Даже если бы Иоффе на свой страх и риск решил заняться подготовкой германской революции, оставив все остальные дела, у него не нашлось бы достойных партнеров среди немецких левых социалистов. Признавая искренний пацифизм независимцев, советский полпред не видел в них лидеров, способных стать вождями будущей революции. Они «не мыслили себе резкого и решительного разрыва с буржуазным обществом вообще, с собственной буржуазией в особенности»[202]. Большинство видных спартаковцев к моменту появления в Берлине советского полпредства находились либо в каторжных тюрьмах, либо на фронте, либо в эмиграции.

По дипломатическим каналам делались попытки освободить из тюрьмы Лео Йогихеса, который являлся российским подданным[203]. Карл Радек носился с идеей обменять лидеров группы «Спартак» на членов царской семьи, но после убийства последних говорить об этом больше не приходилось. Наконец, Иоффе предлагал своим немецким партнерам освободить спартаковцев в обмен на собрание картин, которые когда-то вывез Наполеон из Кассельской галереи и которые купил у его наследников российский император[204].

На первых порах постоянными гостями в здании на Унтер-ден-Линден были Карл и Луиза Каутские, другие лидеры НСДПГ. Дело не ограничивалось торжественными приемами в полпредстве, в ходе которых изголодавшиеся немцы набрасывались на редкие фрукты и черную икру. В ходе приватных бесед они получали от Иоффе информацию о настроениях в правящих кругах Германии, которую затем использовали в своих парламентских запросах и выступлениях в рейхстаге. Особой формой поддержки революционно настроенных деятелей рабочего движения являлся отказ советских дипломатов в Берлине от каких-либо контактов с лидерами «соглашательской» СДПГ, что должно было лишний раз подчеркнуть, на кого сделана ставка в Кремле[205].

Постепенно тон бесед становился все более жестким, полпред и его сотрудники критиковали нерешительность независимцев, их отказ от подпольной деятельности. Один из участников такой встречи писал по ее итогам: «Ледебуру и Гаазе как следует намылили шею»[206]. Сам Иоффе в своих докладах давал немецким соратникам самые уничижительные характеристики: «…насколько умно и решительно германское правительство, настолько же нерешительны и буквально глупы здешние „революционные“ (в кавычках) партии».

И далее в том же письме Ленину от 5 сентября он защищался от упреков вождя: «Вы напрасно думаете, что я жалею денег, я даю им, сколько нужно, и постоянно настаиваю, чтобы брали больше, но ничего не поделаешь, если все немцы так безнадежны: к нелегальной работе и в нашем смысле революционной они просто неспособны, ибо большей частью они политические обыватели, которые пристраиваются так, чтобы избавиться от военной службы, цепко держатся за это, а революцию делают только языком за кружкой пива»[207].

Очевидно, полпред сгущал краски, поскольку денег в его распоряжении было гораздо больше, чем людей, способных в условиях военного положения создавать в германской столице нелегальные склады с оружием. И все же дело не стояло на месте. По свидетельству независимца Эмиля Барта, уже летом 1918 г. началась активная закупка оружия, а в начале августа были созданы первые боевые дружины[208]. Барт координировал деятельность совета революционных старост (Obleute) – представителей крупнейших берлинских предприятий, которые на протяжении 1918 г. неоднократно организовывали стачки, несмотря на запреты военного времени. Позже и сам Барт, и его помощники отрицали, что закупали оружие на деньги, предоставленные Иоффе, однако их оправдания выглядели не слишком правдоподобно.

Члены группы «Спартак», находившиеся на особом счету у большевиков, получали в берлинском полпредстве не только финансовую помощь. Остававшихся на свободе спартаковцев трудоустраивали в аппарате советских торговых и телеграфных агентств, сквозь пальцы смотрели на то, что они в свое рабочее время занимались партийными делами[209]. В их числе были известные деятели будущей германской революции Эмиль Эйхгорн, Эрнст Мейер, Евгений Левине. Работа в полпредстве давала немецким левым не столько стол и дом (некоторые оставались ночевать), сколько обеспечивала личную безопасность. В здании на Унтер-ден-Линден они печатали брошюры и листовки, не опасаясь обысков полиции. Роза Люксембург в одном из писем из тюрьмы выражала сожаление по поводу того, что ее соратники, занятые в полпредстве, отстранились от партийной жизни и находят время только для своих служебных обязанностей, «за исполнение которых им солидно платят»[210].

Особое положение немецких служащих запрограммировало конфликт с российскими сотрудниками полпредства, которые с завистью фиксировали, что работавшие бок о бок с ними местные социалисты «создали свою организацию, устраивали сходки, отлынивали от работы, насчитывали себе лишние часы – одним словом, боролись за свои „классовые“ интересы». «За ними очень ухаживали, что быстро их деморализовало»[211].

Однако устные и письменные протесты ни к чему не привели. Спартаковцы находились под прямым покровительством Адольфа Иоффе, который щедро снабжал их средствами из личного фонда.

Сообщения берлинской бульварной прессы о «бесовской кухне» в здании советского посольства на Унтер-ден-Линден неоднократно заставляли немецкое правительство выступать с опровержениями[212]. Одновременно оно отправляло в Москву ноты протеста, на которые Наркомат иностранных дел неизменно отвечал, что немецкие революционеры действуют в своей стране совершенно независимо от указаний большевиков, а советская печать ни в коей мере не испытывает на себе «бюрократического воздействия» власти, способного внушать ей те или иные взгляды[213].

Из соображений конспирации прибывавшие из Москвы лидеры РКП(б) встречались со своими немецкими соратниками на частных квартирах и в различных советских учреждениях. О своих встречах с Францем Мерингом докладывал Ленину руководитель берлинского отделения Бюро печати ВЦИК Товий Аксельрод[214]. Осенью 1918 г. генеральное консульство Германии в Москве все чаще отказывало различным советским организациям в выдаче виз. Такая судьба постигла делегацию Центропленбежа. Немецкие дипломаты посчитали, что эта организация является «замечательным средством пропаганды среди русских военнопленных»[215].

Предметом обсуждения в ходе политических консультаций посланцев из Москвы и местных социалистов являлись ближайшие перспективы развития внутриполитической ситуации в Германии. Гости призывали хозяев готовиться к решительным действиям, подчеркивая, что русская революция «возродится и станет необратимой» только после победы немецкого пролетариата[216]. Можно не сомневаться в том, что они транслировали мысли, изложенные Лениным в письме американским рабочим, написанном 20 августа 1918 г. Вождь большевиков процитировал слова Чернышевского о том, что «историческая деятельность – не тротуар Невского проспекта». Применительно к мировой социалистической революции это означало, что она не могла идти «легко и гладко, чтобы сразу было соединенное действие пролетариев разных стран, чтобы была наперед дана гарантия от поражений, чтобы дорога революции была широка, свободна, пряма, чтобы не приходилось временами, идя к победе, нести самые тяжелые жертвы, „отсиживаться в осажденной крепости“ или пробираться по самым узким, непроходимым, извилистым и опасным горным тропинкам»[217]. В переводе с поэтического на политический язык это означало, что деятели будущей революции должны иметь в своем арсенале любые методы борьбы за власть, а не уповать исключительно на парламентскую трибуну.

Не имея собственных газет, спартаковцы делали все возможное для того, чтобы разоблачать антисоветские клише, утвердившиеся в общественном мнении благодаря репортажам бульварной прессы. «Изображая революционные войска, Красную гвардию в виде банд разбойников и убийц, хотят вызвать у нас недоверие к русским революционерам, лишить их наших симпатий и уважения»[218], – говорилось в одной из листовок группы «Спартак», вышедшей в свет летом 1918 г.

Взаимодействие большевиков и немецких левых социалистов в этот период не являлось улицей с односторонним движением. Общий вектор их надежд и стремлений был очевиден: «Как Вы, так и мы с нетерпением ждем признаков революционного движения в Германии», – писал Эрнст Мейер Ленину, отправляя тому от имени группы «Спартак» пожелания скорейшего выздоровления после покушения[219]. В то же время спартаковцы отстаивали свое право на критику политики советского правительства. Не скрывая своего критического отношения к Брестскому миру, укрепившему позиции германского империализма, они выдвинули лозунг «всеобщего мира», нацеленный на борьбу против диктатуры военщины в своей собственной стране. Чтобы достичь этой цели, рабочие Германии должны были по образцу Российской революции организовывать Советы, которым предстояло взять в свои руки государственную власть. Спартаковцы ставили перед трудящимися жесткую альтернативу: «…или должно погибнуть правительство, или германский народ неминуемо обречен на гибель… Только народная революция и народная республика в Германии могли бы в кратчайший срок привести нас ко всеобщему миру»[220].

Вторым камнем преткновения являлось неприятие немецкими социалистами «красного террора» в России. «Дело не в моральных упреках, но система, которая держится только на том, что возводит террор в принцип, система, при которой расстреливают невинных людей как заложников, такая система не имеет перспективы, она несет в себе зерна собственной гибели», – подводила итоги дискуссий одна из активных участниц группы «Спартак»[221]. В попытках объяснить происходившее в России Роза Люксембург неоднократно прибегала к понятию «фатальности», которая заставляла Ленина и его соратников все более отдаляться от марксистской доктрины[222]. В тюрьме она начала работу над книгой «О русской революции», в которой планировала обобщить опыт большевиков, выдержав это обобщение в духе критической солидарности с «русскими товарищами».

Ведущие публицисты НСДПГ летом 1918 г. также открыли дискуссию о судьбах русской революции, причем в ней сразу же стали доминировать негативные тона. Уже во второй половине июня Правление НСДПГ дезавуировало упомянутое выше открытое письмо Меринга, напечатанное в газете «Правда». Его признали частным мнением патриарха социалистического движения, отметили содержавшиеся в нем фактические неточности, и в то же время заявили, что каждый член партии не просто восхищен деяниями большевиков, но и готов поддержать русский пролетариат в его борьбе за социализм[223].

С другой стороны, руководство НСДПГ признало дискуссионный характер статей с острой критикой большевиков, опубликованных в партийной прессе меньшевиками, и прежде всего Александром Штейном. Их подход был близок мыслям П. Б. Аксельрода, высказанным в его стокгольмском докладе 1917 г. Речь шла о неготовности крестьянской России к социалистическим преобразованиям, о «бланкизме» большевиков, отбросивших святые для европейского рабочего класса принципы демократии и подменивших диктатуру пролетариата диктатурой собственной партии.

Статья Рудольфа Брейтшейда, появившаяся в теоретическом органе независимцев 25 июля 1918 г., ставила вопрос о том, допустимо ли немецким социалистам критиковать политику Советской России. Ее появление инициировали упреки социал-демократов большинства, будто НСДПГ «из тактических соображений превозносит большевиков»[224]. Автор утверждал, что методы борьбы, применявшиеся русскими революционерами, находившимися на краю пропасти, не подходят для Германии. Но это не умаляет «всемирно-исторического значения» их победы, и даже справедливая критика в условиях, когда значительная часть России находится под пятой германской армии, «может оказаться роковой», так как будет использована буржуазными противниками советского правительства.

Призыв Брейтшейда к молчанию из соображений солидарности вызвал отпор у оппонентов: в этом случае мы будем поощрять ошибки большевиков во внутренней и внешней политике, что будет иметь тяжелые последствия не только для России, но и для международного пролетариата. Больше всего его введет в заблуждение «превращение большевизма в волшебное заклинание, в социалистического идола, перед которым западноевропейские рабочие склонят свои головы в слепом поклонении и хилиастическом экстазе», – утверждал Генрих Штребель[225]. 22 августа в дискуссию на страницах еженедельника включился сам Карл Каутский, активно собиравший материал для своей книги о событиях в России, которая должна была дать их анализ с точки зрения классического марксизма. Название его статьи «Демократия и диктатура» содержало в себе ключевой тезис брошюры «Диктатура пролетариата», которая появится несколькими неделями позднее.

Отрицание Каутским социалистического характера преобразований в России, призыв сохранить демократические завоевания Российской революции, которые перечеркнула диктатура большевиков, вызвали резкую отповедь Ленина и во много предопределили идеологический раскол в международном социалистическом движении. Но это произойдет позже, когда вождь РКП(б) ознакомится со статьей и брошюрой. Первой же в полемику с признанным патриархом марксистской мысли вступила Клара Цеткин. В начале сентября 1918 г. она ответила на аргументы Каутского в открытом письме, которое по своему объему превосходило статью оппонента.

«Я принципиально против ограничения критики большевизма. Но я решительно протестую против тона и содержания критики, которую практикуют товарищ Каутский и другие. Никакие решения конференции [НСДПГ. – А. В.] не запретят мне отстаивать мою собственную оценку большевистской деятельности»[226]. Письмо начиналось с признания всемирно-исторического значения большевистской революции. Ее творцы первыми «перевели социалистические убеждения из бесплотного мира идей в мир жестокой действительности, сознательно, самым решительным и планомерным образом направили развитие всего огромного народа к социалистическому строю»[227].

Как и другие спартаковцы, Цеткин противопоставляла энергию и самопожертвование большевиков пассивности и законопослушанию вождей европейских рабочих. Трудно не согласиться с ее биографом Таней Пушнерат, которая пришла к выводу, что ее героиня «не анализировала, а переживала Российскую революцию», нередко отвечая своим критикам не марксистским языком, а цитатами из классической поэзии[228]. Мои оппоненты примеряют живую историческую жизнь к мертвым выученным формулам, а также к методам, опробованным в период парламентской борьбы западноевропейской социал-демократии, – писала Цеткин.

Она задавала справедливый вопрос – почему критики во главе с Каутским молчали на первом этапе Российской революции? Разве пришедшие к власти либералы и умеренные социалисты не совершили огромное количество ошибок? Говоря, что в стране возможна только буржуазная революция, они тормозили развитие революционного процесса. В то же время Цеткин грешила против истины, утверждая, что большевики стремились втянуть в революционный лагерь все оттенки российского социализма, в то время как их партнеры по переговорам об однородном социалистическом правительстве хотели ввести в него всех, кроме самих большевиков[229]. Отвечая на упрек Каутского, что Ленин и его соратники, разогнав Учредительное собрание, уничтожили ростки российской демократии, Цеткин вступала на путь политических спекуляций. По ее мнению, революция переросла рамки буржуазной демократии. Тащить в будущее устаревшую модель парламентаризма было бы так же глупо, как на войне делиться с врагом пушками и порохом[230].

Говоря о том, что они защищают марксово понимание диктатуры пролетариата, критики большевиков так и не поняли, что «исторической сутью [любой] диктатуры было и остается господство – сильное, заставляющее всех подчиняться господство, которое невозможно без нарушения норм идеальной демократии, без нарушения права и интересов меньшинства так же, как невозможна квадратура круга. Предпосылкой господства является принуждение»[231]. Но большевики представляют не меньшинство, а подавляющее большинство народных масс, утверждала Цеткин, рассматривая при этом отсталость и неграмотность последних как фактор, работающий на укрепление революционной диктатуры[232]. Если в панегириках Меринга в адрес большевиков можно предполагать «руку Москвы», точнее, ее дипломатических представителей в Берлине, то Цеткин сформировала свою позицию в открытом письме вполне самостоятельно. Более того, некоторые ее доводы в защиту большевиков позже использовал Ленин при подготовке своей работы «Пролетарская революция и ренегат Каутский», и они надолго войдут в арсенал коминтерновской пропаганды.

В центре дискуссии о диктатуре пролетариата, по мнению Цеткин, стоял вопрос о том, нужно или не нужно было большевикам захватывать власть в стране. Этого делать не следовало, говорили меньшевики и их немецкие единомышленники, так как в России нет ни объективных, ни субъективных предпосылок для социалистической революции. С их точки зрения, большевики совершили ошибку, отправив историю в сторону от столбовой дороги, на которую следует вернуться как можно скорее. Но где те критерии, вопрошала Клара Цеткин, которые позволяют нам сказать, что революции пора остановиться? Эсеры и меньшевики были выброшены из революционного лагеря, поскольку остались заключенными собственной схемы: «Вместо того чтобы наполнить буржуазную демократию социалистической жизнью, они загнали сами себя в рамки буржуазного господства»[233].

Дискуссия, в которую были вовлечены самые известные фигуры в социалистическом лагере, не прошла незамеченной для руководства партии независимцев. Для обсуждения ситуации в России и выработки отношения к диктатуре большевиков было созвано совещание членов фракции НСДПГ в рейхстаге с редакторами партийных газет. Оно состоялось в Берлине 11–12 сентября 1918 г. Из-за полицейских преследований Клара Цеткин не смогла приехать из Штутгарта в столицу Германии, но ее открытое письмо циркулировало среди участников совещания[234].

Адольф Иоффе был заранее проинформирован о его проведении, что позволило направить на него из Москвы официального представителя РКП(б). Им стал латышский большевик Петр Стучка, являвшийся наркомом юстиции РСФСР. Главный доклад делал меньшевик Александр Штейн, в целом солидаризировавшийся с выводами Каутского, Стучка выступил с развернутым содокладом[235]. По итогам совещания Правление НСДПГ приняло резолюцию, которая достаточно осторожно выражала солидарность с Российской революцией[236]. Ряд немецких историков указывает на то, что она осудила «красный террор» и подписание Добавочного договора с Германией[237], но в архивном варианте резолюции, привезенном Стучкой в Москву, этого нет.

Резолюция не содержала каких-либо директив или рекомендаций и не могла остановить разгоравшиеся споры. Появившаяся вскоре брошюра Каутского вывела дискуссию о диктатуре большевиков на международную орбиту. Посетившая месяцем позже Берлин Анжелика Балабанова отмечала, что выводы Каутского не вызвали в руководстве НСДПГ особого восторга, там предпочли бы видеть главной целью для критики не террористический характер диктатуры большевиков, а то, что те «слишком быстро заключили мир с империализмом». В то же время ее источники в партийном руководстве, «опираясь на доказательства психологического и фактического характера, заявили, что происходящее в Германии брожение и революционное настроение является больше и прежде всего результатом послеоктябрьских событий в России и их развития»[238].

Не заметить книгу Каутского, теоретика первой величины в международном социалистическом движении, было невозможно. Стучка привез Ленину ее первый экземпляр, да еще и с дарственной надписью автора. Вручая ее посланцу Москвы, Каутский отметил: «…я от всей души желаю, чтобы я оказался неправым»[239]. Получив брошюру, Ленин сразу же принялся писать ответ, благо, что он после ранения находился на излечении в Горках. Времени на серьезный анализ доводов оппонента у него не было, зато хватало полемической остроты, которая нашла свое отражение в бескомпромиссных формулировках ответа «ренегату».

Чутьем опытного политика Ленин понимал, какой сильный удар нанесен по его детищу, и дело было не только в авторитете и былых заслугах Каутского. Многое в доводах немецкого теоретика было слишком очевидным для любого европейского рабочего, вытекало из его собственного жизненного опыта. Каутский был не первым, кто предсказывал России «зондервег», ведущий в исторический тупик, но он разговаривал с новой российской властью на одном языке – языке марксистской доктрины. На его критику можно было ответить либо созданием в стране действительно новой социально-политической системы, социалистической как минимум в своем потенциале, либо словесной перепалкой, в которой взаимные обвинения и негативные ярлыки лишь затуманивали, а не проясняли суть спора.

Прочли брошюру Каутского и лидеры меньшевистской партии, остававшиеся в России. Мартов писал: она «подтвердила мои опасения, что и в Германии при развитии событий будут иметь место проявления большевизма, поскольку и там революция будет развиваться на фоне упадка хозяйственных сил, упрощения экономических функций общества во время войны и роли движения солдатчины и необразованных масс»[240]. В то же время обострение кризиса в Германии и других странах создавало новые возможности для изменения расстановки партийно-политических сил в самой России. «Часть нашей партии под влиянием вестей о растущей популярности большевиков в Европе пытается найти пути к сотрудничеству с ними», – признавал Мартов в том же письме.

Тональность и накал спора Каутского и Ленина осенью 1918 г. предопределили тот идейно-политический раскол в международном социалистическом движении, который наложит свой отпечаток на самые трагические события в истории «короткого двадцатого века». Советская историография придавала этому противостоянию классовый характер, записывая Каутского в ряды «социал-предателей» и беспринципных оппортунистов, продавшихся мировой буржуазии. В лагере же «подлинных социалистов», где плечом к плечу сражались за светлое будущее российские и немецкие революционеры, по мнению советских историков, царила атмосфера благостного единства и полного единодушия. Напротив, в западной историографии эпохи холодной войны различия между российским центром и зарубежной периферией «мирового большевизма» были исследованы достаточно полно, причем акцент неизменно делался на подчинение последней генеральной линии, предписанной Москвой. Среди немецких историков левой ориентации до сих пор дебатируется вопрос о перспективах стратегии, ведущей к подлинному социализму, которую могли бы выработать спартаковцы после более или менее последовательного разрыва с доктриной и практикой большевиков.

Еще более оригинальна (и менее обоснована) концепция Юрия Фельштинского, согласно которой Ленин в 1918 г. не хотел германской революции и даже саботировал ее, так как боялся, что Либкнехт и Люксембург, завоевав государственную власть в своей стране, оттеснят его на второй план в будущем Интернационале коммунистов. Более того, после подписания Брестского мира лидер РКП(б) «стал терять над партией власть. Решения, выносимые большевистским руководством, все чаще и чаще принимались против его воли»[241]. В качестве примера Фельштинский приводит события начала октября 1918 г., когда кризис Германской империи вызвал радикальный поворот влево в международной политике Советской России.

Подтвержденное источниками научное знание редко совпадает с крайними точками зрения, хотя и включает в себя их отдельные компоненты. Для спартаковцев открытое идейное размежевание с большевиками не стояло на повестке дня ни до, ни после подписания Брестского мира. Будучи последовательными интернационалистами, они видели главного врага в собственном империализме, преступления которого стократно перевешивали ошибки ленинской партии. Эти ошибки будет нетрудно исправить после того, как русская революция станет частью социального взрыва во всей Европе, к которому неизбежно приведет продолжавшаяся мировая война.

Немецкие радикальные социалисты желали поражения собственного правительства прежде всего потому, что в случае победы оно довело бы свою брестскую политику до логического конца, уничтожив Советское государство. Что касается большевиков, то Роза Люксембург отдавала себе отчет в том, что для спасения собственной власти им на какое-то время придется выбрать один из двух воюющих лагерей: «Если уж абсолютно необходимо встать на чью-либо сторону, то по крайней мере не на ложную!»[242] В последние недели войны стало очевидно, что шансов победить у Германии нет, а значит, Россия как независимое государство будет спасена. Россия, но не русская революция, подчеркивал Лео Йогихес, ибо победители из лагеря Антанты добьются появления в ней выгодного для себя политического режима. «Печально, что в первом случае [победы союзников. – А. В.] социалистическая Россия погибнет, она ведь хотя и уродливый, но все же наш ребенок»[243].

Как и Йогихес, ряд членов группы «Спартак» был хорошо знаком с опытом нелегальной работы российских социалистов. Они отдавали должное их мужеству, но считали, что немецкие условия ставят в повестку дня иные формы и методы борьбы рабочего класса за свои права. Если для Каутского тезис о вечной отсталости и особом пути России объяснял и даже в известной степени извинял ошибки и преступления большевиков, то спартаковцы критиковали последних, сохраняя уверенность в том, что их диктатура как раз и отражает специфику страны, открывая социалистическую перспективу в ее развитии.

В сентябре 1918 г. была закончена еще одна из работ, дававших марксистский анализ деятельности советского правительства. Речь идет о рукописи Розы Люксембург «О русской революции», которая увидела свет лишь в 1921 г. Утверждение советских историков о том, что рукопись не предназначалась для публикации, опровергается источниками, ставшими доступными только в 1990-е гг. 3 сентября 1918 г. Роза писала С. Братман-Бродовскому: «Ныне мы должны постоянно иметь в виду то фатальное положение, в котором они [большевики. – А. В.] оказались, и это в значительной степени ограничивает [нашу] критику. Но, как вы вскоре увидите, совершенно молчать невозможно»[244]. Из этой фразы со всей очевидностью следует, что работа над текстом о русской революции находилась в финальной стадии, а сам текст предназначался для публикации.

Наконец, о готовности Розы Люксембург к открытой полемике с большевиками свидетельствует одиннадцатый выпуск «Писем Спартака», появившийся в сентябре 1918 г. В статье, озаглавленной «Русская трагедия», она заявила, что подписание сепаратного мира было крупным просчетом большевиков, ибо «Брестский мир явился в действительности не чем иным, как капитуляцией революционного пролетариата перед германским империализмом». Пытаясь таким образом обеспечить себе мирную передышку, Ленин и его соратники помогли последнему, а значит – привели к «ослаблению шансов революционного восстания в Германии»[245]. Отказавшись от самых развитых регионов Российской империи, они отдали врагу не просто часть собственной страны, а «территорию русской революции, что бы ни болтала в противовес пустая мелкобуржуазная фразеология насчет права наций на самоопределение». И наконец, своим соглашательством они привели к выходу из правительства левых эсеров, чем «вызвали смертельную вражду между обоими крыльями армии революции»[246]. Самым трагическим вариантом развития событий в дальнейшем, считала Роза Люксембург, был бы переход России в лагерь Четверного союза.

У нас нет прямых свидетельств того, какую реакцию подобные обвинения вызвали в Москве. Хотя их автор заканчивал свою статью пафосным обличением немецкого пролетариата и его трусливых вождей[247], аналогии с холодным душем могли бы оказаться вполне уместными. Примечание от редакции, подчеркнувшей дискуссионный характер статьи и как будто извинявшейся перед большевиками, вызвало у Розы крайнее недовольство[248]. Вскоре редакция «Писем Спартака» получила от нее еще одну статью, которую и Йогихес, и Леви сочли невозможным опубликовать. Последний на правах близкого друга отправился в тюрьму в городе Бреслау, где находилась его возлюбленная. Позже он вспоминал, что «после долгого и детального разговора мне удалось не убедить, а всего лишь побудить ее отказаться от публикации недавно написанной статьи с критикой тактики большевиков»[249].

Так или иначе, появление в периодическом издании группы «Спартак» дальнейших статей Розы, развивающих идеи рукописи «О русской революции», было остановлено. 19 октября 1918 г. вернувшаяся из Берлина в Швейцарию Балабанова сообщала Ленину о том, что «статьи Люксембург отрицательно критического содержания пока были задержаны в редакции и печататься не будут»[250]. Если сдержанность Розы по отношению к диктатуре большевиков, как следовало из письма от 3 сентября, определялась здравым прагматизмом, то Леви, хорошо знавший Ленина, решил попросту перестраховаться[251]. Любой аргумент рассматривался последним в контексте текущей фазы внутриполитической и внутрипартийной борьбы. Как и сама Балабанова, видные спартаковцы к тому моменту уже успели познакомиться с брошюрой Каутского. Ни для кого из них не было секретом то, что аргументы Розы имели немало общего с его оценками большевистской диктатуры, на которую так остро отреагировал Ленин[252].

Книга «О русской революции», ее публикация и восприятие действительно стали важным фактом внутренней борьбы в рядах немецких коммунистов, о которой будет рассказано в следующих главах. До того ее содержание было известно лишь узкому кругу лиц[253]. Перефразируя известное высказывание Троцкого в адрес профессоров, предназначенных к высылке из России («расстрелять их не за что, а терпеть невозможно»), мы можем сказать, что лидеры КПГ и РКП(б) не могли уничтожить рукопись, но делали все, чтобы не допустить ее публикации. Тот же Троцкий после выхода в свет книги «О русской революции» писал: «Нам всем приходилось за эти годы многое уяснить себе и многому учиться под непосредственными ударами событий. Роза Люксембург проделывала эту работу медленнее, потому что она наблюдала события со стороны, из глубины немецких тюрем. Опубликованная ныне рукопись характеризовала только известный этап в развитии ее духа и в этом смысле имеет биографическое, а не теоретическое значение»[254]. Впрочем, теория о «плохой информированности» Розы Люксембург, которая впоследствии жалела о своих выводах и даже согласилась с тем, чтобы рукопись не была напечатана, появилась намного раньше[255].

Суть претензий Розы к большевистскому правительству, так и не доведенных накануне Германской революции до широкой публики, заключалась в том, что диктатура пролетариата – не удушение демократии как таковой, а особая форма ее практического воплощения. Соглашаясь с тем, что разгон Учредительного собрания был вынужденным, но необходимым шагом, автор подчеркивала, что большевики сразу же вслед за ним должны были провести выборы его нового состава. Это выглядело достаточно абстрактно, тем более что лидеры партии, захватившей власть в результате вооруженного восстания, имели в своем распоряжении немало способов ее удержать, и организация «правильных» выборов была отнюдь не последним из них.

Подробный анализ рукописи «О русской революции» вряд ли имеет смысл в рамках настоящего исследования – об этом написаны десятки публицистических и научных работ. Отметим только, что историческое значение «невиданного социального эксперимента в России» признавали и крупнейшие немецкие ученые-обществоведы, оказавшиеся его современниками. Если для Розы диктатура большевиков была предметом гордости и восхищения, то Макс Вебер не верил в ее благополучный исход, так как у власти в России в очередной раз оказались дилетанты. Беседуя с Йозефом Шумпетером, он подчеркнул, что начатый Лениным эксперимент будет стоить бесчисленных страданий русскому народу, но даст бесценный социальный опыт всему миру. Его собеседник остроумно добавил: «Если кто-то хочет совершить самоубийство, хорошо, если при этом присутствует врач»[256]. В таком же ключе высказывался и другой экономист с мировым именем, Вернер Зомбарт: своими действиями большевики обратили внимание на идею социализма, превратив ее «в ключевую проблему европейского культурного человечества». Национализация ими ключевых отраслей индустрии «гораздо больше дала для осмысления технологии социализации, нежели любые теоретические построения» их предшественников[257].

Однако осенью 1918 г. речь шла не об академических теориях, пусть даже освященных именем Маркса. Трудно представить себе реакцию Ленина, если бы книга Розы Люксембург вышла из печати именно в этот момент. У него не было достаточно оснований поставить ее в один ряд с работой Каутского, который отрицал социалистическую направленность большевистской диктатуры. Но в прошлом и более мелкие разногласия двух лидеров левого крыла социалистического движения вызывали острую полемику между ними[258].

Весьма вероятно, что Ленин обрушил бы на Розу всю мощь своего полемического таланта, если бы она и ее единомышленники сыграли ключевую роль в германской революции, вышли из нее победителями и, следовательно, претендовали на ведущие позиции в будущем Интернационале коммунистов. Однако Роза Люксембург и Карл Либкнехт были убиты на пике революционных событий в Берлине. Они превратились в культовые фигуры Коминтерна, в Советском Союзе не было города или поселка, где не было бы улиц, названных их именами. Даже мертвыми они оставались «живее всех живых», и посмертная полемика с ними означала бы покушение на святыни коммунистического движения.

На это решился Сталин в 1931 г., сконструировавший жупел «люксембургизма», который якобы противостоял ленинскому курсу еще в дореволюционную эпоху. Свержение Розы Люксембург с, казалось бы, незыблемого пьедестала обошлось без обращения к ее рукописи 1918 г. (в СССР эта работа увидела свет только в 1991 г.) и не вызвало протесты старых большевиков, понимавших, что речь идет не просто о переоценке исторической роли того или иного деятеля, а о смене идейных ориентиров в эпоху «великого перелома». Троцкий писал по этому поводу: «Если брать разногласия Ленина и Розы Люксембург во всем их объеме, то историческая правота принадлежала безусловно Ленину. Но это не исключает того, что в известных вопросах в определенные периоды Роза Люксембург была права против Ленина. Во всяком случае разногласия, несмотря на важность их, а моментами – на крайнюю остроту, развертывались на основах общей обоим революционной пролетарской политики»[259].

Так или иначе, «не было ни одной другой такой фигуры в международном социалистическом движении, которая бы так же резко и бескомпромиссно критиковала Ленина, как Роза Люксембург, и именно к ней единственной в своих полемических ответах он относился весьма бережно. Для Ленина-публициста это было совершенно невообразимо»[260]. Историкам проще давать свои оценки, ведь они в отличие от героев своих исследований уже знают исход изучаемых событий и процессов. Осенью 1918 г. траектория взаимоотношений российских большевиков и немецких коммунистов еще не обрела осязаемую четкость, и перспективу их развития никто не взялся бы предсказать.