удобные для нелегальной транспортировки, драгоценности плохо продавались в послевоенной Германии. Половина бриллиантов из поставки Круминой была реализована за смехотворную сумму в 20 тыс. марок[537].

Ситуация начала налаживаться только после возвращения из Москвы Эберлейна, который принял на себя решение организационно-финансовых вопросов[538]. Закс передал в ведение КПГ свой аппарат, явки и связи, заметив попутно, что немцы не понимают русского размаха, т. е. не учитывают того обстоятельства, что эмиссарам Москвы «при полулегальном и даже нелегальном существовании необходимо иметь в своем распоряжении больше средств, нежели аборигенам»[539]. В последующие месяцы вплоть до отзыва в Россию Закс, фактически потерявший статус представителя партии большевиков, принимался то за одно, то за другое дело, каждое из которых заканчивалось личным конфликтом с соратниками по борьбе[540].

12 декабря 1919 г. в письме Радеку он подводил неутешительные итоги своего пребывания в Берлине (письмо было написано на следующий день после их личной встречи). «Вы не представляете, до какой степени я истерзан за истекший год, когда люди посылали мне (из ЦК) сотни тысяч и при этом ни слова в ответ на все мои письма». За год немецким коммунистам было передано около четверти миллиона марок, а теперь они обвиняют меня в растрате предназначенных для партии денег, не давая с октября даже ежемесячного пособия, писал Закс. Исповедь кончалась проклятием в адрес Правления КПГ, которое «морило голодом члена ВЦИК, командированного для революционной работы в Германию»[541]. Перечисляя свои обиды и своих обидчиков, Закс фактически признавал, что курирование издательской и политической работы в Германии перешло в другие руки.

Летом свою деятельность в Берлине начал не только Рейх-Джеймс, но и польский социалист Мечислав Бронский, в Правление КПГ влились руководители Баварской советской республики, сумевшие избежать ареста в Мюнхене – Вилли Будих, Пауль Фрелих и Хильдегард Крамер. Эмиссарами мировой революции были не только старые большевики. Несколько раз такую функцию брал на себя голландский коммунист Себальд Рутгерс. В декабре 1919 г. он привез инструкции Коминтерна Паулю Леви, встречался с Рейхом, передал Фуксу для КПГ субсидию в 400 тыс. марок. Как и Закс, Рутгерс сообщал в Москву о том, что «нужда в деньгах большая», поскольку через Берлин шли финансовые потоки коммунистам практически всех стран от Скандинавии до Балкан, от Франции до США[542].

В то время как советские газеты писали о том, что арестованного Карла Радека содержат в одиночной камере закованным в цепи, он достаточно быстро добился смягчения тюремного режима. Ему приносили прессу, разрешили передавать на волю письма и статьи, принимать гостей. «Салон Радека» в тюрьме Моабит регулярно посещали не только коммунисты, но и представители германской промышленной и политической элиты[543]. В их числе был контр-адмирал Пауль фон Гинце, летом 1918 г. ставший статс-секретарем по иностранным делам Германской империи. Его как человека, прекрасно знавшего Россию (до войны он был морским атташе в Петербурге), больше всего волновал вопрос о прочности режима большевиков и перспективах пролетарской революции в странах Европы: «Придет ли она раньше, чем Антанта съест Германию?»[544]

Сам Радек свое вынужденное пребывание в Берлине использовал для расширения полезных контактов и разоблачения утверждений прессы о том, что германская компартия находится под полным контролем Москвы. «Духовная и материальная взаимопомощь не является решающим фактором влияния русского коммунизма на европейский», – писал он в сочинении, адресованном немецкой буржуазии. «Таковым является само существование Советской России, ее героическая борьба за жизнь. Это обстоятельство влияет на рабочих гораздо больше, нежели брошюры и рубли. При этом следует отметить, что коммунистическое движение в Германии, опирающееся на традиции марксистского образа мышления трех поколений, меньше всего нуждается в подобной помощи извне»[545]. Имеющиеся в распоряжении современных исследователей документы говорят об обратном.

Радек находился в постоянном контакте с лидерами КПГ, удаленно принимая участие в подготовке всех партийных совещаний лета – осени 1919 г. В тюрьме Моабит он познакомился с рукописью работы Розы Люксембург о русской революции, получив ее, очевидно, от Пауля Леви. Понимая, какое значение имеет образ несломленной революционерки, принявшей мучительную смерть, он в дальнейшем отстаивал версию о том, что в ходе дальнейших событий Роза сняла свою критику в адрес большевиков, согласилась с их политическим курсом и в ходе Германской революции никаких разногласий между ними больше не возникало[546].

Александр Абрамович, выбравшийся из Мюнхена позже руководителей Советской Баварии, провел несколько недель в Лейпциге и Берлине, прежде чем отправился во Францию. В сохранившихся письмах в Москву он отмечал, что после приезда Бронского и Рейха началось медленное возрождение КПГ после январских и мартовских репрессий. Его донесения отличались точностью политических оценок и жестким тоном по отношению к местным коммунистам. Побывав на Лейпцигском съезде НСДПГ, он признал, что ставка на создание при помощи денежных субсидий новых рабочих партий провалилась. «Я все более и более убеждаюсь, что нам нужно завоевывать старые массовые партии, а не создавать новых пародий на организацию». Досталось от него и левым коммунистам, создавшим в Гамбурге раскольническую организацию, которая «теперь явно показывает тенденцию стать чисто хулиганским течением»[547]. Такой же позиции придерживался и Карл Радек, подчеркивавший в своих тюремных статьях, что гамбургские левые представляют собой национал-большевистский уклон, мало отличимый от позиции правых радикалов на политической сцене Германии[548].

Абрамович регулярно метал громы и молнии по поводу разбазаривания средств, выделявшихся руководством Советской России на поддержку своих единомышленников в европейских странах. Хотя субсидии и не являлись ключевым мотивом для повышения привлекательности коммунистических идей среди иностранных рабочих, они идеально подходили для копирования организационного проекта «партии нового типа»[549]. Несколько раз проехав в течение 1919 г. через Западную Европу, Абрамович имел полное представление о том, насколько коварными оказывались эти дары в каждой из стран, где он побывал. Они отравляли атмосферу в коммунистических группах и партиях, развращали их лидеров, вели к тому, что к движению прибивались разного рода мошенники и авантюристы. Руководители компартий становились послушными исполнителями воли московских эмиссаров, которые перетасовывали местные кадры на собственный лад: «…каждый приехавший последним начинает иначе устраивать и считает, что он лучше знает, что нужно делать». В результате «партий учреждается соответственно количеству приехавших из России товарищей с деньгами»[550].

Дело дошло до того, писал Абрамович 29 сентября 1919 г., что в КПГ забросили сбор членских взносов. «Создается соревнование, чтобы попасть ближе к портмоне. Все мыслят только так, что за всякую мелочь член партии должен быть вознагражден». Каждый считает, что если он получит достаточно денег, он сделает революцию. «Дезорганизация, которую внесли средства, хаотически посланные через оказии и любыми курьерами, велики. И лучше ничего не получать, чем получать таким образом…»[551] Деньги должны передаваться компартиям только через Западноевропейский секретариат (ЗЕС) Исполкома Коминтерна, который к тому моменту еще не начал свою деятельность.

Это пожелание Абрамовича так и не было реализовано на практике, так как противоречило установкам Бюро ИККИ на отбор лояльных кадров путем избирательного финансирования. В качестве примера можно привести его решение от 22 июля 1919 г.: «Командировать и дать тов. Курелла для Немецкой коммунистической партии в Австрии ценностей на 300 000 руб. Ценности эти подлежат выдаче лишь в том случае, если партия работает хорошо». В противном случае член руководства КПГ Альфред Курелла должен был перевезти их в Германию[552].

Однако и месяцем позже секретарь ИККИ Ян Берзин просил у Зиновьева ускорить отправку денег спартаковцам, которая постоянно срывается из-за бюрократической волокиты[553].

Нелегальный характер финансирования делал неизбежным появление цепи посредников при передаче денег от большевиков к их зарубежным соратникам. В Германии такую функцию принял на себя Яков Рейх, получивший при отъезде из Москвы напрямую из Госбанка огромные средства[554], формально предназначавшиеся для организации издательств Коминтерна. Будучи к тому же доверенным лицом Зиновьева, он в какой-то момент оказался «серым кардиналом» КПГ, не только финансируя компартию, но и контролируя проведение ею линии, разработанной в Москве. Это запрограммировало его постоянные конфликты с партийными лидерами, которые не без оснований подозревали, что Рейху поручена слежка за ними.

Достаточно точную характеристику институту эмиссаров Коминтерна дал Курт Гейер, сам отправившийся в Москву в качестве представителя КПГ в начале 1921 г. В отчете о первых днях своей работы он писал о том, что «Исполком, вместо того чтобы вести курс на международную централизацию с опорой на правление КПГ, проводит его путем прямых контактов со своими доверенными лицами среди членов партии… Прежде всего, это порождает опасность плохой и недостоверной информации от посланных Исполкомом эмиссаров, которые отчасти совершенно не разбираются в ситуации, сложившейся в Германии». И далее: «Исполком ведет себя как контролирующая инстанция, которая изначально с недоверием относится к любой информации, поступающей от Правления КПГ». Для этого эмиссарами Коминтерна создавались параллельные каналы информации на региональном уровне. Эти каналы давали совершенно иную картину дел в партии, нежели официальная переписка между КПГ и ИККИ. В итоге в Германии функционируют два центра руководства коммунистическим движением, утверждал Гейер в завершение своего обширного отчета, что порождает хаос компетенций и наносит ему непоправимый ущерб[555]. Противники такого положения дел в Правлении КПГ разрывались между необходимостью соблюдать коминтерновскую дисциплину и чувством личной ответственности за судьбу возглавляемой ими партии.

Деятельность посланцев Коминтерна в Германии, несмотря на их следование всем правилам конспирации, не могла укрыться от военных и полицейских властей страны. Сохранился доклад министра рейхсвера Имперскому министру общественного порядка о масштабах коммунистической пропаганды в Германии, датированный 13 июня 1920 г. Главным ее центром выступало бюро по делам русских военнопленных (на тот момент в Германии их оставалось еще около 180 тыс.), находившееся на бульваре Унтер-ден-Линден, 11. Его возглавлял Виктор Копп, пользовавшийся дипломатическим иммунитетом, его сотрудниками назывались Рейх, Гроссман и Немирович. Бюро издавало газету «Ротер Аларм», занималась пропагандой в коммунистическом духе, за связь с Коминтерном отвечало его агентство новостей «Берлин-экспресс». Министр рейхсвера особо подчеркивал, что о масштабах подрывной деятельности коммунистов свидетельствовало то, что КПГ регулярно отправляла свои отчеты в Москву специальным самолетом[556].