Учредительный съезд КПГ проходил в дни, когда политическая атмосфера в германской столице достигла точки кипения. После «рождественских боев» и выхода НСДПГ из правящей коалиции раскол в революционном лагере уже нельзя было скрыть ни от друзей, ни от врагов. Эберт и его соратники могли вздохнуть облегченно, избавившись от радикальных попутчиков. Это обстоятельство мало укрепляло их собственную власть, хотя открывало пути для налаживания сотрудничества с политическими силами, стремившимися любой ценой покончить с «ужасом без конца». Напротив, в рабочих массах все большее влияние набирал лозунг «второй революции», подразумевавший переход от политических к социальным преобразованиям.

4 января 1919 г. был отправлен в отставку левый независимец Эмиль Эйхгорн, занимавший пост полицай-президента Берлина. Его обвинили в подрыве авторитета новой власти и потворстве левым радикалам. В ответ на отставку, воспринятую как политическая провокация со стороны СНУ, представители революционных старост, НСДПГ и КПГ призвали к демонстрации протеста. Вечером следующего дня на Аллее Победы в самом центре Берлина собралось около 100 тыс. человек. Над рядами демонстрантов реяли наскоро написанные лозунги, требовавшие немедленной отставки Эберта и Шейдемана, раздавались требования захватить оружие и сформировать отряды Красной гвардии. Начался стихийный захват редакций газет и типографий, где они печатались[443].

Организаторов акции потряс ее размах и радикальный настрой ее участников. На ночном заседании было решено начать всеобщую политическую стачку, призванную свергнуть правительство Эберта и Шейдемана. Командир Народной морской дивизии лейтенант Дорренбах получил приказ занять ключевые здания в городе. Утром понедельника 6 января мальчишки раздавали на улицах Берлина воззвание о переходе власти в руки Революционного комитета, которое подписали Георг Ледебур от НСДПГ, Карл Либкнехт от КПГ и Пауль Шольце от революционных старост[444]. Однако за громкими словами об отстранении от власти предателей революции не последовали дела. У восставших не было ни оружия, ни реального руководящего центра. Большинство из вышедших на улицы рабочих считали демонстрации и стачки крайним средством давления на правительство социал-демократов, но были против его отставки.

Город упорно не замечал разворачивавшейся в нем гражданской войны, продолжая жить своей будничной жизнью. Председатель Лейпцигского Совета рабочих и солдатских депутатов Курт Гейер, прибывший для получения инструкций, доехал до здания полицай-президиума на Александерплатц, где заседал ревком, на такси. Затем на трамвае он отправился в штаб-квартиру Карла Либкнехта, которая находилась в пивоварне на городской окраине. Либкнехт в крайнем раздражении ходил среди пулеметов, но не мог ничего сказать посланцам из Саксонии о том, как дальше должны развиваться события[445]. Лидеры, призвавшие рабочих к свержению правительства Эберта, «просто перестали выходить к демонстрантам на Аллею Победы, и масса блуждала бесцельно, пока не разошлась», – сообщал в Москву Радек, находившийся в гуще событий[446]. Это вполне совпадает с оценкой, которую дал участник заседания 5 января 1919 г. и будущий лидер КПГ Вильгельм Пик к десятилетнему юбилею январских событий: восстание «свелось к бесцельному хождению широких рабочих масс по улицам Берлина»[447]. Все происходившее выглядело пассивным актом отчаяния, а не решительной атакой на вражеские позиции.

Расчеты левых радикалов на то, что Эберт и Шейдеман сдадутся без боя, не оправдались. Те сделали ставку на выигрыш времени и до поры до времени отсиживались в министерских кабинетах, ожидая формирования вооруженных отрядов из своих сторонников и подхода к столице регулярных воинских частей. Уже 6 января ревком по предложению представителей НСДПГ высказался за переговоры с правительством, в роли посредника выступил сам Карл Каутский. В качестве их условия Эберт потребовал немедленно вернуть занятые восставшими типографии, на что те не пошли. Переговоры были прерваны, так фактически и не начавшись.

9 января Карл Радек написал записку Карлу Либкнехту с требованием прекратить борьбу любой ценой, даже ценой сдачи оружия, т. е. фактической капитуляции рабочих. «Всякие соображения о революционном самолюбии должны померкнуть перед действительным соотношением сил»[448]. Аналогичное требование с более подробной мотивацией было отправлено Розе Люксембург. Радек писал, что призывать к созданию рабочего правительства без массовых организаций рабочего класса (подразумевались Советы, руководимые коммунистами) – бессмысленно. Даже если восставшие возьмут в свои руки контроль над столицей, через пару дней «провинция их изолирует и задушит». В случае, если Эберт и Шейдеман одержат верх, развитие революции будет остановлено на несколько месяцев. «Единственная сила, которая может остановить несчастье, – это вы, Коммунистическая партия»[449].

Роза отвергла аргументы Радека, который напрямую ссылался на опыт большевиков в июле 1917 г., когда те отступили перед превосходящими силами противника. Она была уверена в том, что сигнал к отступлению ляжет на только что созданную партию несмываемым пятном[450]. Согласно устным воспоминаниям ее секретаря Фанни Едзерски, после прочтения письма Роза заявила: «Нам не нужны такие советы. Мы продолжим нашу борьбу»[451]. На следующий день Правление КПГ обсуждало вопрос о дезавуировании Либкнехта, который продолжал призывать к продолжению борьбы, несмотря на то, что в Берлин уже входили воинские части, верные правительству. Решение так и не было принято. 11 января от восставших была освобождена редакция социал-демократической газеты «Форвертс», причем командование штурмовавших ее отрядов отдало приказ о расстреле парламентеров. Надежды на то, что вступление войск в революционную столицу вызовет массовые протесты рабочих, не оправдались.

В последующие дни кровавые зачистки в Берлине продолжались. Ради восстановления порядка Эберт сделал ставку на насилие, превратившись в заложника военных, жаждавших любого реванша за поражения на полях сражений мировой войны. Лидер СДПГ не только был предан анафеме в леворадикальном лагере, но и потерял контакт с собственной партией[452]. Кровавый урок, который генералы преподали «гражданским», многократно повторялся в других городах страны. С 9 по 11 марта 1919 г. в том же Берлине в ответ на политическую стачку власти устроили жестокую расправу с ее участниками, убив более тысячи рабочих. Даже историки, близкие СДПГ, признают, что правительство Эберта, используя армию для устрашения противников нового режима, разделило с ней ответственность за это «роковое для судеб германской демократии увлечение»[453].

Ничуть не оправдывая жестокость армейских частей и добровольческих соединений (фрайкоров), пытавшихся преподать незабываемый урок восставшим рабочим в Берлине, Бремене, Мюнхене и других городах Германии, следует иметь в виду атмосферу Апокалипсиса, которая охватила значительную часть населения страны. От хваленого немецкого порядка остались одни лохмотья. В Берлине районы, где были сосредоточены виллы богачей, охранялись буржуазным ополчением. В пролетарских районах реальный контроль над ситуацией продолжал находиться в руках Советов, которые могли опереться на вооруженных рабочих. Центр города находился в руках армейских подразделений и добровольческих формирований[454].

Хотя прямого сообщения с Советской Россией после начала революционных событий у Германии не было, по Берлину ходили слухи о прибывших из Москвы эмиссарах с чемоданами денег, на которые спартаковцы организуют массовые демонстрации. «Буржуазная печать, разумеется, представляет дело так, как будто мы – она предполагает присутствие здесь большой массы русских большевиков – толкаем к вспышкам»[455], – информировал Ленина, Чичерина и Свердлова Карл Радек.

Тезис о внешнем катализаторе январских событий впоследствии стал индульгенцией для членов СНУ и тех социалистов, кто поддержал применение насилия против вышедших на улицы рабочих. «Во всех этих выступлениях участвовали агенты большевиков… значительная часть рабочих к тому времени была в достаточной степени „обработана“ пустословной агитацией и начинена сумасбродными представлениями о том, что такое революция», – утверждал Эдуард Бернштейн[456]. Раздувая тезис о красной угрозе, творцы демократической республики действовали в унисон с имперскими бюрократами. Имея немалый бюджет, чиновники МИДа напрямую и через разного рода «Лиги борьбы с большевизмом», возникавшие как грибы после дождя, доводили общественное мнение до истерического состояния. Так, 14 января 1919 г. в стенах министерства появился прогноз, что наступающая через Прибалтику на запад Красная армия достигнет границ Германии через 8-14 дней, а обещание поставок продовольствия обеспечит ей поддержку немецкого пролетариата[457].

Большевики, находившиеся в Берлине и видевшие реальное положение дел, предостерегали Москву от военных операций, которые выходили бы за границы бывшей Российской империи. 26 января 1919 г. журналист Марковский писал, что вступление Красной армии на территорию Германии «было бы только на руку реакционным партиям и повредило бы сильно коммунистической и независимой партиям среди революционного германского пролетариата. Психологический момент для успешного вмешательства русского революционного пролетариата в борьбу германского пролетариата против своей буржуазии еще не настал…»[458]

Январская попытка захвата власти путем массовых демонстраций и радикальных деклараций еще больше расколола революционный лагерь. Многие из тех, кто считался искренним сторонником продолжения и углубления революции, назвали произошедшее путчем. «В Берлине была разыграна игра в заговор, играли смело и безрассудно, играли человеческими жизнями и революцией», – признавался Эмиль Барт[459]. Руководящие позиции в ревкоме находились у посланцев отдельных предприятий, которые в силу своей политической неопытности не смогли превратить движение протеста в борьбу за власть[460].

Спартаковцы «колебались между революционным марксизмом и анархистским путчизмом»[461]. Противники последнего, Роза Люксембург и Карл Радек не заняли решительной позиции в первые дни январских боев, очевидно считая, что победителей оправдает история. В основе их поведения лежало предсказание, сделанное Радеком еще в первые дни революции: «Правительство народных уполномоченных будет стрелять в народ, но пролитая кровь будет взывать к небу, поднимая миллионы на восстание против этого правительства»[462]. Либкнехт, который в течение нескольких дней не выходил на связь с Правлением КПГ, «позволил своему темпераменту увлечь себя слишком далеко», вопреки очевидным фактам настаивая на справедливости требования о свержении правительства СНУ[463]. Роза в письме от 11 января сохраняла оптимистический настрой, попросив Клару Цеткин лишь отложить на неделю свой приезд в Берлин, пока здесь все не уляжется и «не станет возможной нормальная работа»[464].

В своей последней статье, появившейся в газете «Роте Фане» 14 января 1919 г., Роза Люксембург так и не решилась осудить январские события как преждевременную политическую акцию, стоившую берлинским пролетариям немалых жертв. Конечная победа революции может быть подготовлена только рядом поражений. «Противоречие между энергичным, решительным, наступательным выступлением берлинских масс и нерешительностью, робостью, половинчатостью берлинского руководства – вот характерный признак этого недавнего эпизода», сознательно спровоцированного правительством СНУ[465].

Публицисты левого крыла НСДПГ занимали близкую позицию, делая акцент на том, что берлинский разгром был тщательно подготовлен, войска начали стягиваться к столице задолго до отставки Эйхгорна. «Коммунисты не были инициаторами этого „восстания“. Они лишь попались в ловушку, поставленную им монархическими офицерами, заключившими тесный союз с правосоциалистическим диктатором Носке»[466]. Ряд лидеров КПГ отстаивал точку зрения, что январские бои вообще никак не связаны с компартией. Лео Йогихес назвал их катастрофой и путчем, подчеркнув, что «мы к этому непричастны и будем противодействовать повторению подобных „вспышек“ такого характера»[467]. По мнению Пауля Леви, в Берлине произошло спонтанное выступление рабочих не только против буржуазии, но и против собственного партийного руководства, предавшего революцию[468].

Исполком Берлинского Совета, которому хотели отдать власть восставшие рабочие, фактически выступил в поддержку Эберта: на заседании 6 января он подтвердил отставку Эйхгорна и осудил захват рабочими редакции газеты «Форвертс». Председатель Исполкома Р. Мюллер назвал происходящее «второй революцией, которая пришла слишком рано»[469]. Волей-неволей Исполком принял на себя роль могильщика жертв революции, ответственность за которые разделили между собой левые радикалы и правые социалисты. Только 17 января он выступил с протестом против того, что «после подавления своих „спартаковских“ противников правительство установило режим военной диктатуры, сопровождающийся произволом расстрелов, арестов и репрессий, попирающих закон и право»[470].

К этому моменту и Роза Люксембург, и Карл Либкнехт были уже убиты офицерами гвардейских частей, переброшенных в Берлин. Руководство ими принял на себя социал-демократ Густав Носке, ставший в конце декабря членом СНУ. Версия о том, что ответственность за это убийство лежит на Карле Радеке, который якобы испытывал давнюю зависть к лидерам только что созданной КПГ и косвенно выдал их властям, лежит за рамками научного дискурса[471]. В дни зачистки Берлина его волновала не столько собственная судьба, сколько необходимость вернуть деньги, оставленные полпредом Иоффе при своем отъезде адвокату, члену НСДПГ Оскару Кону для проведения дальнейшей революционной работы. 16 января 1919 г. он отправил за ними курьера, чтобы получить хотя бы хранившуюся у Кона наличность, но курьер был арестован и судьба 300 тыс. марок так и осталась неизвестной[472].

Политиков и идеологов левого спектра на протяжении целого столетия, прошедшего после германской революции, интересовал вопрос – какими путями пошла бы германская компартия, не лишись она спустя две недели после основания своих признанных лидеров. В день полувекового юбилея революции будущий канцлер ФРГ Вилли Брандт спрашивал у собравшихся на торжественном мероприятии: «Куда бы направилась Роза Люксембург, если бы ей суждено было остаться в живых, – кто возьмется порассуждать об этом? Но то, что Коминтерн не стал бы ее политической родиной, кажется очевидным»[473].

Легенда о Розе Люксембург как «основательнице демократического коммунизма», отличного от идеологии российских большевиков, пережила ренессанс в конце 1960-х г г. и окрыляла студентов, строивших баррикады в Париже и Берлине[474]. Историки, как известно, не любят сослагательного наклонения. Но все же следует согласиться c немецким исследователем Ули Шелером, пришедшим к следующему выводу: «…представить себе, что Ленин и Люксембург могли бы продуктивно сотрудничать в рамках одной партии или Интернационала, попросту невозможно»[475].

Об этом свидетельствовали отклики советской прессы на январские события в Берлине. При всей искренности траура, связанного с потерей одного из самых видных соратников за границей, волна некрологов и статей о Розе Люксембург, появившихся в первые недели и месяцы после ее гибели, сознательно замалчивала некоторые положения ее политической программы, которые никак не согласовывались с реалиями партийной диктатуры в России. Скорбя о ней, лидеры РКП(б) отдавали себе отчет в том, что избавились от весьма опасного друга. Для них не было секретом негативное отношение Розы к ленинской концепции кадровой партии, к централизму и заорганизованности, они помнили о ее нежелании спешить с образованием КПГ и нового Интернационала. На погибших вождей можно было списать пассивность партии во время январских событий. Карл Радек писал об этом вполне определенно: «Убийство Розы и Карла, вызвавшее во всем государстве в широких рабочих массах колоссальное возбуждение, помогло перейти через берлинское поражение»[476].

Одним из мотивов январских событий в Берлине, вошедших в лексикон современников как «спартаковское восстание», было стремление противников правительства СНУ не допустить выборов в Национальное собрание, назначенных на 19 января 1919 г. Высокая явка избирателей (83 %) свидетельствовала о том, что доминирующая часть немецкого общества рассматривала их как момент истины, выступив против политических авантюр любой идейной окраски. Тактика бойкота выборов, принятая КПГ на подъеме революции, сыграла для партии роковую роль, сместив ее за рамки политического спектра. Но и остальные рабочие партии не собрали 19 января желаемого большинства для мирного перехода к социализму, о котором так мечтали умеренные социалисты. СДПГ получила 37,9 % голосов, НСДПГ – всего 7,6 %.

Созыв Национального собрания, начавшего свою работу 6 февраля 1919 г. в Веймаре, закрыл перспективу советского пути германской революции. На выборах в Исполком Берлинского Совета, состоявшихся три недели спустя, КПГ получила лишь 2 из 16 мест. Не было четкого видения перспективы Советов и у независимцев. Съезд НСДПГ, состоявшийся в начале марта, высказался лишь против «хаотичных насильственных действий коммунистов» и за «интеграцию советской системы в конституцию»[477].

Накануне своего ареста Радек обещал своим соратникам, что будет «выступать посредством ряда листков против вспышкопускательства за овладение рабочими Советами как путем к власти. Централ [Правление КПГ. – А. В.] с этим согласен»[478]. В рамках новой тактики, которая учитывала демократический опыт Германии, речь шла о переходе от штурма к длительной осаде. Компартия «должна агитировать за роспуск всех Советов, составленных на паритетных началах из представителей партий, а не избранных прямым и равным голосованием рабочими и только рабочими. Конституция Советов должна установить, что избиратели имеют право во всякое время отозвать своего представителя. Политические партии имеют в них право только совещательного голоса. Там, где такого рода Советы существуют, коммунисты должны подчиняться их постановлениям, даже не будучи с ними согласны… Это может временно заставить более стремительную, наиболее передовую часть рабочего класса сделать шаг назад, наложить на себя узду, но это единственно верный путь, на котором мы можем овладеть массами»[479].

Однако и такой «онемеченный» вариант казался умеренным социалистам слишком радикальным. Советы рассматривались в духе канона, предложенного Каутским применительно к России – как прикрытие красного самодержавия. «Большевики пришли к власти под знаменем демократии, но затем установили власть меньшинства, т. е. диктатуру. Они утверждают, что террор является только тактикой, но от этой тактики им уже не избавиться. Тот, кто противостоит большинству, противостоит позитивному потенциалу всего народа»[480]. Антибольшевизм оставался «интегрирующим мифом» немецких социалистов, который разделяли и социал-демократы большинства, и независимцы[481].

Теоретики последних выдвигали все более экзотические проекты будущего государственного устройства вроде «интегральной социалистической системы, опирающейся на производственные Советы как органы социализации и рабочие Советы как органы политической власти»[482]. Второй всегерманский съезд Советов, состоявшийся в апреле 1919 г., прошел в бесплодных дебатах и отказался от каких-либо претензий на участие во власти. Местные Советы в зависимости от энергии их лидеров пытались и дальше контролировать органы управления, но в течение 1919 г. один за другим самораспускались[483].

Печальную судьбу германских Советов во многом предопределила позиция профсоюзного руководства, которое рассматривало их как конкурентов в решении вопросов, связанных с защитой лиц, работавших по найму. В конечном счете Советы попали в конституцию Веймарской республики лишь как органы «защиты социальных и хозяйственных интересов рабочих и служащих»[484]. Исключив советский фактор из политического механизма новой Германии, ее создатели посчитали, что сделали достаточно для предотвращения опасного двоевластия. В то же время депутаты Национального собрания не смогли противостоять авторитарному искушению, разделив судьбу страны между парламентом и президентом, наделенным полномочиями «эрзац-кайзера». Итогом их противостояния стала столь же бурная, сколь и недолгая политическая история первой германской республики, получившей название Веймарской.