Отношение лидеров большевистской партии к Германии, сложившееся в довоенную эпоху, не претерпело кардинальных изменений с началом мировой войны. Страна, совершившая на рубеже ХХ в. головокружительный рывок в социально-экономической сфере, войдя в тройку самых развитых экономик мира, вызывала одновременно и зависть, и отвращение. Немецкая организованность и изобретательность противопоставлялась русской мечтательности и лени, авторитет и дисциплина СДПГ, ставшей после парламентских выборов 1912 г. крупнейшей фракцией рейхстага, резко контрастировали с полуподпольным существованием и постоянными склоками в рядах российских социалистов. Германия олицетворяла собой одновременно и мощь капитализма, раскрытую в работах Макса Вебера и Вернера Зомбарта, и рост противостоящих ему социальных сил, объединенных марксистской идеологией. Социалисты всех стран были уверены в том, что именно отсюда начнется всемирно-исторический развал капиталистической системы.

Тем большим было возмущение Ленина и его соратников, когда германские социал-демократы в августе 1914 г. поддержали военный курс кайзеровского правительства. Теперь можно было высказать накопившиеся упреки в адрес ведущей партии Второго Интернационала, которая на протяжении нескольких десятилетий претендовала на роль образца для подражания социалистов всего мира. В лексиконе ее оппонентов слева (как в самой Германии, так и за ее пределами) появился термин «социал-предатели», идейное размежевание с ними рано или поздно было бы дополнено организационным. Возникшее в 1915 г. в Швейцарии Циммервальдское объединение социалистов-интернационалистов рассматривалось в советской историографии как прямая предтеча Коминтерна[140]. Большевики играли в этом движении важную роль, однако Ленин не смог поставить его под свой контроль. К началу Российской революции ему удалось лишь организовать внутри объединения «Циммервальдскую левую» – группу своих сторонников, которая отвергала абстрактный пацифизм и отстаивала курс на превращение империалистической войны в гражданскую.

Вернувшись в Петроград, большевики оказались отрезаны и от своих зарубежных соратников, и от потока актуальных новостей о ситуации в воюющих странах. До начала работы советского полпредства в Берлине европейские газеты попадали в их руки лишь через нейтральную Скандинавию с опозданием на несколько дней, а то и недель. Выступая на заседании ЦК РСДРП(б) 24 января 1918 г., Ленин признал, имея в виду НСДПГ, что «мнения левых социал-демократов мы не знаем»[141]. Тем не менее советское правительство с первых дней своего существования взяло курс на активную поддержку зарубежных социалистов, пытаясь из скудных газетных заметок и телеграфных сводок выяснить, кто же из их вчерашних соратников заслуживает финансовой и идейной поддержки.

В первые дни 1918 г. ВЦИК принял решение о посылке за границу представительной делегации, чтобы «предпринять подготовительные шаги к созыву международной конференции левого крыла Интернационала, стоящих на точке зрения Советской власти и необходимости борьбы против империалистических правительств внутри каждой из воюющих стран»[142].

Такая делегация выехала из Петрограда в конце февраля, но так и не смогла попасть в страны Антанты из-за начавшейся блокады. После того как в Берлине появилось советское полпредство, Ленин постоянно тормошил его сотрудников, требуя, чтобы поскорее «начали что-либо легальное издавать по-немецки»[143].

На вере масс в близость мирового пролетарского переворота держалась привлекательность большевиков не только в первые месяцы после захвата власти, но и на пике Гражданской войны[144]. Выдавая желаемое за действительное, новая власть устами «Правды» убеждала российских рабочих в том, что они твердо могут рассчитывать на симпатии зарубежных собратьев по классу. В мае 1918 г. газета из номера в номер печатала статью немецкой социалистки Клары Цеткин, которая якобы была написана в тюрьме[145]. Статья не содержала ничего, кроме восторженной патетики, однако неоднократно переиздавалась в центре и на местах. «Большевики сейчас больше, чем партия, они, как мне представляется, в настоящее время являются фактическими представителями воли всего народа», – утверждала Цеткин[146]. Ленин писал ей 26 июля 1918 г.: мы рады, что вы оказываете нам безоговорочную поддержку. «Это дает нам уверенность, что лучшие элементы западноевропейского рабочего класса – несмотря на все трудности – все же придут к нам на помощь»[147].

Единственным путем, которым статьи немецких левых социалистов могли попасть в Москву, была дипломатическая почта. «Открытое письмо» Франца Меринга, написанное 3 июня и опубликованное в «Правде», было на сто процентов «большевистским» – нельзя исключать того, что оно было подготовлено при самом активном участии сотрудников советского полпредства в Берлине. Автор критиковал независимцев за нерешительность, которая позволяла лидерам СДПГ наращивать свое влияние в рабочем классе: «…у независимой социал-демократии недостаточно движущей силы, чтобы поднять и увлечь за собой пролетарские массы». Партия является крайне рыхлой, в ее рядах много функционеров, которые «лишь после долгих колебаний отреклись от правительственных социалистов, в грехах которых они волей-неволей долгое время принимали участие». Истинным социалистам следует по примеру большевиков, порвавших с меньшевиками, выйти из состава НСДПГ. Этот разрыв, по мнению Меринга, становился еще более актуальным из-за той «бессмысленной войны», которую Каутский вел с большевизмом на страницах партийной прессы[148].

В покаянном тоне была выдержана статья одного из руководителей группы «Спартак» Йогихеса о ситуации в Германии, опубликованная неделей позже[149]. Автор, находившийся на тот момент в тюремном заключении, признавал, что после победы русской революции «глаза всего мира обращены на германский пролетариат», который вот уже несколько месяцев позорно молчит. Чтобы объяснить этот факт, Йогихес пускался в пространные рассуждения о «психологическом облике немецкого народа», который все еще слепо верит в превосходство немецкого порядка и дисциплины. Впрочем, ждать осталось недолго, успокаивал немецкий революционер русских рабочих: как и в России, в Германии «железный кулак военщины может быть побежден лишь стальным кулаком нужды», которая уже определяет повседневную жизнь социальных низов в стране.

Пассивное ожидание обострения «нужды и бедствий угнетенных классов», которое Ленин считал одним из признаков революционной ситуации[150], явно не было в характере большевистского руководства. Если революцию подготовить нельзя, то можно и нужно готовить ее будущих солдат и офицеров. В России весной 1918 г. для этого был огромный потенциал – от 160 до 180 тыс. немецких военнопленных плюс интернированные германские граждане. Лишения плена, желание скорее попасть домой, оторванность от реальной жизни в стране вынужденного пребывания – все это делало бывших военнослужащих кайзеровской армии весьма благодатной средой для пропаганды мировой пролетарской революции.

С конца 1917 г. региональная пресса регулярно сообщала о митингах пленных в поддержку новой власти, в лагерях создавались Советы солдатских депутатов, решавшие проблемы повседневной жизни[151]. Один из таких Советов создал в лагере под Тулой будущий генеральный секретарь Правления КПГ Эрнст Рейтер. Попытки создать группы активистов с явно выраженной партийно-политической направленностью наталкивались на глухое сопротивление унтер-офицеров, в целом сохранявших контроль над солдатской массой. Возвращавшиеся из поездок агитаторы сообщали, что «организационная работа наталкивается на серьезные трудности, поскольку военнопленные считают, что в случае создания организации они совершают политическое преступление и боятся, что за это их подвергнут наказанию на родине»[152].

В конце января 1918 г. при Военном отделе ВЦИК было образовано Бюро пленных, которое возглавил И. И. Ульянов. Десять лет спустя в своих воспоминаниях он прямо писал, что главной задачей Бюро была не отправка пленных на родину, а их агитирование в духе большевизма[153]. В период переговоров о мире на немецком языке многотысячными тиражами издавались газеты, распространявшиеся на фронте, а также среди пленных и интернированных: Fackel (орган СНК), Völkerfriede (орган международного отдела ВЦИК).

Во исполнение Брестского договора революционные комитеты в лагерях военнопленных были распущены. Но пропаганда велась полуподпольно – в случае протестов агитаторов «приходилось формально арестовывать, хотя бы для того, чтобы затем выпустить товарища через другие двери», – вспоминал Ульянов[154]. Пропагандисты старались приостановить отток военнопленных из кайзеровской армии в Германию, разъясняя, что там их ждет отправка на Западный фронт. Наряду со стремлением сохранить почти бесплатную рабочую силу и лишить Германию людских резервов здесь немалую роль играли и расчеты на подготовку кадров «мирового большевизма».

14 марта 1918 г. в Москве прошла конференция военнопленных, выдвинувшая идею образования «международной коммунистической партии». Из-за немецких протестов идею похоронили, и на съезде военнопленных, который состоялся месяц спустя, речи о такой партии уже не велось. Летом работу по репатриации военнопленных стал координировать созданный при СНК Центропленбеж, Бюро пленных вошло в него на правах культурно-политического отдела.

Оформившаяся в мае 1918 г. Федерация иностранных групп при ЦК РКП(б) фактически являлась составной частью большевистской партии. В нее входили иностранцы, разделявшие идеи мировой революции и занимавшие те или иные посты в советских и партийных органах. Постепенно в их руках сосредоточилась агитация в лагерях военнопленных. Немецкую группу курировал сам Карл Радек, ее председателем был австриец Карл Томан. Группа издавала газету «Мировая революция», ее тираж доходил до 36 тыс. экземпляров[155]. Из числа «перековавшихся» военнопленных готовились агитаторы, которые вели свою работу не только на демаркационной линии, но и в тылу немецких войск. Федерация иностранных групп стала кузницей будущих кадров Коминтерна – наряду с Эрнстом Рейтером в нее входили братья Вернер и Николай Раковы. Как проживавшие в России германские граждане, они были интернированы в Сибирь, после Октября вступили в большевистскую партию и вскоре отправились в Германию двигать вперед мировую революцию[156].

Ее идеология порой помогала и в решении насущных нужд военнопленных. К ним относились как к братьям по классу, таким же жертвам империалистической верхушки своих стран, как и солдаты царской армии. В лагерях была снята охрана, пленные получили все политические права, сами искали себе работу, получали питание по нормам, утвержденным для местного населения. Царицынский Совет иностранных рабочих и крестьян отмечал в своем заявлении от 4 июля 1918 г., что «от впечатлений, которые получают военнопленные накануне своей отправки в Германию, во многом зависит ускорение революционного подъема на Западе»[157]. И все же негативные эмоции от неурядиц революционного быта в России преобладали – об этом свидетельствует широкий поток воспоминаний немецких граждан, вернувшихся в Германию после окончания Первой мировой войны. Он во многом сформировал образ «красного монстра на Востоке» в общественном мнении Веймарской республики[158].

Тем более стойкими борцами становились те немецкие солдаты, которые под влиянием пропаганды и собственного опыта сделали свой выбор в пользу большевиков. В 1918 г. они оказывались скорее в рядах Красной армии, нежели в бюрократических структурах новой власти. Отряды интернационалистов считались наиболее боеспособными, они охраняли государственные учреждения, сражались на наиболее ответственных участках фронта. Позже именно их лидеры образовали костяк компартий ряда стран центральной Европы[159]. В целом школу большевистской агитации прошло около 20 тыс. военнопленных, вернувшихся затем в свои страны, еще 50 тыс. влились в ряды Красной армии[160]. Последней из структур, созданных для распространения идей большевизма за рубежом, стало Бюро советской пропаганды ВЦИК. Американский корреспондент Альберт Вильямс работал в нем под руководством Бориса Рейнштейна, в будущем одного из основателей Коминтерна. Сотрудники Бюро писали пацифистские листовки для австрийских и немецких солдат, в которых одновременно пропагандировались и Декрет о мире, и Четырнадцать пунктов Вильсона[161].

Зиновьев в июле 1918 г. был не так уж далек от истины, говоря о том, что большевистская пропаганда среди иностранных рабочих и солдат создала основу для Интернационала подлинных революционеров: «У нас не существует ни конгрессов, ни секретарей, мы не вносим взносов, хотя наша революция внесла взнос несколько иной в международную революцию. Мы ассигновали несколько миллионов на поддержку интернационалистической агитации в Европе. Это почище того, что делает Шейдеман, издавая листки, растлевающие ум рабочих»[162].