После разочарования, которое вызвали в руководстве РКП(б) итоги Первого всегерманского съезда Советов, новый всплеск политической активности масс трактовался уже в весьма осторожных тонах. Свердлов, направивший немецким коммунистам приветствие сразу же после получения первых известий о волнениях в Берлине, признал, что «в этой борьбе вы, по всей вероятности, потерпите поражение», однако она внесет ясность в расстановку социально-политических сил в стране и приблизит решающее сражение. Именно так развивалась Российская революция – председатель ВЦИК проводил параллели между июльскими событиями 1917 г. в Петрограде и январскими 1919 г. в Берлине. Выводом и одновременно напутствием немецким соратникам являлся тезис, который разделяли все члены большевистского руководства: «Революция в Германии не сможет осуществиться при данной ситуации никаким другим путем, чем тот, по которому она пошла в России»[485].
Надежды Ленина и его соратников на то, что германская революция перевернет всю систему международных отношений и радикально изменит соотношение сил в мире в пользу пролетарской диктатуры, не оправдались. Большевикам и после денонсации Брестского мира приходилось проводить брестскую тактику односторонних уступок. Это было вызвано тем, что «изменение международной ситуации после ноябрьской революции в Германии в сущности оказалось весьма незначительным»[486]. Оставалось надеяться только на то, что не за горами новый приступ мировой революции, и жертвы, принесенные немецкими рабочими на ее алтарь, не окажутся напрасными.
В таком тоне были выдержаны комментарии советских газет, объяснявшие читателям, почему германская революция не последовала русскому примеру. Их авторам приходилось начинать с извинений, что реальный ход событий невозможно реконструировать по телеграммам, рассылавшимся из Берлина официальными радиостанциями. За извинениями следовали обвинения. Первоначально они были направлены в адрес спартаковцев, поскольку инициатива в антиправительственных акциях «исходила от самих масс, а не от каких-либо партийных организаций»[487]. У лидеров КПГ не оказалось «достаточной партийной воли, чтобы задержать выступление», но не хватило и смелости для того, чтобы вести его вперед.
Когда стало ясно, что Эберту удалось сохранить власть в своих руках, огонь советской прессы был перенесен на противников берлинских рабочих. «Число жертв огромно. Сбылись наши предсказания о том, что в культурных странах Запада гражданская война будет более жестокой и кровопролитной, чем в азиатской России»[488]. Прочитавшие эти строки россияне, очевидно, должны были радоваться тому, что гражданский конфликт в их собственной стране выглядел достаточно бледно на фоне событий в Германии. Весть об убийстве вождей КПГ, пришедшая в Москву вечером 17 января, расставила точки над «i». Все советские газеты на следующий день вышли в траурном оформлении, в столице были запрещены любые зрелища и увеселения, включая публичные лекции. «Правду» открывала короткая статья Н. И. Бухарина с программным заголовком: «Социал-демократы, которые зарезали Либкнехта и Люксембург». На правительство Эберта возлагалась ответственность не только за попустительство военщине, но и за прямую организацию преступления.
Безнаказанное убийство руководителей КПГ стало для лидеров РКП(б) лишним подтверждением того, что правовые механизмы являлись лишь удобным прикрытием для буржуазной диктатуры. В случае, если речь зайдет о жизни и смерти, она не остановится ни перед каким кровопролитием для того, чтобы защитить свою власть. «Правительство социал-предателя Шейдемана показало наглядно всему миру, что такое так называемая демократия. Буржуазная или соглашательская демократия – это такой политический строй, при котором лучших борцов пролетариата агенты правительства безнаказанно убивают и бросают в первую канаву»[489]. Бившие через край эмоции на десятилетия определили градус противостояния в рабочем движении европейских стран. Для российского читателя нагнетание страстей имело практическую цель – оно формировало образ врага, наделяло его демоническими чертами и сплачивало массы вокруг партии большевиков как единственной представительницы коренных интересов трудового народа.
Берлинское поражение ускорило процесс организационного раскола международного социалистического движения. Курс на создание нового Интернационала, окончательно и бесповоротно «очищенного от оппортунизма», был предложен Лениным еще в первые месяцы мировой войны. Левым радикалам, находившимся в швейцарской эмиграции и именовавшим себя интернационалистами, удалось создать лишь аморфное объединение, получившее название «Циммервальдской левой». В «Апрельских тезисах» 1917 г. Ленин поставил задачу «создания революционного Интернационала, Интернационала против социал-шовинистов и против „центра“»[490]. После прихода к власти большевики, получившие в свои руки рычаги государственной власти, развернули широкую пропагандистскую кампанию с целью убедить народы России в том, что произошедшие в стране события являются началом мировой пролетарской революции. В годы Гражданской войны такая установка не только способствовала сплочению в собственном лагере, но и указывала на ведущие капиталистические державы как закулисные силы, вдохновлявшие Белое движение.
Важным резервом будущей всемирной партии коммунистов были военнопленные из Германии и Австро-Венгрии, оказавшиеся на территории Советской России. В их лагеря направлялись специальные агитбригады, под эгидой ЦК РСДРП(б) действовала Федерация иностранных коммунистических групп. Одна из них подписала 25 декабря 1917 г. воззвание к немецким солдатам, которые сражались на Восточном фронте как «члены третьего Интернационала»[491]. В свою очередь страны Антанты, после окончания войны принявшие на себя контроль над лагерями для военнопленных, находившимися на территории Германии, прилагали немало усилий для того, чтобы низшие чины и офицеры российской армии пополняли ряды белых. В Москве ответственность за вербовочную кампанию возлагали не только на победителей, но и на их пособников из лагеря социал-демократов. Осенью 1919 г. Наркоминдел, напрямую обращаясь к немецким рабочим, констатировал, что «Носке и Черчилль, два международных жандарма, подали друг другу руки и за спиной своих народов заключили дьявольский союз против мирового пролетариата»[492].
Гражданская война и иностранная интервенция обусловили практически полную изоляцию Советской России от внешнего мира. Однако попытки лидеров большевизма возобновить контакт с зарубежными соратниками, найти новые пути к европейским рабочим не прекращались. Уже 4 января 1918 г. ВЦИК принял решение об отправке за рубеж представительной делегации, которая должна была подготовить международную конференцию левых социалистов Европы. Условиями участия в такой конференции назывались признание советской власти и необходимости борьбы против обеих империалистических группировок[493]. В делегацию вошли А. М. Коллонтай и Я. А. Берзин от РСДРП(б), М. А. Натансон и А. М. Устинов – от партии левых эсеров[494]. Для облегчения связи между отдельными группами левых социалистов было решено учредить в Стокгольме информационное бюро и издавать там бюллетень о развитии российской революции[495]. В середине февраля делегация отправилась в путь, однако пароход сел на мель у берегов Финляндии. Едва избежав ареста, большевики и левые эсеры вернулись в Петроград[496].
Центральную роль в пропаганде советского опыта за рубежом на завершающем этапе мировой войны играли дипломатические представительства новой России в Берлине, Стокгольме и Берне. Любое затишье на внутреннем фронте приводило к активизации международной работы. Так, в ЦК РКП(б) 28 сентября 1918 г. под председательством Я. М. Свердлова состоялось совещание, принявшее решение «войти в сношения с крупными заграничными социалистическими партиями, стоящими на нашей платформе, и провести с ними переговоры» о созыве конгресса интернационалистов[497]
Завершение мировой войны не устранило, но в известной мере расшатало «железный занавес», воздвигнутый внешним миром вокруг большевистского режима. Активизировал работу Отдел советской пропаганды при ВЦИК, который опирался в своей зарубежной деятельности на ресурсы и каналы Наркомата иностранных дел[498]. Информационный поток шел и в обратном направлении. Получив в конце декабря 1918 г. первые номера газет «Роте Фане» и «Векруф»[499], Ленин горячо приветствовал оба печатных органа, «знаменующих жизненность и рост III Интернационала»[500]. Посылка с немецкой коммунистической прессой, привезенная в Москву спартаковцем Эдуардом Фуксом, стала для него самым лучшим новогодним подарком.
Напротив, сообщение телеграфных агентств о том, что английские лейбористы предложили партиям, входившим во Второй Интернационал, как можно скорее обсудить в Лозанне шаги к его возрождению[501], не могло не вызвать в Москве серьезного беспокойства. Ленин лично отредактировал обращение ЦК РКП(б), опубликованное в «Правде» 25 декабря 1918 г. Оно призывало все революционные силы Европы отказаться от участия в Лозаннской конференции «врагов рабочего класса, прикрывающихся именем социализма».
Вскоре призывы и обращения перевели в практическую плоскость. Ленин и Чичерин обменялись записками, в которых был предрешен не только формат учредительного конгресса будущего Интернационала, но и заложены его идейно-организационные основы[502]. Платформа международной организации коммунистов должна была принять за основу теорию и практику большевизма, в нее могли войти только те партии, которые выступают за немедленную социалистическую революцию. Германский опыт побудил Ленина выдвинуть в качестве решающего критерия отбора партий для нового Интернационала признание советского типа власти единственно возможным в случае установления диктатуры пролетариата, ибо он «выше и ближе к социализму»[503].
Чичерин, оппонировавший вождю, высказывал сомнения в своевременности создания международного союза коммунистов в условиях, когда компартии можно было сосчитать на пальцах одной руки. Столь же осторожную позицию заняла и Роза Люксембург. За несколько дней до своей гибели она подчеркнула в беседе с членом Централе Гуго Эберлейном, что в настоящий момент образование Коммунистического Интернационала представляется ей поспешным шагом. В то же время она предложила Эберлейну отправиться на конференцию в Москву, чтобы лично изложить большевикам доводы немецких товарищей[504]. Карл Либкнехт, оппонируя Радеку на Учредительном съезде КПГ, также выступил против спешки, найдя весьма осторожный аргумент: «Немецкий пролетариат пока еще не дорос до союза с российским пролетариатом»[505].
Гибель вождей и полицейские репрессии, обрушившиеся на КПГ после участия в неудавшейся попытке захватить власть в Берлине, могли только усилить скептицизм бывших спартаковцев. Радек сообщал из Берлина в конце января, что они «не думают, чтобы в близком будущем можно было организационно чего-нибудь достигнуть»[506]. На неопределенное время был потерян главный союзник большевиков за рубежом, и создаваемое объединение коммунистов грозило окончательно потерять свой международный характер.
Ленин оказался перед дилеммой: нужно было либо откладывать его создание на неопределенное время, либо ускорять этот процесс, идти буквально напролом, беря в расчет то, что создание генерального штаба мировой революции в далекой России, да еще без участия известных зарубежных социалистов, будет граничить с заурядным фарсом. Однако вождь российских большевиков никогда не отступал от задуманного. Выступая 20 января 1919 г. на Всероссийском съезде профсоюзов, он в очередной раз сказал о том, что Коммунистический Интернационал уже фактически создан[507]. Дело было за формальной процедурой его официального провозглашения.
Изначальные расчеты на то, что международную конференцию сторонников «мирового большевизма» удастся провести в одной из западноевропейских стран на Западе, оказались чистой утопией. Послевоенная революционная волна быстро потеряла свою энергию, нигде кроме России политический переворот не перерос в социальный. С огромными трудностями несколько участников будущей конференции добрались в Россию из-за рубежа, большинство же коммунистических групп и партий представляли эмигранты, жившие и работавшие в Москве. Вопрос о ее статусе и повестке дня обсуждался на заседании группы делегатов 1 марта 1919 г. Эберлейн заявил, что имеет императивный мандат и будет голосовать против немедленного провозглашения нового Интернационала. Ленин заявил, что предвидел такую позицию немецких коммунистов[508], и предпочел уступить. В результате было принято компромиссное решение: «Конференция, не являясь формально учредительницей III Интернационала, занимается выработкой платформы, избирает Бюро, обращается с призывом о присоединении»[509].
Открывая на следующий день первое заседание конференции, Ленин предложил свое видение современной эпохи: «Наше собрание имеет великое всемирно-историческое значение. Оно доказывает крах всех иллюзий буржуазной демократии. Ведь не только в России, но и в наиболее развитых капиталистических странах Европы, как например, в Германии, гражданская война стала фактом»[510]. Еще через день в связи с прибытием всех ожидаемых участников информация о начале работы конференции появилась в прессе. На вечернем заседании 4 марта председательствующий – швейцарец Фриц Платтен – зачитал заявление ряда делегатов о необходимости немедленного конституирования Третьего Интернационала. Очевидно, что это было частью запланированного Лениным сценария, хотя и производило впечатление экспромта[511].
Договоренность, достигнутая на предварительном совещании, была нарушена, и Эберлейну вновь пришлось взять слово для того, чтобы изложить аргументы своих товарищей. Он напомнил о том, что «настоящие коммунистические партии существуют только в немногих странах, в большинстве из них они образовались лишь за последние недели; во многих странах, где сейчас имеются коммунисты, они еще не имеют никакой организации». Причину спешки немецкий делегат справедливо видел в том, что инициаторы конференции «находятся в значительной мере под влиянием процессов, происходящих во II Интернационале; что после того, как состоялась Бернская конференция, они стремятся противопоставить ей конкурирующее предприятие»[512]. Это звучало как прямой упрек в адрес большевиков, но опровержений не последовало – границы толерантности в момент зарождения коммунистического движения были еще достаточно широкими. Решение было принято при одном воздержавшемся.
Коммунистический Интернационал, вошедший в историю как Коминтерн, задумывался не как федерация национальных партий, а как генеральный штаб идущей по всему миру гражданской войны. В перспективе ему предстояло стать прообразом будущего мирового правительства – «Всемирного союза Советских пролетарских республик», как выразился финский коммунист Юрье Сирола. Этим диктовался решительный разрыв с традициями массовых рабочих партий, формирование кадров профессиональных революционеров и постоянная чистка их рядов, строгая конспирация и использование методов подпольной работы, опробованных большевиками в борьбе с самодержавием.
В условиях полной уверенности делегатов Учредительного конгресса в близости окончательной победы мировой революции[513] и отсутствия сколько-нибудь массовых коммунистических партий ставка была сделана на максимально широкую пропаганду политического опыта большевиков. Уже на первом заседании Бюро Исполкома Коминтерна (ИККИ) 26 марта 1919 г. Г. Е. Зиновьев, принявший по устному соглашению с Лениным бразды правления Коминтерном, проинформировал собравшихся о том, что согласно решению ЦК РКП(б) международная пропаганда и финансирование зарубежных коммунистических групп изымаются из ведения ВЦИК и Наркоминдела[514]. В своих речах, письмах и интервью, обращенных к зарубежному общественному мнению, Ленин неустанно подчеркивал: «Будущее принадлежит советскому строю во всем мире. Это доказали факты: стоит подсчитать, скажем по четвертям года, рост числа брошюр, книг, листков, газет в любой стране, стоящих за Советы и сочувствующих Советам»[515].
Весьма символичным оказалось то, что аппарат ИККИ начал работу в здании, где несколько месяцев работало посольство Германии, и из которого спешно выселили Совет немецких рабочих и солдат. Советская Россия как будто перенимала эстафету у социалистического движения Германии, считавшегося образцовым на протяжении всей истории Второго Интернационала. Ставшая первым секретарем Коминтерна Анжелика Балабанова, вскоре покинувшая ряды коммунистического движения, признавала, что его всемирный характер был не более чем ширмой. «Гораздо более честным, достойным и прежде всего оправданным с моральной точки зрения шагом для международного движения была бы передача руководства Интернационалом русским вождям». «При том престиже, который обеспечила им русская революция, в момент основания Интернационала их руководство не только бы вызвало воодушевление, но и воспринималось бы как само собой разумеющееся»[516].