Хотя командование кайзеровской армии постоянно жаловалось на то, что советское правительство нарушает условия Брестского мира, ведя революционную агитацию на линии фронта, ее объем и эффективность были минимальными. Об этом свидетельствуют мемуары Вальтера Николаи: «Большевистская пропаганда среди германских войск была невелика. Русские властители перенесли центр тяжести своей пропаганды не на театр военных действий, а внутрь Германии. Идея переворота заносилась не только с фронта в страну, сколько из страны на фронт»[163].

Центральную роль в этом сыграло советское полпредство в Германии, которое возглавил соратник Ленина Адольф Иоффе[164]. Оппонируя Ленину в период брестских переговоров, после заключения мирного договора он полностью встал на ленинскую позицию: «…принятие тактики передышки означало полный отказ от прежней революционной внешней политики; на международной арене Россия выбывала в качестве фермента [мировой. – А. В.] революции»[165]. Это означало, что в Берлин отправился не революционер, а представитель национальных интересов Советской России.

Обмен дипломатическими представительствами был предусмотрен условиями Брестского мира, хотя Верховное главнокомандование всячески противилось реализации этого пункта. 25 марта 1918 г. Людендорф потребовал от внешнеполитического ведомства Германии не допускать приезда советских дипломатов в Берлин, предложив разместить его на оккупированной территории в Ковеле или Бресте. «Для максималистов важно одно: использовать здание посольства для своей пропаганды»[166]. Однако МИД отстоял свою точку зрения, ибо появление германского посольства именно в Москве стало бы важным каналом поддержания прямой связи с советским правительством.

Советские сотрудники прибыли в Берлин во второй половине апреля 1918 г.[167] Чтобы «отречься от старого мира», посольство переименовали в полномочное представительство, что выходило за рамки общепринятого дипломатического протокола. Сотрудники германского МИДа ломали голову, какое обращение подойдет для «русских максималистов», и в конце концов Иоффе получил титул «уполномоченного представителя РСФСР с компетенциями посла». Уже первого мая над историческим зданием российского посольства на бульваре Унтер-ден-Линден развевался красный флаг, вызывая любопытство и недоумение у проходившей мимо публики. В одном из своих первых донесений полпред писал о реакции на первомайское торжество: «Внешне не было заметно в городе особого возбуждения, но говорят, что весь город только об этом и толкует… В этот вечер мы устроили в посольстве торжественный ужин с левыми [социалистами. – А. В.], были речи, боевые слова, много хороших революционных фраз – на это немцы мастера»[168]. Согласно данным берлинской военной комендатуры, на приеме присутствовали лидеры левого крыла НСДПГ Гуго Гаазе и Франц Меринг[169].

В своих политических донесениях полпред указывал на полное доминирование военной партии в правительственных кругах Берлина: «…упоенные победами на Западе, они мечтают уже о безраздельном господстве над всем миром и начинают с России, считают ее уже своей частной собственностью. Протест, риск народного возмущения для них не существует, еще бы, они справились и справляются с собственной оппозицией, они почти разбили могущественный англо-французский империализм – чего же им бояться „банды“ русских революционеров, которые только смешны в своих попытках разыгрывать Гамбетту. Теперь можно совершенно не стесняться, сбросить маску и открыто выпустить свои хищные когти». И подводил неутешительный итог своим наблюдениям: «Реальной оппозиции нет никакой. Независимцы мягкотелы и бесхребетны до отвращения, они глубоко убеждены, что спасение только в поражении на Западе… Спартаковцы совершенно разбиты, большая часть их в данное время в тюрьме, остальные запуганы и бессильны»[170].

Иоффе признавал, что заключение Брестского мира «подпирает» кайзера и Людендорфа, дает военщине шанс подготовить новые наступательные операции. Однако патриотический подъем, вызванный Брестом, был несопоставим с августом 1914 г. Германская революция не снималась с повестки дня, однако откладывалась на неопределенное время. Рано или поздно мы откажемся от поддержки сил «старого режима» в Германии, писал полпред, но этот момент еще не настал. Слабость левых заставляет нас делать ставку на финансовые круги, чтобы те убедили военную партию в выгодности сохранения мира и налаживания нормальных отношений с Советской Россией. Иоффе призывал Москву быть осторожнее в ее пропаганде мировой революции: надо либо вести открытую войну, либо подчиниться немцу. Если мы хотим мирной передышки, надо продолжать политику уступок, «не огорчаясь тем, что она дает плохие результаты и вивисекция России продолжается»[171].

В рамках такой политики в конце мая в Берлин приехал Л. Б. Красин. До середины августа он вел переговоры по экономическим вопросам, встречался с крупнейшими промышленниками и самим Людендорфом[172], обещая поставки товаров в обмен на приостановку наступления немецких войск, чтобы, как он писал в частном письме, остановить «четвертование России»[173]. Еще один из представителей руководства РКП(б), побывавший в Берлине, В. Р. Менжинский, так излагал Ленину позицию немецких властей: «…ставка согласна дать нам передышку в надежде сделать из России военно-экономический Hinterland [тыл. – А. В.]»[174].

Ленин требовал от российских представителей в Берлине более жесткой позиции, укоряя их в том, что они слишком податливы и идут на односторонние уступки. Здесь сказывалась как дипломатическая неопытность Иоффе, так и его вялотекущий конфликт с наркомом Чичериным, который требовал соблюдения ведомственной иерархии[175]. Полпред же отстаивал свое право напрямую обращаться к вождю РКП(б) с наиболее острыми вопросами, прежде всего касавшимися революционной перспективы. К сожалению, эта часть его деятельности почти не отражена в сохранившейся переписке с Москвой. Сам Иоффе впоследствии многократно преувеличивал свои заслуги по подготовке германской революции, и цитаты из его кратких воспоминаний 1919 г. на протяжении десятилетий некритически воспроизводились западными историками[176]. В то же время он вместе со спартаковцами отверг план группы левых эсеров, нелегально прибывших в Берлин, совершить покушение на первых лиц германского государства[177]. Кроме слабости немецких социалистов, полпред постоянно обращал внимание Москвы на то, что российские военнопленные в Германии становятся объектом все более интенсивной пропаганды: «Со времени нашей власти мы ничего не сделали для этих несчастных, немцы обрабатывают их вовсю, и они грозят стать готовыми кадрами контрреволюции»[178].

В своей переписке с Иоффе Ленин опирался не только на доклады полпреда и присылавшиеся из Берлина газеты, но и на информацию, которую советские власти получали от германского дипломатического представительства в Москве. 16 мая 1918 г. посол Мирбах имел личную аудиенцию у руководителя Советской России, и в своем донесении рейхсканцлеру Гертлингу отметил, что текущая обстановка на фронтах мировой войны настоятельно диктует продолжение сотрудничества с большевиками[179]. По его мнению, только их правительство выражало готовность следовать статьям Брестского мира, а значит – признавало завоевания Германии в Центральной и Восточной Европе. Мирбах запрашивал 3 млн марок ежемесячно на поддержку большевиков, в июне казначейство Германии выделило 40 млн марок на «политическую работу в России»[180].

Состояние источниковой базы не дает нам точного ответа на вопрос о том, кому пошли эти деньги. Дело в том, что одновременно немецкие дипломаты установили контакты с германофильскими группировками монархистов в Петрограде и Москве, рассчитывая на то, что в удобный момент именно они окажутся той силой, которая сменит большевиков у кормила власти в России[181]. Через два месяца после приезда в Москву Мирбах рисовал своим берлинским адресатам апокалипсический прогноз: «Сегодня… я не могу более поставить благоприятного диагноза большевизму: мы, бесспорно, находимся у постели тяжелобольного; и хотя возможны моменты кажущегося улучшения, он в конечном счете обречен»[182].

С точки зрения германской политической элиты, бывшая Российская империя к середине 1918 г. являла собой абстрактное геополитическое пространство, которым можно было распоряжаться по собственному разумению, выстраивая там собственную «Брестсую систему»[183]. Для военных оно делилось на уже оккупированную и еще не оккупированную части. При обсуждении ситуации на Востоке в ставке Верховного командования 2–3 июля 1918 г. Людендорф говорил о необходимости списать со счетов большевистское правительство и активизировать контакты с монархическими силами, чтобы власть в России не захватили партии, ориентирующиеся на Антатну[184].

Дипломаты, напротив, выступали за осторожность в обращении с «максималистами», и конфликт между Ставкой и министерством иностранных дел в «русском вопросе» неуклонно набирал свою остроту[185]. До тех пор, пока Людендорф чувствовал себя хозяином положения (на обсуждении в ставке он бросил фразу: «Ведомство иностранных дел, по-видимому, верит большевикам больше, чем мне»[186]), Кюльман мог лишь отчаянно сопротивляться. Но на него работал сам ход мировой войны – летом 1918 г. у Германии уже не хватало сил для того, чтобы продолжить аннексии на Востоке.

После убийства Мирбаха 6 июля 1918 г., которое стало сигналом к восстанию левых эсеров, настроения и в германском правительстве, и в его посольстве серьезно изменились. В то время как МИД настаивал на продолжении сотрудничества с большевиками, работавшие в Москве дипломаты усилили в своих докладах антибольшевистскую составляющую. Как и в начале 1918 г., полгода спустя они в один голос утверждали, что дни большевиков сочтены, и какая бы власть ни установилась в России, она вернется к проантантовскому курсу. Это мнение разделял сменивший Мирбаха Карл Гельферих, который пробыл в Москве всего несколько дней.

O том, насколько нестабильной была ситуация в столице Советской России, свидетельствовал тот факт, что нового посла встречал на одной из подмосковных станций Карл Радек, отвечавший в тот момент за европейское направление в Наркоминделе, и на своем автомобиле доставил в здание посольства[187]. Через несколько дней Гельферих отбыл в Берлин, где развернул кампанию против подписания Добавочного договора между Россией и Германией, который регулировал весь спектр отношений двух стран, и прежде всего – проблему раздела геополитического пространства на западных рубежах бывшей Российской империи. Даже «видимость солидарности с большевиками… несомненно должна иметь опасное влияние на немецкое народное сознание и наше собственное внутреннее политическое положение», – писал он в своих воспоминаниях[188].

Однако материальные соображения германского правительства перевесили страх перед «красной угрозой». 27 августа 1918 г. договор был подписан. Среди прочего Советская Россия обязывалась компенсировать потери немецких инвесторов после национализации их собственности[189]. После отъезда посольства в Псков в Москве осталось лишь германское консульство во главе с Гербертом Гаушильдом, который по Юзу передавал в Берлин информацию о состоянии дел в России, выдержанную в алармистском тоне[190]. В таком же ключе были выдержаны сообщения нескольких корреспондентов немецких газет, аккредитованных в Москве.

Наиболее известный из них Альфонс Паке являлся прекрасным олицетворением того смешения «страха и восхищения», которое вызывал у немалой части немецкого общества советский эксперимент в России[191]. Он так излагал в дневнике свои впечатления от увиденного: «Если все здесь останется так, как есть, то рано или поздно страны Западной Европы будут жить в таких же условиях, какие мы имеем тут в настоящее время. Они не вызывают симпатии. Они напоминают мощный грязный поток, несущий с собой много всякой дряни. И все же для миллионов людей он означает освобождение, будущее. Хаос и ужас во всем этом – вещи преходящие, как это уже было в годы Французской революции». И в то же время в этом месиве есть что-то завораживающее, притягивающее взгляд и мобилизующее чувства: «Можно что угодно говорить о русской революции, но ее никак нельзя назвать скучной»[192].

Если диктатура большевиков вызывала у корреспондента «Франкфуртер цайтунг» полярные эмоции, то восточная политика его собственной страны в отношении России порождала растущий протест. Еще до заключения Добавочного договора Паке записывал в своем дневнике: «…мы продолжаем вести придворно-старомодно-реакционную политику, поддерживая в России вопреки стратегическим германским интересам контрреволюционные элементы, которые ориентируются совсем не на нас, попутно удовлетворяя свои собственные захватнические инстинкты (Beutetrieb)»[193]. Вслед за немецким биографом Паке мы можем утверждать, что несколько месяцев, проведенных журналистом в Советской России, превратили его если не в русофила, то как минимум в пацифиста, симпатизировавшего левым идеям[194].

В то время как немецкие дипломаты в Москве свели свою активность к минимуму, советское полпредство после подписания Добавочного договора обрастало все новыми структурами и принимало в свой состав как назначенцев из Москвы, так и германских граждан, являвшихся или называвших себя левыми социалистами. Среди первых доминировали большевики с дореволюционным стажем, не способные к аппаратной работе, но стремившиеся передать «немецким товарищам» свой опыт подпольной борьбы. В их числе были и те, кто за долгие годы эмиграции привык к удобствам европейского быта и не смог найти себя в революционной неразберихе на родине.

Иоффе, сосредоточившись на политической работе, уделял мало внимания текущим вопросам. Всеобщий хаос, столь живописно описанный работниками полпредства, выбравшими впоследствии судьбу «невозвращенцев», венчали личные пристрастия полпреда[195]. Генеральный консул Менжинский в письмах к Ленину брал под защиту полпреда, которому приходилось работать в сети интриг без прочной связи с родиной и достаточного политического доверия Москвы. «Здоровье Иоффе не выдерживает той напряженной работы, которую ему приходится вести, и где всякое его слово может дорого обойтись России, если каждый товарищ из России, чуть не каждая почта означает какой-нибудь глупый конфликт… Каждый, начиная с Радека и его жены и кончая четой Лариных считает, что он лучше осведомлен, чем Иоффе»[196].

После завершения мировой войны германские генералы в своих мемуарах наперебой утверждали, что пропагандистская деятельность советского полпредства стала одним из важнейших факторов развала фронта и краха империи Гогенцоллернов[197]. Они как будто забыли, что в стране установилась военная диктатура, а любой политический протест пресекался самым жестоким образом. Даже социал-демократы, лояльно сотрудничавшие с властями, признавали, что ответственность за подавление январских выступлений немецких рабочих в 1918 г. «падает на власти, которые перед началом забастовки и в течение ее упорно отказывались внять голосу разума»[198].

Советское полпредство не могло стать генеральным штабом германской революции еще и потому, что второй пункт Брестского договора предусматривал взаимный отказ сторон от враждебной агитации. Это было важной уступкой советской делегации на переговорах, ибо данный пункт давал серьезные аргументы для критики большевиков справа и слева. «Пресловутый параграф… железными цепями опутал революционную Россию, и, на первый взгляд, как будто бы лишил ее даже смысла существования». Иоффе, которому принадлежат эти слова, подразумевал под этим смыслом продвижение вперед мировой революции[199].

Дипломатическая переписка двух стран показывает, что на практике этот пункт не соблюдался. Германский МИД направлял в Москву десятки нот протеста по поводу революционной пропаганды в войсках и на оккупированной немцами территории. Однако вплоть до осени 1918 г. особых претензий к деятельности полпредства у немецких властей не возникало[200]. Видя собственными глазами реальную ситуацию в Германии, Иоффе постепенно освобождался от иллюзий «левого коммунизма», делавшего в период брестских переговоров ставку на немедленное превращение империалистической войны в гражданскую. Он был вынужден признать, что предложенное Лениным отступление оказалось единственно верной тактикой для спасения диктатуры большевиков. «При всей создавшейся и созданной нами ситуации брестскую политику продолжать нельзя. Германская революция опоздала, вместо политики „ставки на революцию“ у нас теперь политика „ставки на передышку“»[201].