Вернувшись из Берлина, Стучка привез Ленину не только книгу Каутского с дарственной надписью автора. Гораздо важнее были его впечатления о том кризисе, который набирал силу в столице еще недавно незыблемой Германской империи. «В общем чувствуется всюду начало той же разрухи, что и у нас. В Берлине тысячи дезертиров, но рабочая масса здесь живет под страхом фронта»[261]. Все объективные предпосылки для революционного взрыва были налицо, не хватало только субъективного фактора. Оставшихся на свободе спартаковцев можно было пересчитать по пальцам, лидеры НСДПГ оставались убежденными пацифистами и «меньшевиками», сохранявшими веру в чистую демократию.

Наблюдения латышского большевика подтверждала информация, приходившая в Москву по дипломатическим каналам. Иоффе сообщал в Москву в конце сентября, что Германия стоит накануне революции. «Господствует паника и бегство с фронта. Массовое настроение против продолжения войны»[262]. Однако в стране нет силы, которая могла бы повести за собой народ, писал он неделю спустя. «Независимцы очень плохи, правое крыло надеется на Вильсона, а не на революцию, а левое говорит о революции, но неспособно ее делать». Полпред делал саркастический вывод: «…если в Германии действительно вспыхнула бы революция, немцы испугались бы больше всех»[263].

Серьезные поводы для испуга у «оппозиции его величества» появились в конце сентября. Наступление Антанты на Западном фронте привело к потере немецкой армией не только стратегической инициативы, но и оккупированных территорий. Военные действия грозили перекинуться в саму Германию. 1 октября на совещании в ставке Людендорф признал, что продолжение войны не имеет смысла. 3 октября было сформировано правительство Макса Баденского, известного своими либеральными взглядами. Уже на следующий день он предложил державам Антанты заключить перемирие. Начался интенсивный обмен нотами, победители ждали развала немецкой армии и выдвигали все более жесткие условия будущего мира.

Внутри страны ослабление военной диктатуры привело к тому, что оппозиционные партии усилили свое давление на кайзера и правительство. Радикальные социалисты ставили вопрос об их ответственности за развязывание войны, открыто выдвигали лозунг превращения Германии в «народное государство», который подразумевал отречение Вильгельма Второго. Доходившие в Москву сообщения телеграфных агентств вызвали настоящую эйфорию в руководстве РКП(б). Характерным примером была статья Радека, появившаяся 1 октября 1918 г. Ее автор приветствовал начало германской революции, которая станет огромным облегчением для Советской России[264].

В ходе беседы Гаушильда и Паке с Чичериным и Радеком, состоявшейся на следующий день, последний обрисовал план конкретных действий для развертывания европейской революции. Речь шла не столько о Германии, сколько о романских странах, куда направилась Балабанова с огромной суммой денег. Согласно записи в дневнике Паке, Радек выразил недовольство осторожной политикой советского полпреда в Берлине (Иоффе ведет дела как мелкий буржуа, а не революционер) и пообещал, что в ближайшее время сам приедет в Берлин для ведения межправительственных переговоров[265]. Очевидно, что такая открытость советских участников встречи, вызвавшая неподдельный испуг у немцев, стала подготовительным шагом к большой игре на международной арене, режиссером которой являлся сам Ленин.

В Горках, где он находился, не было прямой связи с зарубежными странами, и Ленину пришлось опираться на сообщения из советских газет, которые (устами того же Радека) явно переоценивали масштаб внутриполитического кризиса в Германии. Уже 1 октября в записке Свердлову и Троцкому он заявил, что большевики прозевали кардинальный перелом в международных делах. «Дела так „ускорились“ в Германии, что нельзя отставать и нам. А сегодня мы уже отстали». Практические предложения Ленина лежали в пропагандистской и организационно-технической плоскости: собирать хлеб («запасы все очистить и для нас, и для немецких рабочих») и формировать трехмиллионную Красную армию для помощи международной рабочей революции. Кроме того, следовало «сделать ряд докладов о начале революции» в этой стране, чтобы подготовить партийные массы к предстоявшему повороту влево.

«Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших», «Все умрем за то, чтобы помочь немецким рабочим в деле движения вперед начавшейся в Германии революции»[266], – писал Ленин, почувствовавший свежий ветер в парусах. Но за год нахождения своей партии у власти он стал сочетать восторженность революционера с осторожностью государственного деятеля, посоветовав своим соратникам не спешить с разрывом Брестского мира.

Дальнейшие события разворачивались с головокружительной быстротой[267]. Записка Ленина заканчивалась просьбой прислать за ним машину, чтобы он мог на следующий день выступить на заседании ВЦИК, Моссовета и рабочих организаций столицы. Однако 2 октября вопрос о помощи германской революции обсуждался только в ЦК РКП(б). В протоколе сохранилась краткая запись: «Поручить Ленину написать заявление от имени правительства и прочесть его на заседании ВЦИК»[268]. Из этой формулировки непонятно, должен ли был Ленин сделать это лично, но разрешения на приезд в Москву от своих товарищей по ЦК он так и не получил.

Акции Карла Радека, видевшего себя генералом мировой революции, взлетели необычайно высоко, напротив, акции Наркоминдела достигли своего исторического минимума. Чичерин даже не был посвящен в подготовку столь радикального внешнеполитического поворота. Двухчасовой разговор с вождем, на который многократно ссылался Радек, состоялся 1 октября[269]. Ленин согласился с общим тоном радековской статьи в «Известиях», что решающий час пробил и кокетничать с немцами больше не надо. Сыграв на самолюбии Радека, он сделал его не только своим союзником, но и пропагандистским рупором. Стремительное возвышение полезного соратника вопреки всем канонам партийной иерархии характеризовало ленинский стиль руководства, который неизменно приносил ему успех в борьбе за власть.

2 октября именно Радек сообщил Адольфу Иоффе по Юзу (т. е. фактически открытым текстом, запись переговоров сохранилась в архиве германского МИДа) о подготовке новой внешнеполитической линии. Собеседники согласились с тем, что время радикальных требований к немцам еще не пришло, очевидно, подразумевая под этим разрыв Брестского мира. Иоффе не покидал привычную колею исторического пессимизма: «Нужно твердо помнить, что в самом наилучшем случае здесь Февраль, а не Октябрь». Радек размышлял о новых внешнеполитических комбинациях в случае, если к власти придет СДПГ: «…шейдемановцы попробуют повести антирусский курс, ибо сделка с союзниками за счет России, как бы она ни была утопична, этим ослам будет казаться единственным путем отступления». В случае же противостояния в ходе революции умеренных социал-демократов и кайзеровского генералитета вряд ли подойдут параллели с революцией в России, подчеркивал Радек. Если военная диктатура победит, «Шейдеман получит в шею от Людендорфа»[270]. Несмотря на всю скупость телеграфной ленты, не оставлявшей места для эмоций, очевидно, что при решении вопросов будущей революции Радек рассчитывал обходиться без Чичерина.

Расширенное заседание ВЦИК состоялось на следующий день, 3 октября. Вначале было зачитано письмо Ленина, написанное накануне и не прошедшее процедуры формального одобрения. В нем систематизировалась точка зрения, сформулированная 1 октября: правительственный кризис в Германии означает начало революции, немецкую буржуазию не спасет ни коалиция с социал-демократами, ни военная диктатура. Однако до тех пор, пока власть не окажется в руках у пролетариата Германии, Россия будет сохранять нейтралитет. «Советская власть не подумает помогать немецким империалистам попытками нарушить Брестский мир, взорвать его в такой момент, когда внутренние антиимпериалистические силы Германии начинают кипеть и бурлить», выбивая почву из-под ног правящего режима[271]. Подобный шаг означал бы возвращение России в лагерь Антанты, которое неизбежно вызвало бы возмущение международного, и прежде всего немецкого пролетариата.

Сторонники немедленной ревизии сепаратного мира находились не только в стане классовых врагов. Они незримо присутствовали в зале Большого театра, где проходило заседание. Об этом свидетельствовало выступление Троцкого. Покаявшись за свои брестские ошибки, он добросовестно изложил ленинскую концепцию: нам в равной степени враждебны оба империалистических лагеря, «и сейчас, при радикальном обнаружении произошедшей перемены, мы так же далеки от союза с англо-французским империализмом, как далеки были еще вчера от германского». Рано или поздно Брестский договор пересмотрит сам немецкий рабочий класс, пока же «мы не возьмем на себя инициативу тех или других азартных авантюристических шагов объявления войны Германии в союзе с Англией и Францией»[272].

Неназванными сторонниками внешнеполитических авантюр в понимании Троцкого выступали не только меньшевики и эсеры, но и некоторые члены руководства РКП(б), находившиеся на дипломатической службе. Они призывали использовать благоприятную ситуацию близкого разгрома Германии для того, чтобы пойти на компромисс с победителями, стать участником мирных переговоров и таким образом уменьшить угрозу «крестового похода» держав Антанты против Советской России. Одним из сторонников такого подхода, как это ни парадоксально, оказался Адольф Иоффе, еще не так давно находившийся в лагере «левых коммунистов».

Дипломатическая работа в течение нескольких месяцев превратила его в прагматика, отставившего на второй план свои идеологические убеждения. Для достижения практических результатов ему приходилось ежедневно идти на компромиссы с властями Германии, что вызывало растущее недовольство в Кремле[273]. Осенью советский полпред в Берлине продолжал повторять, что нельзя сбрасывать со счетов такую внешнеполитическую комбинацию, как сближение с Антантой за счет Германии[274]. Рано или поздно последняя должна была заплатить за все унижения и геополитические потери Советской России. Вплоть до середины октября он настаивал на участии России в мирной конференции по итогам Первой мировой войны: «…если Вы можете придумать другой способ, где мы могли бы выступить как революционная и революционизирующая сила, но как государственная сила, – я бы на этом не настаивал»[275].

Принятая 3 октября резолюция шла вразрез с подобными «примиренческими» настроениями. Она указывала на исторический характер произошедшего поворота, поставив его в один ряд с захватом власти большевиками. «Сейчас, как и в октябре прошлого года, как и в период Брест-Литовских переговоров, советская власть всю свою политику строит в предвидении социальной революции в обоих лагерях империализма». Альфонс Паке, который ужинал вместе с Радеком вечером того же дня в гостинице «Метрополь», отметил в своем дневнике, что его собеседник был крайне возбужден и вполне серьезно рассуждал о совместном выступлении России и рабочей Германии против Антанты[276].

Чичерин, отодвинутый в тень, лояльно передал в Берлин основное содержание германской резолюции ВЦИК. «Принятые вчера решения… являются поворотным пунктом в нашей политике и в пролетарской политике в целом». «Мы не занимаемся шантажом и официально заявляем, что не присоединимся к противникам Германии. Мы отрезали себе путь к подобной политике, впервые конкретно и определенно поставив во главу угла тактику соединения с революционным пролетариатом, пришедшим к власти. Мы выступаем в качестве великой державы, которая вновь способна выставить миллионную армию, но теперь не для участия в какой-нибудь капиталистической коалиции, а для союза с другим революционно-пролетарским государством»[277].

В словах Чичерина присутствовал налет классической дипломатии, однако стержнем новой политики выступал союз двух пролетарских республик – Советской России и Советской Германии. Ни в резолюции ВЦИК, ни в телеграмме Чичерина не было упоминания международной гражданской войны или экспорта революции, но в них ясно звучала установка на то, что империалистическая война не может завершиться вечным миром. Чем раньше немецкий пролетариат свергнет прогнивший кайзеровский режим, тем скорее он сможет приступить к реваншу и в отношении собственной буржуазии, и в отношении буржуазии стран Антанты. Большевики заверяли его в том, что Россия под их властью не окажется безучастной к такому повороту событий.

После столь резкого внешнеполитического демарша сообщение советского полпреда из Берлина о том, что резолюция ВЦИК «вызвала озлобление в берлинских правительственных кругах» и навредила будничной дипломатической работе, не вызвало особой озабоченности в Москве[278]. Германские власти отказались от поставок в Россию стрелкового оружия, активизировали свою помощь правительству гетмана Скоропадского на Украине. Изменился и тон официальной прессы: «Постепенно в газетах, сперва робко, как бы нащупывая почву, стали появляться какие-то недружелюбные для советского правительства выпады, которые чем дальше, тем больше принимали открыто враждебный характер. А к концу октября в прессе началась явная травля», – вспоминал один из сотрудников советского полпредства[279].

Центром германской политики Советской России вновь стал ЦК партии. Свердлов не забыл ни одного пункта из ленинских директив. 4 октября 1918 г. по всей Москве состоялись митинги на тему «Война и мировой большевизм». Публикуя и комментируя стенограмму заседания ВЦИК, центральные газеты подчеркивали новую установку: больше никаких уступок германской буржуазии, ибо дни ее сочтены. Мировая революция уже не за горами, но любое сближение с империализмом Антанты ради ревизии Брестского мира отдалит ее. Наверняка по рядам партийных пропагандистов прошел вздох облегчения: маски сброшены, вновь можно открыто говорить о стратегических целях большевизма. Отныне без оглядки на великие державы следует вести агитацию за рубежом: «Мы теперь не Московия и не Совдепия, а авангард мировой революции»[280].

В день заседания ВЦИК Свердлов сообщил Зиновьеву решение ЦК РКП(б): при настоящих условиях мы считаем необходимым «присутствие очень ответственного авторитетного человека в Берлине», куда тот и должен отправиться без всякого промедления[281]. Радек избавился от псевдонима Viator и перешел к публицистической борьбе с открытым забралом. «Если потребует история, молодые полки нашей Красной армии будут сражаться против капитала за германскую революцию и на Рейне»[282]. Но это произойдет, подчеркивал Радек, только после того, как в Берлине утвердят свою власть немецкие единомышленники большевиков. Он доверительно сообщил Альфонсу Паке, что вскоре доберется на подводной лодке до одного из немецких портов, чтобы оттуда отправиться в Берлин и возглавить германскую революцию[283].

Заговорил открытым текстом и сам Ленин. 9 октября в «Правде» появилась первая из его статей о «ренегате Каутском». В ней есть слова, которые не могли быть опубликованы в период брестской передышки: «Было бы, конечно, приятнее, если бы мы простой войной могли свергнуть и Вильгельма, и Вильсона. Но это бредни. Свергнуть их внешней войной мы не можем. А двинуть вперед их внутреннее разложение мы можем»[284]. В этой фразе содержится квинтэссенция внешней политики большевиков образца восемнадцатого года. Брестская политика, которую в советской историографии считали истоком долговременной стратегии мирного сосуществования государств с различным общественным строем, с точки зрения большевиков той поры, была всего лишь исключением из правил, таким же, как вынужденные послабления политики «военного коммунизма» внутри страны.

Вряд ли резкое полевение Ленина являлось следствием изменения одной только международной ситуации. Новая внешнеполитическая линия имела и внутрипартийный подтекст. Вождь РКП(б) помнил об острой дискуссии накануне Бреста, в начале которой он был оставлен своими соратниками почти в одиночестве. Через полгода после заключения Брестского мира Ленину представился шанс показать себя настоящим революционером, и он не преминул им воспользоваться. На сей раз в партийном руководстве царило поразительное единство и воодушевление. Даже если бы маршрут мировой революции оказался неподвластен большевикам, левый поворот октября 1918 г. укреплял как саму партию, так и ее позиции на фронтах Гражданской войны. Трехмиллионная армия, которую Ленин требовал подготовить к весне для помощи германскому пролетариату, весьма пригодилась советскому правительству для того, чтобы одержать победу в Гражданской войне.

14 октября Ленин вернулся в Москву и приступил к повседневной работе. Его главное внимание приковали к себе военные события. На это время пришелся пик неразберихи на Южном и Восточных фронтах, вождю опять пришлось разбирать конфликт Троцкого и Сталина[285]. Однако Ленин не забывал и о международных делах. На следующий день в Берн и Берлин было направлено его требование присылать вырезки из заграничных газет, посвященные России и социалистическим партиям всех стран, усилить работу по сплочению левого крыла социалистического движения[286].

Без достоверной информации из-за рубежа Ленин и его соратники оставались заложниками пафосных репортажей советской прессы. Так, центральные газеты с восторгом сообщали о нелегальной конференции спартаковцев, которая состоялась 7 октября 1918 г. в Эрфурте. Дата и место проведения конференции были изменены из соображений конспирации, на самом деле она состоялась 12 октября 1918 г. в Берлине. Но для партийной историографии КПГ и десять лет спустя священной оставалась как фиктивная дата, так и вымышленный результат конференции: «Было решено установить блок для борьбы, который скоро должен был привести к организационному единству»[287], т. е. к созданию собственной партии по образу и подобию большевистской.

Тон сообщения полпреда Иоффе об этом событии был совершенно иным: «…с большим трудом мне удалось добиться их согласия подписать прокламацию, которую я написал и при сем прилагаю»[288]. Несмотря на это, Ленин 18 октября написал приветствие членам группы «Спартак», выглядевшее как наставление для дальнейших действий. Мною было получено известие, писал Ленин, что спартаковцы приняли «самые энергичные меры, чтобы способствовать созданию рабочих и солдатских Советов по всей Германии»[289]. Подготовленная советским полпредом прокламация конференции появилась в советской печати 19 октября и впоследствии трактовалась как призыв к захвату власти рабочим классом, т. е. к социалистической революции[290]. Иоффе, знакомый с реальным положением дел, продолжал сокрушаться: левые социалисты сосредоточили свою пропаганду на скорейшем достижении мира и совершенно не думают о подготовке вооруженного восстания, более того, отказываются от русских денег, «даже на вооружение не соглашаются брать больше, нежели брали»[291].

В последние дни существования Германской империи в Берлин зачастили видные представители РКП(б)[292]. Причины для визитов были различными – лечение, проезд в сопредельные страны, экономические переговоры – но каждый из побывавших в германской столице попутно докладывал и о состоянии дел на революционном фронте. Вряд ли визитеров из России можно считать предтечами легендарных «эмиссаров Коминтерна», они были скорее наблюдателями, нежели вдохновителями назревавшего социального взрыва. Их сообщения позволяли скорректировать представления об этом взрыве, априорно сформировавшиеся в Кремле.

Заместитель председателя ВСНХ РСФСР В. П. Милютин, находившийся в Берлине в середине октября, писал Ленину о том, что в городском воздухе разлито чувство близящейся катастрофы[293]. Однако у рабочих нет достойных вождей, в организационном плане левые социалисты «производят жалкое впечатление». У них отсутствуют прочные связи с трудящимися массами, их газеты выходят мизерными тиражами, им не удалось организовать ни одной демонстрации. Милютин предлагал отправить в Германию опытных подпольщиков Радека и Зиновьева, чтобы наладить там революционную работу.

Практически теми же словами описывали свои немецкие впечатления и другие посланцы Москвы, находившиеся в Берлине. В ходе переговоров с Чичериным 19 октября Бухарин подчеркнул: «Я расцениваю положение вещей в Германии более оптимистически, чем Адольф Абрамович [Иоффе. – А. В.]. Но думаю, что нельзя все же переоценивать темпа развития. Главный недостаток – отсутствие революционной партии»[294]. Анжелика Балабанова в тот же день писала Ленину: «Самое глубокое разложение есть уже давно свершившийся факт, самое радикальное выступление и переворот ждет только повода для взрыва. В том, что такое выступление будет иметь место в самом близком будущем, не сомневается уже никто»[295].

Получив от вождя очередную порцию упреков за излишнее «дипломатничание»[296], Иоффе подчинился ленинской линии и признал, что все его мелкие успехи – ничто перед близившейся победой мирового пролетариата. На какое-то время революционер в его душе вновь одержал верх над дипломатом. В политических докладах полпреда появились новые акценты: «По моему глубочайшему убеждению, вся внешняя и внутренняя политика Германии в данный период гораздо более определяется боязнью большевизма, нежели боязнью Антанты… Принятие „передышки“ было поворотным пунктом нашей политики. Во имя удержания германского натиска на нас, нам приходилось вести совершенно нереволюционную внешнюю политику. Но теперь наступает новый поворот в нашей внешней политике: мы опять становимся ферментом мировой революции»[297].

Полпред включился в нелегальную работу немецких социалистов, обсуждал с революционными старостами подготовку вооруженного восстания в Берлине, предлагал им вначале провести политическую забастовку, для того чтобы проверить реальное соотношение сил в стране[298]. Он поддержал ставку независимцев на широкие массовые акции в противовес формированию кадрового подполья. В одном из писем Ленину Иоффе почти извинялся за собственное инакомыслие: «Вы, может быть, скажете, что это меньшевистская отрыжка, но я по-прежнему придаю гораздо большее значение широким политическим акциям, нежели той нелегальной работе, которую можно и должно делать в Германии, в Австрии и на Украине»[299].

16 октября 1918 г. советский полпред мог быть доволен – его требования перенести политическую борьбу на улицы наконец-то были услышаны. По призыву НСДПГ перед рейхстагом состоялась рабочая демонстрация, участники которой прошли по Унтер-ден-Линден до здания советского полпредства, где состоялся короткий митинг, разогнанный полицией.

В своем донесении полицай-президент германской столицы подчеркивал, что среди демонстрантов были замечены сотрудники полпредства, а из его окон собравшимся махали красными платками[300]. Группа «Спартак» обратилась к берлинцам с листовкой: «…демократическое правительство обошлось с демонстрировавшими рабочими, как с преступниками! Оно дало приказ обнажить шашки, и кровь пролилась»[301].

В ходе демонстрации берлинские рабочие среди прочего требовали незамедлительного освобождения своих вождей, арестованных за годы войны. Чтобы не провоцировать новые протесты, властям пришлось выпустить из тюрьмы Карла Либкнехта, который для самых разных кругов германского общества являлся «персонификацией угрозы мировой революции»[302]. После встречи на одном из столичных вокзалов его буквально на руках донесли до здания полпредства. На следующий день, 23 октября, там был дан банкет в честь Либкнехта, которого Иоффе приветствовал как будущего президента Советской Германии. В ответной речи тот не преминул подчеркнуть свою солидарность с режимом большевиков. «Вернувшись в Берлин, я просмотрел собрание законов и декретов, которые явила миру русская революция. Даже если на практике будет реализована всего лишь их сотая часть, человечество пройдет значительную часть пути к своим идеалам»[303].

Узнав об освобождении немецкого социалиста, ставшего символом верности интернациональным идеалам (он единственный проголосовал в рейхстаге против военных кредитов), Красин не поверил своим ушам. Для него это событие вписывалось в логику движения Германии к революции: «Там начался развал совершенно такого же характера, как у нас в пору развала армии в 1917 г. Таким образом, в этом пункте пророчества Ленина, хотя и с опозданием на несколько месяцев, оправдаются»[304]. Правление НСДПГ предложило Карлу Либкнехту войти в его состав, но он отказался, выставив встречные условия, и прежде всего – немедленный созыв съезда партии[305].

Просьбой передать привет знаменитому тезке закончил свое ответное письмо Паулю Леви Карл Радек. Оно возобновило контакты двух левых социалистов, сблизившихся в годы швейцарской эмиграции – Радек изложил Леви краткую историю брестской политики большевиков, подчеркнув, что курс Ленина на уступки немцам для сохранения собственной власти оказался единственно верным, что и подтвердила революционная резолюция ВЦИК от 3 октября. Радек, за время работы в Наркомате иностранных дел почувствовавший вкус к геополитике, просил спартаковцев насесть на социал-демократов большинства, представители которых в правительстве не спешили с выводом германских войск с Украины. С его точки зрения, судьбу мировой революции в ближайшем будущем решит то, кто первый окажется на ее территории – «мы или Антанта»[306].

В конце октября Либкнехт встречался с Бухариным и Юлианом Мархлевским (Карским), нелегально прибывшими в Берлин[307]. В ходе бесед обсуждалась подготовка к всеобщей политической стачке, которая должна была перерасти в вооруженное восстание. Немецкий собеседник отдавал должное революционному нетерпению гостей, однако уклонился от твердых обещаний. В Москве поставили именно на Либкнехта, которого советские газеты в те дни называли «немецким Лениным». И дело было не только в громкой фамилии, помноженной на мужественное голосование в рейхстаге. Много лет спустя попавший в немилость Зиновьев разъяснял читателям в своей биографии Либкнехта, почему немецкий социалист пользовался такой милостью. Главное заключалось в том, что он был человеком действия, а не теоретиком, и без сомнений принимал на веру действенность большевистской модели. Зиновьев писал, что Либкнехт «меньше других спартаковцев разделял люксембургианские ошибки в вопросах русской революции и легче схватывал тактику большевиков, инстинктом чувствуя правоту последних»[308].

Не меньшее значение, чем взаимодействие с полпредом Иоффе, для спартаковцев имело внедрение в нелегальную организацию революционных старост. Эмиль Барт, игравший роль связного между советом старост и Правлением НСДПГ, привел на одно из их совместных заседаний только что освобожденного Карла Либкнехта, посвятив того в детали готовившегося вооруженного восстания. Очевидно, это было результатом поручительства со стороны Иоффе и Бухарина, которые постоянно общались с Бартом и видели в нем решительного революционера большевистского склада.

Либкнехт сразу же озвучил предложение о немедленном призыве к политической стачке. Ему оппонировал Барт, сторонник основательной организационно-технической подготовки рабочего восстания. Последний отстаивал тезис о неподготовленности политического выступления в ближайшие дни: «…было бы сумасбродным дилетантизмом обнаружить перед противником все наши приготовления, дать ему возможность обезвредить нас, растратить нашу энергию, чтобы в решительный момент, когда надо будет действовать, быть поверженными в прах»[309]. Одним из ключевых аргументов его речи было то, что тактика перманентного обострения ситуации в стране привнесена в немецкое рабочее движение извне и является не чем иным, как «революционной гимнастикой»[310].

Ключевые заседания совета старост, в которых приняли участие представители НСДПГ, включая спартаковцев Карла Либкнехта, Эрнста Мейера и Вильгельма Пика, состоялись 2 ноября 1918 г.[311] На первом из них было предложено огласить воззвание с призывом к вооруженному восстанию уже в понедельник, 4 ноября. В ходе последующей встречи с «русскими товарищами» представители группы «Спартак» согласились с тем, что необходимо «начать со всеобщей забастовки под определенно революционными лозунгами. И только в процессе всеобщей забастовки и через серию агрессивных действий [правительства. – А. В.] выступление должно перерасти в восстание»[312].

Это соответствовало политической линии, которую отстаивал Иоффе, поэтому можно с уверенностью сказать, что советский полпред был одним из не названных Пиком «русских товарищей». В последние недели существования Германской империи в своих беседах со спартаковцами он настаивал на том, что «теперь главным основанием тактики должно быть провоцирование правительства… Я предлагал им взять в своей прессе гораздо более резкий тон, провоцируя на преследование ее, устраивать собрания, провоцируя закрытие их, выступать на них очень резко, провоцируя аресты ораторов и, наконец, устраивать демонстрации, провоцируя столкновения с полицией. Все это принято ими, но в жизнь еще не проводится»[313].

Вечернее заседание совета старост также прошло в расширенном составе. Либкнехт и Мейер выступили за немедленную публикацию воззвания, призывавшего к забастовке. Однако умеренные независимцы доминировали среди выступавших, и это склонило чашу весов в пользу осторожного подхода. Было решено отложить начало восстания еще на неделю, чтобы довести до конца его организационную подготовку[314]. К этому моменту Германия уже была охвачена стихийными выступлениями. 30 октября началось восстание матросов на военно-морской базе в Киле, которое поддержали соседние гарнизоны. Повсеместно стали образовываться Советы рабочих и солдатских депутатов, бравшие на себя функции местных властей. Под их давлением одна за другой стали отрекаться от трона правящие династии отдельных германских государств. Революция уверенно маршировала в направлении Берлина, где произошло еще одно важное событие, свидетельствовавшее о судорожных попытках старого режима затормозить ее ход – спешная высылка из страны советского полпредства.

В архивных фондах Министерства иностранных дел Германии сохранилось значительное количество документов, освещающих его предысторию. Военные и полицейские ведомства регулярно присылали в МИД материалы об агитации советских дипломатов и поддержке ими своих немецких соратников. Версия о том, что именно полпредство стало роковым «рассадником революционных идей», стала составной частью печально известной легенды об «ударе кинжалом в спину», который якобы нанесли непобедимой германской армии гражданские политики левой ориентации. Вильгельм Второй, 29 октября перебравшийся из Берлина в ставку Верховного командования, возлагал вину на своих министров, которые упорно не замечали, что «русским посольством, совместно со спартаковской группой, уже давно в подполье энергично готовится большевистская революция по русскому образцу»[315]. Кайзеру вторили его генералы: «Большевизм официально приветствовался в Германии, а Иоффе тем временем сумел так расшатать волю германского народа к войне, как это никогда не удавалось Антанте, несмотря на всю ее блокаду и пропаганду»[316].

Уже 23 сентября 1918 г. в Министерстве внутренних дел Германии состоялось первое совещание заинтересованных ведомств, посвященное подпольной деятельности советского полпредства. После того как военные и дипломаты перечислили список его прегрешений, стало очевидно, что их не хватит для сколько-нибудь значимых протестов на высшем уровне. В результате все ограничилось бюрократической рекомендацией «по возможности сосредоточить усилия на выявлении полезных материалов, которые могут быть использованы в качестве доказательной базы»[317]. Советское полпредство, которое и ранее находилось в плотном кольце полицейских агентов, стало превращаться в осажденную крепость.

После того как поражение Германии стало очевидным фактом, немецким дипломатам уже нечего было терять. 16 октября 1918 г. статс-секретарь Вильгельм Зольф (ставший последним главой МИДа в империи Гогенцоллернов) писал представителю своего ведомства в ставке Верховного командования: мы поддерживали с большевиками «корректные отношения», пока их действия сковывали военные силы Антанты. Сейчас же, когда мы переводим нашу политику на рельсы мира, возникает вопрос, не стоит ли изменить наш подход к большевикам, которые все поставили на карту германской революции. Об этом свидетельствуют демонстрации независимцев на Унтер-ден-Линден, митинги и братания на фронте. «Кажется, что только полный разрыв отношений сможет разорвать те нити, которые тянутся к нам из России»[318].

За высылку полпредства России высказался 19 октября в письме рейхсканцлеру министр внутренних дел, аналогичное решение приняло совещание имперских статс-секретарей, состоявшееся 28 октября 1918 г.[319] В Москве не было секретом, что германское правительство искало только подходящий повод, для того чтобы тем или иным способом прекратить деятельность советских дипломатов[320]. В изложении Рудольфа Надольного, отвечавшего в МИДе за «русскую политику», этот процесс выглядел так: «В ходе заседания в прусском Министерстве внутренних дел 3 ноября я доложил, что в Петербург были посланы тридцать ящиков с винтовками для защиты тамошнего генконсульства. На вокзале в Петербурге один из ящиков разбился, и оружие было обнаружено. Я закончил свое выступление словами: „У нас, конечно, ящик никогда бы не разбился“»[321].

Уже на следующий день при разгрузке в Берлине советского дипломатического багажа случилось то же самое. Из разбившегося ящика высыпалась пропагандистская литература на немецком языке. Зольф тут же вызвал в МИД Иоффе и предложил советским дипломатам в течение 8 дней покинуть Германию. Недельный срок на сборы оказался фикцией, военные власти настояли на немедленной высылке. В четыре часа утра 6 ноября советские дипломаты были под конвоем выведены из здания на Унтер-ден-Линден и посажены в специальный поезд, который направился на восток. Накануне отъезда Иоффе передал члену НСДПГ Оскару Кону, работавшему в полпредстве юридическим консультантом, всю имеющуюся наличность – полмиллиона марок, а также доверенность на 10 млн царских рублей, депонированных в берлинском банке. «Кону было предоставлено право распоряжаться [этими деньгами. – А. В.] в интересах германской революции»[322].

Потеряв все козыри, связанные с военной силой, Берлин лихорадочно осваивал новую роль, которая должна была понравиться победителям – роль защитного вала против угрозы «мирового большевизма». Карл Радек писал в своих воспоминаниях: когда пришла весть о высылке советского полпредства, мы считали причиной такого враждебного шага то, что «социал-демократы боятся нашей агитации. Ильич иначе толковал дело: „Германия капитулирует перед Антантой и предлагает ей свои услуги для борьбы с русской революцией“»[323]. Догадки Ленина были недалеки от истины. 8 ноября Зольф телеграфировал главе германской делегации на переговорах о перемирии Матиасу Эрцбергеру: «Сообщения из нейтральных стран позволяют предположить, что во Франции, Англии и Италии растет страх перед большевизмом, и эта общая угроза будет содействовать заключению мира. Как сообщают, прежде всего в Англии сообщение о высылке Иоффе было воспринято с облегчением. Может быть, Ваше превосходительство сможет использовать эту новость в ходе переговоров о перемирии»[324].

К этому моменту поезд с сотрудниками полпредства добрался до станции Борисов, которая находилась на демаркационной линии, определенной Брестским миром. Иоффе впервые получил возможность переговорить по телефону с Чичериным и Радеком, которые, как и он сам, находились в полном неведении относительно последних событий в Берлине. Советским дипломатам еще в течение десяти дней пришлось ждать поезд из Москвы, на котором в Оршу приехали сотрудники генерального консульства Германии.

Рассказ о высылке советского полпредства, ставшей одним из заметных проявлений кризиса «старого режима», был бы неполным без упоминания той оценки, которую это событие получило в Кремле. 6 ноября 1918 г. на съезде Советов Ленин так обосновал причину разрыва отношений двух стран: «…германское правительство превосходно знало, что в русском посольстве пользовались гостеприимством германские социалисты, а не те, кто стоял за германский империализм, такие люди порога русского посольства не переступали… И если теперь правительство делает этот жест, то не потому, чтобы что-то изменилось, а потому, что оно раньше считало себя более сильным и не боялось, чтобы из-за одного дома, зажженного на улицах Берлина, загорелась вся Германия. Германское правительство потеряло голову, и, когда горит вся Германия, оно думает, что погасит пожар, направляя свои полицейские кишки на один дом». И далее докладчик определил вторую причину такого шага: «Если германское правительство собирается объявить разрыв дипломатических сношений, то мы скажем, что это мы знали, что оно всеми силами стремится к союзу с англо-французскими империалистами»[325].

Ленин оказался прав лишь наполовину. Его расчет на то, что начавшаяся революция будет пролетарской и автоматически приведет Германию к союзу с Советской Россией, был перечеркнут не контрреволюционной военщиной, а подавляющим большинством немецких социалистов, отказавшихся от следования «русскому примеру». Этот факт стал катализатором дальнейшего раскола рабочего движения европейских стран и организационного оформления противоположного полюса – Коммунистического Интернационала. Но в ноябре 1918 г. в Москве все еще были уверены в том, что германский Февраль продлится недолго, сменившись германским Октябрем.