Решение Всегерманского съезда Советов в пользу Национального собрания было не просто актом самоотречения. Оно продемонстрировало, насколько сильны были традиционные привязанности главных революционных сил – рабочих и солдат. Следуя политической линии СДПГ, они отдавали свой долг партии, которая на протяжении полувека боролась за их общественную эмансипацию, в какие бы идеологические формулы она ни облекалась. Хаотичный ход и самоубийственный исход съезда показали, что сколько-нибудь достойных альтернатив парламентской форме правления Советы в Германии предложить не могли. В то время как рейхсканцлер являлся частью авторитарно-монархического режима, рейхстаг во второй Германской империи выступал за все более радикальные перемены. Этот процесс был приостановлен мировой войной, однако представление о важной роли парламента в политической жизни страны не могло полностью исчезнуть из общественного сознания.
В отличие от России, где лозунг Учредительного собрания означал попытку «езды в незнаемое», курс на конституционно-парламентскую демократию в Германии символизировал для широких слоев населения возврат к добрым старым временам, временам стабильности и процветания. С этим курсом пришлось смириться и военной верхушке, и буржуазным партиям, которые в первые недели революции занимались собственной перезагрузкой. Решение съезда Советов, за которым стояла партия Эберта, оказало серьезное влияние на расстановку сил в революционном лагере. Независимцы были вытеснены на обочину политической жизни из правительственных кабинетов, хотя их влияние в казармах и на фабриках было не меньшим, чем у СДПГ. Левые активисты не хотели сдавать свои позиции без боя.
В 20-х числах декабря в Берлине прошла волна солдатских выступлений против новой власти, наиболее известным из которых стал бунт Народной морской дивизии, расквартированной в кайзеровском дворце. На протяжении двух дней в самом центре столицы шли бои с применением пулеметов и артиллерии. Так и не добившись решающего перевеса, Эберт отдал приказ о прекращении огня и вступил переговоры с матросами[412]. Эти события, вошедшие в историю как «рождественские бои», привели к выходу трех членов НСДПГ из СНУ. Их тут же заменили представители социал-демократов большинства. Коалиция двух революционных партий распалась.
Оставшись без поддержки слева, лидеры СДПГ были обречены искать союзников в буржуазном лагере.
Произошедшая накануне Нового года поляризация сил добавила решительности крайне левым. 25 декабря 1918 г. Роза Люксембург писала своим соратникам о том, что НСДПГ «находится в состоянии полного распада», который следует использовать для того, чтобы захватить в ней руководящие позиции[413]. За день до этого руководство независимцев решительно отвергло призывы к немедленному созыву партийного съезда. Сторонникам Люксембург и Либкнехта не оставалось ничего иного, как ускорить подготовку создания собственной партии. Такой поворот имел свою предысторию.
Пауль Леви в своем докладе Второму конгрессу Коминтерна сообщал, что в первые недели революции руководство Союза Спартака раскололось в вопросе о том, надо ли рвать с НСДПГ и образовывать собственную партию. Роза и Карл были за разрыв, Йогихес выступал против[414]. Два года спустя это подтвердила и Клара Цеткин, назвав такой курс двух вождей большой ошибкой и солидаризовавшись с позицией Йогихеса, которую он продолжал отстаивать вплоть до своей гибели в марте 1919 г.[415] Сторонники сохранения Союза в составе НСДПГ считали, что уход левых привел к потере важного канала влияния на революционно настроенных рабочих[416].
Можно предположить, что в момент подъема революции этот вопрос не воспринимался как решающий, лидерам спартаковцев казалось, что ее развитие в направлении пролетарской диктатуры автоматически снимет его с повестки дня. В воззвании «Чего хочет Союз Спартака» особо подчеркивалось, что последний не является «партией, которая через рабочую массу или посредством рабочей массы хочет добиться господства»[417]. Его приход к власти рассматривался как финальная точка германской революции, в ходе которой вся полнота власти перейдет к рабочим Советам и исчезнет сама необходимость в политических партиях.
Катализатором создания Коммунистической партии Германии стал приезд в Берлин Карла Радека, который презентовал себя как официального посланника партии большевиков. Его ждал холодный прием – Пауль Леви, близкий соратник Розы Люксембург в последние годы ее жизни, вспоминал, что при виде посланца из Москвы она испытала «одно-единственное чувство – отвращение»[418]. Спартаковцы видели в известном своими интригами Радеке современного Агасфера, метавшегося до войны между немецкими и польскими социалистами, и в то же время – человека, который символизировал пролетарскую диктатуру в России, мужественно противостоявшую вот уже целый год натиску сил внешней и внутренней контрреволюции. Сам Радек рассчитывал на то, что перенимание ленинской партийной модели в условиях резкого подъема массовых движений станет главным условием успешного развития революции. Сразу же по приезде он развернул кипучую деятельность, сделав ставку на бременскую группу «интернациональных коммунистов», с которыми поддерживал тесную связь до своего отъезда из Германии в конце 1914 г. Их лидер Иоганн Книф выразил готовность к примирению со спартаковцами, однако не соглашался принять организационную модель большевистской партии.
На рождество в Берлин съехались представители различных леворадикальных групп со всей страны. Наиболее влиятельными среди них (не считая самих спартаковцев) были гамбургские и бременские социалисты, а также берлинские сторонники социал-пацифиста Юлиана Борхардта, издававшего в годы войны журнал «Лихтштрален». Участники встречи заслушали доклад Самуила Закса о русской революции и диктатуре большевиков, хотя больше всех их волновал вопрос о выработке единой позиции по отношению к выборам в Национальное собрание. После ожесточенных споров голоса разделились почти поровну, и было решено не проводить дальнейшее голосование до тех пор, пока по данному вопросу не выскажутся активисты на местах. Последние единодушно высказались против участия в выборах[419]. Не меньше разногласий вызвал и вопрос о создании единой партии коммунистов. В конечном счете Радеку удалось уговорить Книфа отбросить личные счеты. Решение левых радикалов о готовности войти в будущую компартию было обставлено рядом оговорок, однако принято единогласно[420].
Через несколько дней, 29 декабря 1918 г. в Берлине состоялось совещание спартаковцев, также обсудившее перспективу создания самостоятельной политической партии и стратегии дальнейшей борьбы. И в данном случае итог голосования по вопросу об участии в парламентских выборах продемонстрировал внутренний раскол: 23 делегата высказались «за» и 23 – «против»[421]. Под давлением Радека и новых активистов, прибывших из провинции, совещание на следующий день превратилось в Учредительный съезд, на котором 1 января 1919 г. была провозглашена Коммунистическая партия Германии[422].
Центральными событиями съезда стали выступления Розы Люксембург и Карла Радека. Последний фактически открыл его работу 30 декабря, выступив с пространным и эмоциональным приветственным словом от партии большевиков. Он отказался от трансляции готовых рецептов из Москвы: «Нет смысла пытаться копировать русскую революцию», из-за различий в социальной и политической структуре отдельных стран их рабочий класс будет искать собственные пути борьбы за власть. Подчеркнув, что большевики первыми доказали практическую реализуемость диктатуры пролетариата, Радек сосредоточился на «борьбе с недоразумениями, направленными против русской революции»[423]. Многие из делегатов съезда до того не имели о ней реального представления, либо вынужденно доверяя сообщениям телеграфных агентств, либо формируя под свои собственные взгляды и устремления идеализированный образ диктатуры пролетариата в далекой России.
Ораторское мастерство Радека работало на закрепление такого образа при одновременном приведении его в соответствие с канонами, утвердившимися в идеологии и пропаганде РКП(б). Он с жаром рассказывал о том, с какой надеждой смотрели в Советской России на Запад: «…без социалистической революции в Германии революция русских рабочих останется в одиночестве и не сможет собрать достаточно сил для того, чтобы выбраться из руин, оставленных капитализмом, и начать строительство нового общества»[424]. Пафосная речь Радека заканчивалась призывом к развязыванию всемирной гражданской войны против буржуазии и выражением уверенности в том, что «русские рабочие будут сражаться так же храбро на Рейне, как их германские товарищи – на Урале».
Отвечая на нее, Карл Либкнехт избрал столь же возвышенный тон. «В России родилась и германская революция», изгнание в момент ее начала советского полпредства во главе с Иоффе, а затем и недопущение на съезд Советов делегации из Москвы («русских пулеметами остановили на границе») являются преступными деяниями правительства Эберта – Шейдемана[425]. Находясь в тюрьме, сказал Либкнехт, я думал, что пролетарская революция в России будет тут же задушена, но спустя год после своего начала она стоит на ногах крепче, чем когда бы то ни было раньше. Немецкие пролетарии покрыли себя позором, участвуя в оккупации и ограблении России германским империализмом. Теперь у них есть шанс смыть этот позор, добившись передачи всей полноты власти Советам рабочих и солдатских депутатов. Тогда «пробьет час мировой революции, настоящей мировой революции, которая навсегда покончит с классовым господством»[426].
На второй день работы съезда Роза Люксембург представила делегатам проект программы КПГ, сосредоточив основное внимание на ее преемственности с «Манифестом Коммунистической партии» 1848 г. Она ни словом не упомянула успехи социал-демократического движения на рубеже веков, подчеркнув, что ныне «мы ликвидируем результаты последних семидесяти лет развития». Досталось и дню сегодняшнему: «То, что мы пережили 9 ноября, было более чем на три четверти не победой нового принципа, а крахом существующего империализма»[427]. Единственным позитивным моментом свержения монархии было названо освоение «азбуки революции», заимствованной у русских, – речь шла о создании рабочих и солдатских Советов.
Тон, взятый Люксембург для описания деятельности социал-демократов большинства, не оставлял сомнений в том, что в ближайшем будущем они останутся для КПГ главными политическими врагами. В вину их лидерам были поставлены и внутриполитические решения (федеративный строй будущей Германской республики, подготовка к «коронованию Эберта»), и внешнеполитические шаги, направленные против Советской России. Вторая фаза революции, ее перерастание в социальную, а значит, социалистическую, станет возможной только после разоблачения и ухода с политической арены как явных предателей из СДПГ, так и соглашателей из числа независимцев, утверждала докладчица. И наконец, она затронула вопрос об отношении к Национальному собранию. Исходя из свершившихся фактов, коммунисты должны использовать этот орган контрреволюции для того, чтобы он стал новой школой воспитания рабочего класса. Но не исключено, что с развитием революции «до него вообще не дойдет дело»[428].
Это был более умеренный тон по сравнению с предшествовавшими публицистическими выступлениями Розы[429] – руководящее ядро Союза Спартака, пусть и непоследовательно, но выступило на съезде против бойкота выборов в Национальное собрание. Тем не менее большинство делегатов съезда (62 против 23) высказалось за бойкот, выражая тот революционный максимализм, который через несколько дней найдет себе выход в попытке вооруженного захвата власти. Это были «фанатики, которые не хотели и не могли понять, почему небольшая группа спартаковских вождей, с одной стороны, выступает за участие в выборах, а с другой – отрицает Национальное собрание в принципе»[430]. В своих воспоминаниях о германской революции Радек справедливо отметил, что немалую роль сыграл учет делегатами опыта большевиков, которые разогнали Учредительное собрание, не встретив ни малейшего сопротивления в российском обществе[431]. В противовес линии спартаковцев с довоенным стажем радикально настроенная молодежь требовала говорить с классовым врагом исключительно «языком пулеметов».
Учредительный съезд КПГ показал, что созданная партия механически собрала в своих рядах теоретиков и практиков, вернувшуюся с фронта молодежь и умудренных политиков. В идеологическом плане она оказывалась левее большевиков, прошедших к началу 1919 г. начальную школу государственного управления. Да и в организационном плане КПГ мало соответствовала ленинской модели, демонстрируя федеративное строение с автономией низовых организаций, на чем настаивали бременские левые во главе с Книфом[432]. Наконец, существовал и поколенческий раскол. Выступая перед немецкими коммунистами в Москве летом 1920 г., член Правления (Zentrale) КПГ Эрнст Мейер все еще говорил о своей партии как о Союзе Спартака[433]. Напротив, те, кто пришел в политику только в дни революции, и слышать ничего не хотели ни о социалистической традиции, ни об автономии местных групп, ни о налаживании сотрудничества с левыми независимцами[434]. И все же пути назад не было. Получилось так, что замедление темпа революции привело к образованию КПГ.
Роза Люксембург в одном из своих последних писем подчеркивала, что «отделение от НСДПГ стало абсолютно неизбежным по политическим причинам, ибо, хотя люди остались все теми же, какими они были в Готе, ситуация стала совершенно другой»[435]. В тюрингском городе Гота в апреле 1917 г. состоялся учредительный съезд партии независимцев. Задним числом Радек считал, что именно там и тогда спартаковцам следовало проявить принципиальность и не присоединяться к НСДПГ, а создать самостоятельную организацию[436]. Советская историография вслед за Лениным так же утверждала, что организационное размежевание на левом фланге социалистического лагеря произошло слишком поздно. Большинство западных историков, напротив, считало создание КПГ преждевременным, поскольку из НСДПГ ушли идейные вожди, но остались массы радикально настроенных рабочих, которых впоследствии пришлось заново «завоевывать». Позитивным последствием нового раскола явилось лишь то, что принятие левыми радикалами идейной платформы российских большевиков «облегчило социал-демократии переход на почву парламентаризма»[437].
Настроения последнего и решительного боя, которые доминировали на съезде КПГ, отпугивали потенциальных сторонников коммунистов и давали их политическим оппонентам благоприятный повод представить партию в образе подстрекательницы к гражданской войне. Представлявший «революционных старост» в Берлинском Совете Георг Ледебур заявил на заседании его Исполкома 2 января 1919 г.: «Я решительно возражаю против утверждений, звучавших на всегерманской конференции спартаковцев, что мы должны установить братские отношения с нашими русскими товарищами для того, чтобы начать новую битву против Антанты на Рейне»[438].
На самом деле о продолжении мировой войны в качестве гражданской уже не думали ни в Берлине, ни в Москве. Информацию о готовящемся образовании КПГ в Советскую Россию привез известный журналист и ученый-культуролог Эдуард Фукс, входивший в руководство Союза Спартака[439]. Он передал Ленину записку от Розы Люксембург, встречался с Максимом Горьким, с членами немецкого и австрийского Советов солдатских депутатов в Москве. Не менее рискованным был и путь Фукса, нагруженного деньгами, письмами и агитационными материалами, обратно в Германию через Советскую Латвию, просуществовавшую всего несколько дней[440].
Под влиянием полученной информации Ленин поручил наркому иностранных дел Чичерину перевести подготовку создания Интернационала коммунистических партий в практическую плоскость[441]. Телеграфные известия о состоявшемся съезде КПГ вызвали у него настоящую эйфорию: «Когда Союз Спартака назвал себя коммунистической партией Германии, – тогда основание действительно пролетарского, действительно революционного III Интернационала, Коммунистического Интернационала стало фактом»[442].