Словно не замечая войны, втянувшей в свою смертоносную воронку полмира, Баку жил шумной и суетной жизнью нефтяного города, сулящего огромные барыши всякому, кто, вовремя сообразив, вложит деньги в его экономику. Над Апшеронским полуостровом висел плотный смог горящих нефтяных скважин – источника доходов государственной казны и пары десятков баснословно богатых промышленников. В марево неба драконьими зубами вонзались трубы заводов. Раздавались низкие гудки наливных пароходов, перевозивших по Каспийскому морю в Астрахань, в Закаспийскую область и в Персию топливные грузы. Без устали сновали по железнодорожным путям вагоны-цистерны, доставляющие нефтепродукты за границу через батумский порт. В воздухе кружились хлопья копоти и колючий мелкий песок, а неумолчный северный ветер разносил капли бьющих в несколько сажень высоты нефтяных фонтанов. Рабочие окраины города ужасали бедностью и необустроенностью: полуразваленные плоскокрышие жилища из ракушечного известняка перемежались лачугами, наспех сколоченными из прогнивших досок и ржавого железа. В случае дождей вода, собирая мусор и нечистоты, заливала те постройки почти до окон. К концу дня грязные улочки заполоняли измученные тяжелым трудом рабочие с промыслов, коробейники, носильщики, чистильщики обуви, несчастные побирушки. Над Черным городом – промышленным сердцем Апшеронского полуострова – темным мороком кружил беспросветный дух нищеты.

В европейской же части Баку жизнь текла своим чередом: работали госучреждения, строились гостиницы и доходные дома, открывались банки и рестораны, невзирая на нехватку чистой воды – главную беду города, – озеленялись парки. Радовала глаз широкими тротуарами и уютными скамейками Александровская набережная – излюбленное место прогулок горожан. Погромыхивая по мостовым, проезжали груженные под завязку арбы и телеги, к ним с разбегу цеплялись уличные оборвыши и висели гроздьями до той поры, пока, схлопотав по спине кнутом возницы, не валились обратно на мостовую. Высекая искры из брусчатки, проезжала конно-полицейская стража, пронзительно свистел городовой, поймав за шиворот уличного воришку. У входа в бесплатную столовую, расположенную на углу 7-й Кани-Тапинской, толпились нищие. Столовая принадлежала Бакинскому армянскому человеколюбивому обществу – первой в Закавказье благотворительной организации. Там же находились сиротский приют, ясли для малышей и бесплатные квартиры для неимущих. Армяне, одна из самых больших и богатых национальных общин Баку, обустраивали свою жизнь: возводили церкви, открывали школы, библиотеки и книжные лавки, строили больницы и театры, издавали на родном языке более полусотни газет и журналов, субсидировали начальные церковно-приходские школы, организовывали товарищества мелкого кредита[37].

Однако картина беспечного благополучия не скрывала разлитого в воздухе напряжения: тектонические мировые процессы не могли не докатиться до этого густонаселенного и разношерстного региона Российской империи. Истребление армян, греков и ассирийцев, учиненное Османской империей, породило огромные потоки беженцев, волны которых распространились повсюду. Одна из этих волн докатилась до населенных армянами кварталов Баку. Зверства, сотворенные правительством младотурков, накалили и без того непростые отношения между армянами и кавказскими турками[38]. Вражда между этими двумя непримиримыми племенами, искусно распаляемая и управляемая на протяжении десятилетий метрополией (разделяй и властвуй!), и раньше становилась причиной многочисленных столкновений и погромов. На фоне же политической нестабильности и усилившегося революционного движения она грозила превратиться в настоящую катастрофу, возможность которой большой город упрямо старался не замечать, надеясь на русский «авось».

* * *

Салон-ателье Анелии Мечитовой располагался в угловом здании на пересечении улиц Губернской и Орловской. Место было оживленным, но не сильно запруженным грузовыми телегами, поэтому кучерам пролеток и карет, подвозивших своих хозяек, без особой сложности удавалось притормозить недалеко от стеклянных дверей, над которыми мерцала электрическими лампочками вывеска салона. У входа дежурил статный привратник, одетый в суконную тужурку, тщательно отутюженные брюки и натертые до блеска ботинки. На околыше его фуражки красовалось искусно вышитое название заведения. Привратник всегда имел под рукой зонт и в случае дождя или яркого солнца мог сопроводить клиентку в салон и обратно. Пару раз, в самую непогоду, он по просьбе и позволению посетительниц переносил их на руках, не давая им испачкать изящные туфельки. Он был из бывших военных, крепкий, рослый и умопомрачительно красивый, с ослепительной улыбкой и галантными манерами, и дамы с благосклонностью принимали его помощь.

С недавних пор особенно состоятельных покупательниц подвозили к салону на автомобилях – роскоши, которую могли себе позволить лишь княжеские особы, чиновники высшего эшелона и баснословно богатые нефтепромышленники. Каждый такой автомобиль становился настоящим событием – работницы ателье, улучив минуту, по очереди выскакивали на улицу, чтобы поглазеть на диковинное транспортное средство. Особый фурор произвел гоночный черно-золотистый Mercedes-Knight дочери нефтяного магната Самвела Аракеляна. Шофер, прижавшись к тротуару, дождался, когда Сати Аракелян выпорхнет наружу, а затем, ударив по газам, залихватски завернул за угол, где требовательно загудел в клаксон и воткнулся между двумя фаэтонами. Кучера их, будто по команде бросив вожжи и спрыгнув с козел, принялись восхищенно обходить элегантный автомобиль по кругу. Сати же, пряча красивое лицо в меховой ворот элегантного весеннего пальто, направилась к стеклянным дверям салона. Аромат парижских духов вился за ней сладковато-цветочным шлейфом, кружа головы прохожих.

* * *

Дела у салона шли прекрасно. Весной отметили юбилей, устроив роскошный званый ужин в гостинице «Новая Европа». Приглашенных было так много, что пришлось забронировать на вечер оба ресторана – основной зал и открытую площадку на крыше, где располагалась эстрадная сцена. Как и следовало ожидать, мероприятие скорее напоминало не празднование, а показ мод: в стремлении перещеголять друг друга, дамы явились на вечер в платьях и украшениях невообразимой роскоши. Каждая посчитала своим долгом если не облачиться в наряд от Анелии, то хотя бы иметь при себе какой-нибудь аксессуар ее работы – ридикюль, боа или же перчатки. Пока разморенные обильной едой мужчины, распахнув опостылевшие фраки и сунув в карманы галстуки-бабочки, потягивали коньяк и обсуждали стачку рабочих на нефтяных промыслах, дамы, расположившись вокруг эстрадной площадки, под этюды Листа сладострастно обсуждали последние слухи о похищении племянницы князя Ивана Амилахори. Ныне покойный Иван Гивич во время армяно-мусульманских погромов 1905 года был назначен временным генерал-губернатором Баку и снискал огромное уважение за свое миротворчество: на протяжении недолгого времени, что он прослужил в городе, он сделал многое, чтобы примирить враждующие стороны. Потому весть о похищении княжны Нины Амилахори одинаково возмутила всех – и армян, и мусульман. Русские же посчитали это вызовом – ведь городом, по сути, управляли они, а княжна, хоть и грузинка, была представительницей аристократического, считающегося неприкосновенным, сословия. Слухи ходили разные: по одной версии, за похищением стояла банда гочу[39] Амирбек-хана, промышлявшего похищением людей с целью выкупа, по другой – идейные подпольщики-революционеры. На поиски княжны были брошены почти все силы бакинской полиции, к которой присоединились несколько отрядов военных из 12-го кавказского резервного пехотного полка. За пару дней они прочесали город, не пропуская те районы, в которые раньше не стали бы соваться из-за страха быть зарезанными. Особого успеха те поиски не принесли – у гочу была большая сеть осведомителей. Невообразимо проворные, отлично знающие все закоулки города, они предупреждали о приближении отрядов полиции задолго до того, как те оказывались рядом. К тому времени, когда появлялись военные, задерживать было некого: узкие пыльные улочки, извивающиеся змейками между хмурыми постройками, были безлюдны, а дома пусты. На требовательный стук отзывались лишь обмотанные по глаза старухи, которые, приложив к уху ладонь, пытались разобрать в рокочущей русской речи знакомые слова и разводили руками – мян сяни баша дюшмюрян, ага[40]. Облава в чайхане «Ислам» на Куба-меданы, где собирались самые авторитетные гочу, тоже не дала никаких результатов – они ушли раньше, чем туда подоспели полицейские. Хозяин чайханы, безбородый, низколобый и рябой мужчина, расплывшись в льстивой улыбке, согнулся в поклоне.

– Обыскивать будете-с? – спросил он приторно-сладким тоном.

– Будем, – рявкнул урядник, отодвигая его плечом.

Найденный во время обыска кинжал внушительных размеров, явно оброненный одним из гочу, хозяина чайханы не смутил. «Кто только у нас не бывает, за всеми не уследишь. – И поспешно добавил: – Вы, главное, не побрезгуйте-с угощением. Я приказал слугам накрыть стол во дворе, чтобы не приведи Аллах не помешать вашему обыску!»

Княжна, как потом оказалось, решила уйти в монастырь и принять постриг и, чтобы выиграть время у своей семьи, которая воспротивилась бы ее решению, обставила все как похищение. Разгадка оказалась до того заурядной, что в нее мало кто поверил: фраппированная публика, не сомневаясь, что истину скрыли ото всех, чтоб не позорить семью, продолжала строить догадки. Самой популярной была версия о побеге Нины с молодым персидским принцем. Православной княжне царских кровей – мать Нины приходилась троюродной родней самим Романовым – не позволили бы выйти замуж за мусульманина, и единственное, что оставалось молодым, – скрыться вдвоем. Подробности того несуществующего побега и обсуждали сладострастно в тот вечер дамы, запивая ягодный мусс ледяным Cachet Blanc.

Анелия в разговор не вступала: расположившись за угловым столиком, она листала блокнот с набросками, с которым почти никогда не расставалась, обдумывая новые детали к платьям. Работоспособности она была удивительной, не чуралась учиться новому и, будучи прогрессивных взглядов, считала, что женщина должна зарабатывать на жизнь сама. Муж Анелии, Арам Константинович, супругу свою в стремлении добиться профессионального успеха горячо поддерживал, чем снискал в традиционно патриархальном бакинском обществе репутацию мужчины с некоторыми странностями. Впрочем, Арама Константиновича это мало волновало. Окончив в свое время Императорское училище правоведения, он занимался адвокатской практикой в Эривани и Тифлисе, а затем, перебравшись в Баку, вступил в должность присяжного поверенного и дослужился до председателя Бакинского комитета присяжных поверенных. Помимо своей основной работы, он руководил юридическим бюро, которым владел на равных паях с братом, а также состоял в попечительских советах двух армянских благотворительных организаций.

До поры до времени Анелия помалкивала о своих планах, остерегаясь пугать мужа – шут разберет этих армянских мужчин, на словах они могут быть одними, а на деле оказаться противоположными. К радости супруги, Арам Константинович отнесся к ее идее о салоне с благосклонностью, но поставил жесткое условие – сначала дети, потом платья. На восьмом году брака, подарив мужу сына и двух дочерей, Анелия решила, что выполнила свою часть договора, и потребовала у Арама Константиновича исполнения своей части.

Первым делом она стала брать уроки кройки и шитья сразу у двух именитых мастериц, одна из которых специализировалась на европейском костюме, вторая же – на восточном. Открыла небольшую швейную мастерскую, на пару работниц, потом постепенно расширила дело. Несколько раз ездила в Москву – набираться опыта. Всеми правдами и неправдами добилась того, чтобы ее представили легендарной поставщице императорского двора Надежде Петровне Ламановой. Неприступная Ламанова по лишь ей одной известной причине отнеслась к начинающей, неопытной предпринимательнице с приязнью и даже позволила ей приходить в свою мастерскую. Анелия не преминула воспользоваться этим воистину царским предложением и, стараясь не отвлекать на себя внимание, проводила часы на Большой Дмитровке, наблюдая за рабочим процессом и делая заметки в блокноте. Надежда Петровна пару раз заглядывала в ее записи и, бегло изучив содержимое, возвращала, сделав кое-какие важные дополнения. Одну из этих наспех набросанных заметок Анелия потом вырезала из блокнота, убрала в рамку и повесила над своим рабочим столом. Заметка гласила, что в утюжильщики лучше нанимать мужчин – им легче управляться с тяжелыми инструментами. Утюгов в мастерской Ламановой наличествовала целая рота – весом от десяти до восьмидесяти фунтов, чугунные, угольные, газовые и спиртовые, они выстраивались на ночь шеренгами на специальных полках, а в течение дня почти никогда не стояли без дела: каждый утюг был предназначен для своего типа ткани, шва, припуска или оборки. Анелия пару раз пыталась их сосчитать, но сбивалась. Грешила на духоту – от нагревательной чугунной печи шел такой жар, что перехватывало дыхание.

Арам Константинович отправлял с супругой свиту своих родственниц, для поддержки и присмотру. Анелия относилась к этому с пониманием, но иногда устраивала дражайшему супругу выволочки, обвиняя его в том, что тот унижает ее своим недоверием. Арам Константинович винился и каялся, но супружеских вожжей не ослаблял, посему снаряжал с Анелией полный боекомплект сопровождающих, состоящий из двух его вдовых тетушек и великовозрастной незамужней племянницы. Свита, быстро убедившись, что своенравная невестка проводит дни в швейных мастерских и лавках, торгующих тканью, оставляла ее в покое и посвящала досуг прогулкам по бульварам и посещению театров. Анелия же старалась не терять ни минуты драгоценного времени: она вносила в свой блокнот каждое замечание Ламановой, расспрашивала о тонкостях организации дела, а также брала на заметку ее вежливый и одновременно требовательный стиль общения с подчиненными. Пару раз, разговорившись, Надежда Петровна рассказывала о Париже, где жила для совершенствования закройщицкого мастерства, и о великом модельере Поле Фуаре, с коим ее свел счастливый случай. «Можете себе представить, он начинал простым подмастерьем в ателье по изготовлению зонтов! Мне он любил красочно описывать, как восьмилетним мальчиком шил платья для кукол из остатков тканей для зонтов и одаривал ими своих кузин».

Восхищение Ламановой было столь велико, что Анелия невольно копировала ее интонации и резковатые мальчишеские движения, брала уроки игры в винт и преферанс и даже пару раз ездила со своей наставницей в Сокольники, чтобы наблюдать за тем, как та лихо ходит на лыжах. На предложение попробовать самой Анелия ответила вежливым, но твердым отказом, и не потому, что побоялась не справиться, а потому, что не захотела выглядеть смешной. Уезжая, она попросила несколько лекал, те, которыми не жалко поделиться, и чуть не скончалась от счастья, получив огромную коробку всякого очень нужного добра и папку с парижскими набросками Ламановой. На самом верху коробки, в красивой, перевязанной шелковым бантом упаковке, лежало настоящее произведение искусства – нежно-персиковый воротник-пелерина из гофрированного шифона, отделанного атласными рюшами.

– Это… мне? – не поверила глазам Анелия.

Надежда Петровна затянулась сигаретой и улыбнулась:

– Вам, милая. На удачу.

* * *

Привратник, высоченный и суровый усатый господин в синей форменной куртке, окинув удивленным взглядом посетительницу с ног до головы, решительно загородил ей дорогу.

– Боюсь, вы ошиблись входом.

София поймала в стеклянной двери свое отражение и мысленно согласилась с ним – в таком виде вряд ли бы ее пустили в приличное место. Собирая в дорогу, Севяр продумала ее облик до мелочей. Платье подобрала бесформенное, вместо обуви – стоптанные тапки, в которых Лейла ходила задавать птице корм. Битый молью и заштопанный кялагай, полностью покрывающий голову и нижнюю часть лица, скорее смахивал на половую тряпку, чем на женский платок. Узелок, в который сложили немного вещей и припасы на дорогу, напоминал котомку нищего.

Руки Софии натерли соком зеленых грецких орехов, из-за чего кожа потемнела почти до черноты.

– Лицо тоже будете красить? – испугалась она.

Севяр цокнула языком:

– Покрасила бы от греха, но кожа еле-еле справилась с раздражением, не приведи Аллах наврежу. Ты просто не давай заглядывать себе в лицо, ходи с низко опущенной головой. В поезде ни с кем не заговаривай, сиди, отвернувшись, и прячь лицо в платок. Веди себя как Лейла, пусть все думают, что ты глухонемая.

В сопровождающие нашли юного гимназиста, возвращающегося в Баку после каникул. За услуги Вилаят расплатился припасами: вяленое мясо, горсть колотого сахара, сушеные хлебные лепешки…

– Отдам твоему отцу столько же, когда узнаю, что доставил ее в целости и сохранности, – обещал он. Студент почтительно склонил голову – сделаю, муэллим[41].

Перед расставанием Вилаят вручил Софии крохотный кожаный мешочек на веревочке.

– Повесь на шею и спрячь под платье.

– Что там?

– Оберег.

София сделала, как он велел. Нашарила под рукавом нитяной браслет с синим камушком, который Севяр повязала ей на запястье – от сглаза. Улыбнулась – теперь со мной ничего плохого не случится, Вилаят-киши.

Поезд, издав пронзительный гудок, тронулся с места. Старик засеменил по краю платформы, но, споткнувшись, остановился и замахал согнутой ковшиком ладонью. Губы его бесшумно шевелились, произнося молитву, седая борода торчала колом. София сжалась в комочек на краю неудобной лавки, надвинула на заплаканные глаза кялагай и затихла.

Спустя несколько дней, проведенных в душном, пахнущем немытыми людскими телами и горьким табачным дымом вагоне третьего класса, она оказалась на огромном Тифлисском вокзале города Баку. Пробираясь сквозь сутолоку навьюченных тюками и узлами пассажиров, вертела головой, рассматривая роскошные интерьеры: вестибюль с парадными открытыми лестницами, ведущими на галерею с арками, богатый, напоминающий узор восточного ковра орнамент стен, невесомый, будто сотканный из воздуха, купол…

– Никогда не видела такой красоты, – обратилась она к гимназисту. Тот сдержанно согласился: сначала всегда так, потом привыкаешь. За время путешествия София перекинулась со своим спутником всего парой незначительных фраз. Но он всегда был рядом и пресекал любые попытки случайных попутчиц заговорить с ней.

– Это моя глухонемая родственница, она вас не слышит, – обрывал он их расспросы. София сидела, замотавшись в платок почти по глаза и сложив на груди руки. Она твердо помнила инструкции Севяр: «Главное, чтобы никто не видел твоего лица. Увидят, что красивая и молодая, украдут – концов не найдем. – И потом с тяжелым вздохом: – Догадаются, что эрмени – дело совсем плохо кончится».

– Не догадаются. Я буду очень осторожна.

Довезя Софию на трамвае до салона, гимназист вручил ей узелок с вещами и раскланялся. Она подождала, пока он скроется из виду, отряхнула подол платья и направилась к входу. Остановленная высоченным усатым привратником, не стала с ним спорить. Сдернула с головы платок, выставив на всеобщее обозрение тяжелый узел роскошных каштановых волос, подняла на него свои фиалковые глаза:

– Меня зовут София Маркарян, я двоюродная племянница хозяйки салона. Можете не пускать меня, но будьте добры, предупредите госпожу Мечитову обо мне. – И добавила, видя колебания привратника: – Уверяю вас, она будет очень недовольна, если узнает, что вы не сообщили о моем приходе.

София встречалась с Анелией на поминках мамы. «Бедная моя девочка», – повторила несколько раз тетка низким грудным голосом, бережно прижимая ее к себе. Убитая невыносимым горем, София особо не разглядывала свою родственницу, знакомую ей лишь по детским фотокарточкам мамы. В памяти отложился густой, волнующий голос и сладковатый аромат жасминовых духов. Сейчас же, теребя в руках старенький платок Севяр, София наблюдала сквозь стеклянную дверь, как, огибая манекены и изящные стойки с расшитыми стеклярусом аксессуарами, через просторную залу бежит женщина, поразительным образом похожая на ее маму – те же густые рыжеватые волосы, тот же красивый овал лица, та же тонкая, стремительно вытянутая вверх фигура с пышной грудью и чуть широковатыми для женщины, но удивительно красивыми плечами.

«Как я этого раньше не знала», – подумала с облегчением София и, робко улыбнувшись, толкнула дверь.

* * *

Сквозь треск и шум проводов почти невозможно было разобрать голос Анастаса. София жадно ловила каждое его слово, прижав к уху тяжелую трубку телефона. Голос отца, глухой и далекий, отдавал незнакомым доселе звучанием обреченности, характерной для уставших от жизни людей. Но сейчас в нем появились нотки радости, и София ощущала ее так осязаемо, будто отец находился совсем рядом.

– Ты жива, дочка, ты жива! Господь сжалился над нами! Я выезжаю за тобой сразу же, слышишь! Первым же поездом выезжаю!

Перед тем как ответить, София задержала дыхание:

– Прости, папочка, но я не вернусь. По крайней мере, сейчас.

Голос отца взорвался негодованием:

– То есть как это не вернешься? Я не понимаю…

София прикусила губу. Арам Константинович мягко отобрал трубку – я поговорю с ним, не волнуйся. Анелия вывела ее из кабинета – пойдем, милая, позволим мужчинам самим уладить дела. Обещаю, все будет так, как хочешь ты.

Баку пах раскаленным камнем, нефтяной гарью и потом вьючных животных, без устали развозящих по городу топливо. Где-то совсем рядом кричал торговец водой: «Холо-о-о-о-одный, вку-у-у-у-усный, стакан – копе-е-е-е-ейка!» Из ближайшей кондитерской тянуло свежей выпечкой и миндальной халвой.

Взяв Софию под руку, Анелия пошла по улице, держась как можно дальше от края тротуара. До церкви св. Григория было недалеко: дойти до перекрестка, где Ольгинская сливается с Михайловской, а дальше по Великокняжеской до сада Парапет. Они намеревались поставить свечки в церкви и вернуться в салон, где дождались бы посыльного от Арама Константиновича с запиской об итогах телефонного разговора.

На душе Софии скребли кошки. Она скучала по дому и не могла туда вернуться. Она знала, что в том мире, где теперь находилась могила Давида, ей нет больше места. Родной Берд, туманный городок, где она родилась и выросла, где полюбила и откуда бежала, чтобы быть со своим возлюбленным до конца жизни, разлучил их навсегда, замкнув его тело в холодные свои объятия. София представляла похороны – как отпевали в церкви Давида, как потом кидали влажные комья земли на крышку гроба, как плакала Саломэ – несчастная любящая мать, оставшаяся в оглушительном одиночестве… «Нет мне прощения, и возвращаться мне некуда», – думала она, наблюдая за тем, как, подхваченное легким сквозняком от распахнутой церковной двери, цепляется за краешек фитиля слабое пламя свечи.

* * *

Арам Константинович лично приехал на вокзал, чтобы встретить Анастаса. Пока автомобиль вез мужчин домой, они успели еще раз обсудить ситуацию.

– София уже изъявила желание учиться шитью и работать в салоне. Анелия будет этому только рада – ей нужна толковая помощница, на которую она может положиться. По поводу обучения можешь не беспокоиться: на Красноводской есть хорошая женская школа шитья и рукоделия, открытая на средства Армянского культурного союза, одним из попечителей которого я являюсь. Сначала София поучится азам профессии там, потом, когда обстановка в Европе утрясется, отправим ее доучиваться в Париж, – рассказывал Арам Константинович, торопясь развеять последние сомнения Анастаса. Тот слушал не перебивая, лишь изредка бросал взгляды по сторонам, дивясь тому, как сильно изменился Баку с последнего его визита. Когда Арам Константинович умолк, он побарабанил пальцами по кожаному сиденью автомобиля и тяжело вздохнул:

– Но София, по сути, совсем еще ребенок. Вдруг она не справится? Я все-таки попробую ее переубедить и забрать с собой.

Арам Константинович примирительно помахал руками:

– Мой друг, буду откровенен: как и ты, я предпочел бы видеть Софию счастливо замужем, на попечении любящего мужа. Но твоя дочь не хочет слышать о замужестве, что вполне объяснимо, учитывая трагические обстоятельства, которые выпали на ее долю. Если позволишь, дам тебе родственный совет: будь готов к тому, что увидишь совершенно другого человека – той Софии, которую ты знал, больше нет. Прости, что говорю об этом, но будь предельно осторожен: она еще не восстановила душевные силы и может крайне болезненно воспринимать любое необдуманно оброненное слово.

Анастас чуть не задохнулся от боли, когда увидел дочь: от той искристой девочки, какой он ее запомнил, не осталось и следа. Взгляд широко распахнутых глаз потускнел и отяжелел, теперь она смотрела остро и прямо, проникая собеседнику в самое сердце. Стерлась детская округлость черт – лицо приобрело прозрачную иконописную строгость и наполнилось мерцающим внутренним сиянием. Она осунулась и стала еще выше и двигалась неуверенно и рывками, будто заново училась управлять своим телом и пыталась ощутить его границы. Единственное, что осталось прежним, – ее роскошные, отдающие рыжим каштановые волосы. Она не заплела их, как обычно, в две косы, а, туго стянув шелковым бантом на затылке, пустила струиться по спине. Новая прическа не смягчала изменения, произошедшие с ней, а делала их будто бы приметнее, подчеркивая их необратимый характер.

Оставшись с отцом наедине, София разрыдалась, совсем-по детски, с жалкими всхлипываниями, беспомощно кривя рот. Крепко прижималась к нему, ощущая, как пуговица его рубашки больно впивается в лицо, но не могла заставить себя отстраниться. Ей хотелось слиться с ним воедино, стать частью его тела, ребром или, может быть, легким, запереться в грудной клетке и остаться там навсегда, чтобы наконец освободиться от невыносимого чувства вины.

Анастас попытался отвлечь ее от горестных мыслей новостями. Подробно рассказал о младших братьях, ставших одними из лучших учеников в гимназии, о нянечке, которая с ее исчезновением не сломалась, а наоборот, будто воспрянула и теперь управляла домом, уверенной рукой ведя все дела. Она нашла Гуле помощницу, и той не приходится тянуть все хозяйство на себе.

– И это оказалось очень кстати, потому что наша-то Гуле, оказывается, снова беременна! Вдруг она наконец родит девочку!

– Лучше мальчика, – вздохнула София, – от девочек одни несчастья.

Анастас пропустил ее реплику мимо ушей.

– Есть вести от Геворга?

– Нет, дочка, и это не дает мне покоя. Но я стараюсь не отчаиваться – твой брат взрослый мужчина и сумеет за себя постоять.

София подавила вздох и смахнула кончиками пальцев навернувшиеся слезы.

И все же разговор оживил ее, она подробно расспрашивала отца обо всем и даже о делах на фабрике, чем очень его удивила и порадовала – раньше она не проявляла интереса к его делам. О тетушке спросила вскользь, Анастас отделался парой дежурных фраз и свернул разговор, умолчав о резко ухудшившемся состоянии здоровья сестры. Азнив второй месяц болела, тяжело и беспросветно, с приступами удушья и скачущей температурой. Прогнозы были неутешительные: болезнь не поддавалась лечению и наступала с чудовищной силой.

– Если и дальше так продолжится, она не протянет и пары месяцев, – развел руками немецкий профессор, к которому в александропольскую клинику доставили вконец ослабевшую больную.

В отличие от отчаявшегося брата, Азнив переносила выпавшее на ее долю испытание без жалоб и слез. Молилась неустанно, не выпуская из рук Евангелие. Не разрешала никому, кроме Гуле, заходить в свою комнату. Если позволяли силы, заглядывала к Анастасу, чтобы молча посидеть в его кресле – говорить она почти не могла, любая попытка произнести хоть слово заканчивалась мучительным приступом кашля. Изредка она писала брату записки. Раньше она не была замечена в проявлении чувств, даже в детстве была очень замкнутой и отстраненной, и Анастас с трудом сдерживал слезы, читая эти полные нежности и горечи послания. О визите Саломэ он так и не узнал: Азнив запретила Гуле кому-либо об этом говорить. Она не сомневалась, что болезнь – следствие проклятия, насланного потерявшей единственного сына обезумевшей от горя матерью. Азнив верила, что приняла весь удар того проклятия на себя, защитив семью брата. Когда пришла весть, что София нашлась, она окончательно уверовала в это и истово теперь ждала новостей от Геворга, чтобы, убедившись, что он жив, со спокойной душой уйти на небеса. К своей болезни она относилась с благоговейным смирением – Бог всегда помечает клеймом страдания тех, кого любит больше остальных. В том, что он ее любит, Азнив ни секунды не сомневалась.

* * *

Рассмотреть содержимое кожаного кулона-мешочка, подаренного Вилаятом, удалось лишь в Баку. София обнаружила там собственный золотой крестик с цепочкой, которые передала Севяр с просьбой продать, чтобы выручить деньги на билет на поезд, и свернутую в рулон ленточку рисовой бумаги, на которой арабской вязью была выведена дуа пророка Мусы: «О мой Господь! Спаси меня от несправедливых людей!» Кожаный мешочек с крохотным клеймом луня – символом тысячелетнего огузского племени Ивэ, скитавшегося по выжженным немилосердным южным солнцем пустыням и раскидывающего тут и там шатры, – теперь навсегда будет с ней: София станет беречь его пуще зеницы ока и пронесет с собой через всю жизнь. Выпросив у отца деньги, она отправит своим спасителям щедрые подарки: роскошные, вышитые золотой нитью шелковые кялагаи для Севяр и Лейлы и небесно-синий халат из набивного иранского шелка – Вилаяту. По дороге почтовый поезд разграбит банда гачагов, и посылка так и не доберется до адресатов, но София об этом не узнает.

* * *

Дорога из школы в салон, невзирая на шумную сутолоку, позволяла побыть с собой наедине: София даже ловила себя на мысли, что нигде не ощущала такого всеобъемлющего чувства одиночества, как среди людей. Идя сквозь шумную разноцветную толпу, она подробно прокручивала в голове последний год своей жизни, чтобы выявить ту развилку, где она сделала ошибочный выбор и пошла в неверном направлении. При разности отправных точек конечная всегда была одной и той же: София ни минуты не сомневалась, что вина за обрушившуюся на ее семью беду полностью лежит на ее плечах. Любые попытки убедить ее в обратном встречали яростное сопротивление: не позволяя никому проявить к ней хоть каплю сочувствия, она оставалась абсолютно безжалостной к себе. К счастью, при этом она не позволяла себе впасть в отчаяние: она успела заглянуть в глаза пропасти, и увиденное напугало ее так сильно, что теперь она пыталась отодвинуться от ее края как можно дальше. Ничего не зная об истинной силе внутренней свободы, она инстинктивно стремилась в себе ее сохранить, понимая, что это единственная для нее возможность не сдаться. Она жадно хотела жить – вопреки изъедающему ее изнутри чувству вины – и не собиралась от этого права отказываться.

Путь до салона занимал половину часа. София шла медленно, держа над собой защищающий от солнца кружевной зонт, и, чтобы унять шумный рой мыслей в голове, изучала вывески. Наличие на них разнообразных армянских фамилий наполняло ее душу сдержанной гордостью – судя по их обилию, вклад ее соплеменников в развитие Баку был неизмеримым. Нефтепромышленные заводы, гостиницы, банки, общественные организации, театры, доходные дома, адвокатские конторы, издательства и типографии, библиотеки и школы, продуктовые лавки и ремесленные мастерские – армянское присутствие в городе было столь ощутимым и неоспоримым, что захватывало дух. София любила задерживаться у витрины магазина тканей братьев Агасиевых и наблюдать, как замысловато представляют товар клиентам приказчики: они сворачивали небольшой отрез в кулек, крепко обвязывали нижний конец лентами и заливали в воронку воду, демонстрируя, какой прочной при удивительной тонкости и легкости может быть ткань. Старший приказчик, судя по диалекту, был из тех же краев, что София, и она с замиранием сердца прислушивалась, как он переговаривается со своими подчиненными и раздает короткие указания, не забывая уважительно обращаться ко всем без исключения «варпет»[42]. Она с жадностью ловила знакомые с детства слова и шепотом их повторяла, перекатывая во рту, словно сладкие шарики монпансье: «хндрем», «инч касек?», «воракы лавиц эл лавн а»[43].

Дальше путь пролегал по оживленному центру города, вдоль деловых учреждений и роскошных торговых рядов. Здесь София обходила вниманием разнообразные витрины, единственное, что ее привлекало, – киноафиши: она старалась не пропустить ни одной. В кинотеатре «Прогресс», расположенном в пассаже Лалаева, обещалась большая программа: показ сильно захватывающей драмы «Да здравствует жизнь» в трех отделениях и последний комический выпуск «Пате-Журналь»[44]. По окончании же сеансов предполагался бал-маскарад. А в синематографе «Экспресс» в доме Карабекова предстоял показ картины с натуры «Неустрашимый монарх Италiи совершает полет на своемъ дирижаблъ» и исторической драмы «Испано-Американская война изъ за Острова Кубы».

София уже успела побывать на сеансе фильма «Ключи счастья» и осталась в полном ошеломлении от увиденного. Она не сомневалась, что синематограф приоткрыл перед человечеством дверь и продемонстрировал малую толику тех возможностей, что ему доступны. Она задыхалась от благодарности за возможность прикоснуться к великому и от чувства бессилия – какая огромная пропасть между ней и тем, что она сейчас видит! И сколько нужно усилий, чтобы эту пропасть преодолеть! Не справившись с потрясением, она к концу сеанса даже расплакалась, а дома, проворочавшись в постели половину ночи, поднялась и поскреблась в комнату к старшей кузине, Ирине. Проговорив почти до утра, девушки уснули в кровати Ирины, где их утром и обнаружила младшая кузина и, бесцеремонно растолкав, потребовала немедленно рассказать обо всем, о чем они проболтали в ее отсутствие.

Там и сям под чахлой тенью плохо приживающихся в почве деревец сидели нищие. Почти все они были немыслимого уродства: горбатые или скособоченные, будто скрученные тела, недоразвитые нитевидные ноги, безобразные лица с воспаленными, подернутыми пеленой катаракты глазами и черными провалами беззубых ртов… Софии уже рассказали, что это целый преступный бизнес – плодить уродцев, с раннего детства изувечивая детей, чтобы потом зарабатывать на них деньги. Некоторых из этих детей, поеживаясь от ужаса, рассказывала Анелия, чуть ли не с рождения помещают в специальные емкости, где они и вырастают, не имея возможности выбраться на свободу. От этого тела несчастных приобретают самые невообразимые формы, а ноги не развиваются. Руки же им чаще всего не калечат, оставляя целой хотя бы одну, чтобы нищему было чем побираться. На резонный вопрос, почему же никто не борется с этой очевидной несправедливостью, последовал исчерпывающий ответ: кому бороться, если городская полиция и есть самый большой дольщик этого баснословно прибыльного бизнеса!

София старалась не встречаться с нищими взглядом, но ничего не могла с собой поделать: они притягивали ее, словно магнит. Опустив кружевной зонт пониже, чтобы его край прикрывал лицо, она окидывала испуганным взглядом их изуродованные тела и цепенела душой, ощущая, как к горлу подкатывает дурнота, вызванная целым ворохом разнообразных чувств – от гадливой жалости до сковывающего душу ужаса. Ей хотелось бежать как можно дальше, но в то же время, давясь собственным любопытством, словно застрявшей в горле коркой сухого хлеба, она продолжала изучать каждую деталь, каждый изъян их исковерканных тел, вдыхая смрадный запах тряпья, в которое они, будто в пеленки, были замотаны. Один из нищих, двугорбый мужчина с черными длинными пальцами, такими резвыми, что казалось – они способны оторваться от руки и разбежаться во все стороны, тянул бесконечную заунывную песнь, умудряясь не прерывать ее даже на коротких вдохах. Протянутая вперед его ладонь смахивала на опрокинутого на спину шевелящего клешнями краба. Когда кто-то из прохожих кидал в эту ладонь жалкий медяк, пальцы мгновенно сжимались, а потом сразу же разжимались, и ладонь нищего снова оказывалась пуста. Фокус привлекал внимание подающего, и он просил его повторить, но нищий пожимал плечом: положишь еще денег – повторю, нет – иди с богом.

Особое внимание Софии привлекал другой побирушка: невероятно худой молодой человек с обритой наголо продолговатой, словно перезрелый кабачок, головой. Череп ему в младенчестве изуродовали с таким расчетом, чтобы он своими очертаниями предельно отличался от человеческого. Зрелище его заканчивающегося чуть ли не на линии бровей лица с перебитым носом и торчащими височными костями, скошенный, вытянутый назад и запрокидывающийся к спине затылок вызывали у Софии ужас, подобный священному. «Вполне возможно, что именно так выглядела душа непогребенного человека, отвергнутого Хароном», – думала она, прокручивая в памяти сюжет древнегреческой легенды об отринутых потусторонним миром мертвых. Денег у нее было не так много, но она обязательно откладывала несколько копеек, чтобы подать именно этому нищему, и не потому, что его было жальче остальных, а из необъяснимой надежды, что, отдавая ему деньги, она вымаливает толику прощения у небес. Она не бросала подношение, как другие подающие, а протягивала зажатые в щепоть монеты и ждала, когда он подставит руку. Она аккуратно укладывала монеты на край его узкой и длинной, словно змеиный язык, ладони и, прошептав скороговоркой: «Пусть Бог вас бережет», – поспешно уходила, стараясь не оглядываться. Он никогда не благодарил – да она и не была уверена, что он умеет говорить, – лишь смотрел снизу вверх водянистыми, будто подтаявший лед, глазами.

– Снова ослушалась меня и не взяла извозчика? Я ведь предупреждала, что одинокие прогулки опасны для молодой девушки! – сердито осведомлялась Анелия, когда запыхавшаяся София заглядывала в ее кабинет, чтобы спросить, чем она может быть полезна. За Софию говорило виноватое выражение ее лица. Анелия вздергивала брови. – Наградил тебя Бог упрямством, о котором ишаку и не мечталось!

София с усилием гасила улыбку – ровно те же слова с завидным постоянством повторял Арам Константинович, препираясь со своей своенравной супругой.

* * *

Школа кройки и шитья находилась в доме Цейтлина на Красноводской улице. Субсидируемая состоятельными бакинскими промышленниками, она приглашала в преподаватели не только местных мастеров, но и иностранок – преимущественно из Франции и Бельгии. Обучение давало возможность девушкам в первую очередь из неимущих семей (для них учеба была бесплатной) получить профессию швеи или закройщицы и работать на предприятиях или же, принимая заказы на дому, вносить посильный вклад в семейный бюджет. Шитье, наряду с ковроткачеством и услугами прачек, было самым доступным способом женского заработка на Южном Кавказе – другие профессии в основном были закреплены за мужчинами. Единичное присутствие в них женщин предсказуемым образом не опровергало, а подтверждало это правило.

Арам Константинович, будучи одним из попечителей Армянского культурного союза, принимал самое непосредственное участие в финансировании школы, но на оплате обучения Софии настоял и внес положенные за шестимесячный курс девяносто рублей. Брать деньги у ее отца он наотрез отказался, объяснив, что это не что иное, как инвестиция – Софии потом все равно работать в салоне.

– Я не сомневаюсь, что нам очень повезло с твоей девочкой, Анастас. Наши собственные дочери, к вящему сожалению моей супруги, никакого интереса к предпринимательству не проявляют. София же напоминает мне Анелию – такая же бесстрашная и целеустремленная. Кто знает, вдруг однажды она добьется таких успехов, что превзойдет всех мужчин своей семьи и заставит тебя гордиться ею!

Анастас возвел к потолку глаза:

– Как бы я хотел, чтобы она, как твои девочки, интересовалась нарядами, мечтала выйти замуж и стать примерной женой и матерью!

Арам Константинович достал из хьюмидора две сигары. Обрезав кончик одной, протянул своему гостю.

– Разве одно отменяет другое? Анелия, будучи любящей матерью и преданной женой, открыла салон и очень удачлива в бизнесе. Почему другой перспективы, кроме как забота о семье и доме, у женщины быть не должно?

– И где ты набрался этих либеральных взглядов? – хмыкнул Анастас и сам же на свой вопрос ответил: – Хотя ясно где: либерализм – одна из новых форм протеста, а протест у нашего народа в крови. Ты ведь знаешь, как нас называют царские чиновники?

– Кавказскими поляками, – криво усмехнулся Арам Константинович.

– Кавказскими поляками, – повторил Анастас. – За непокорность и стремление к свободе.

– Так если бы не эта непокорность, мы бы сейчас не имели права изучать родной язык. Вспомни царский указ о конфискации армянского церковного имущества и закрытии наших школ! Нам пытались запретить быть армянами, и если бы не поднятое католикосом восстание…

Анастас поспешил перебить:

– Я же не против нашего стремления к свободе, Арам. Я сам ценю свободу и мечтаю о том дне, когда мы сможем образовать свое независимое и сильное государство. Я критикую те наши качества, которые мешают нам это государство построить. Беспокойный мы народ, Арам, неуживчивый и неуступчивый. При блестящих мыслительных способностях обладаем какой-то совершенно недопустимой горячностью и наивностью. Предпочитаем тактику стратегии, хотя надо было бы, учитывая тот сложный исторический путь, что мы прошли, не выбирать между ними, а руководствоваться обеими, умело их сочетая. Всегда бежим впереди паровоза, создавая много неудобств, и в первую очередь для себя. Неосмотрительны во всем: в быту, миропонимании, культуре, отношении к жизни, к себе.

– Я согласен с тобой, но какое это имеет отношение к стремлению женщины к свободе?

– Свобода – опасное слово. Оно часто начинается с благих намерений, а заканчивается разрушениями.

– Иногда разрушение необходимо, чтобы отстроить новое. Я не призываю к бунту против семейных устоев, я лишь полагаю, что женщина имеет право жить не по указке.

– Ты рассуждаешь как парижский либерал. Но мы живем на Востоке, и у нас другие ценности. Объясни мне: что ужасного в том, что женщина, как это и было заведено на протяжении веков, останется хранительницей домашнего очага? С чего ты взял, что она должна сойти с пути, который ей предопределил Господь?

– Кто же того Господа видел, чтобы уточнить у него, какой путь Он предопределил женщине?

– Не богохульничай!

– Уверяю тебя – и не думал! Армяне ведь любят говорить, что своим личным Богом они довольны. Вот и я своим личным Богом очень доволен, и знаешь почему? Потому что не навязываю ему качеств, которых у него нет.

– А я, значит, навязываю!

Арам Константинович рассмеялся.

– Это ты, друг мой, у себя спроси и у своего Бога. Вам сначала надо бы между собой договориться, а там, глядишь, и ответы на остальные вопросы найдутся.

Анастас с раздражением поднялся. Пока, опираясь на трость, он мерил шагами комнату, Арам Константинович разлил по бокалам шустовский[45], прикурил сигару, со вкусом затянулся и выдохнул колечко дыма. Кивнул на второй бокал:

– Ты бы выпил.

Анастас вернулся в кресло. Пригубил бренди. Подцепил ломтик лимона, обмакнул его в смеси молотого кофе и сахарной пудры, отправил в рот. Блаженно зажмурился.

– Все-таки лучшая закуска к коньяку – николашка.

– С вяленым персиком тоже вполне, – подвинул корзиночку с сухофруктами Арам Константинович, – попробуй.

Анастас взял золотистую дольку персика, но есть не стал – положил на край тарелки. Искоса глянул на своего собеседника, повертел в руках трость, отложил в сторону.

– Плохое настало время, Арам, неспокойное, я бы даже сказал – неприличное. Мало было у нас внешнеполитических вызовов, теперь еще развели суету вокруг новомодных веяний. Живем как на вулкане, от стачки до стачки: то рабочих правами обеспечь, то крестьян, то женщин, то студентов. Молодежь стала совсем неуправляемой: ни почета, ни уважения, возражает, спорит, перебивает, не внимает доводам рассудка – забила себе голову утопическими идеями о справедливости, которой всенепременно, прямо сейчас она должна добиться.

– Что же такого плохого в справедливости?

– Да кто же ее видел?! – взорвался Анастас. – Справедливость – категория субъективная, для каждого она своя, и именно поэтому ее не может существовать!

– Ну ты тоже скажешь!

– И скажу. А ты докажи, что я неправ!

– Зачем доказывать? Лучший судья – время, вот оно всех и рассудит.

– Или окончательно рассорит.

– Или так.

Анелия несколько раз заглядывала в кабинет, прерывая жаркий спор мужчин. Удостоверившись, что все в порядке, уходила, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– О чем они говорят? – не вытерпев, принялась выпытывать у нее София.

– Сейчас – о дашнаках[46]. До этого обсуждали армяно-мусульманский погром, который случился в Баку десять лет назад.

Софии показалось, что она ослышалась. Побледнев, она переспросила:

– Погром?

Анелия обняла ее:

– Не бойся, ничего такого больше не допустят. Мы с местными мусульманами помирились.

София хотела напомнить о резне, произошедшей буквально год назад в подконтрольной Османской империи Западной Армении, но не стала – зачем спорить с тетей? В отличие от нее, та давно живет в Баку и хорошо осведомлена об обстановке в городе. И если она считает, что погрома больше не будет, значит, никаких поводов для беспокойства нет.

* * *

Пальцы Софии обнаружили такую удивительную, граничащую с виртуозностью ловкость и сообразительность, что изумили даже свою хозяйку. Если другим ученицам нужно было накладывать и распарывать стежок помногу раз, чтобы добиться более-менее приемлемого результата, Софии он давался без особых усилий. При этом чем сложней было задание, тем легче оно ей покорялось: кропотливую и трудоемкую в исполнении игольную технику кружевного шитья она освоила с такой стремительностью, будто не училась чему-то новому, а вспоминала забытый навык. Вышитая за пару недель ажурная салфетка изумила даже преподавательницу рукоделия Луизу Гаспарян – даму чопорную и немногословную.

– Вы определенно делаете успехи, – придирчиво рассмотрев с обеих сторон вышивку, вынесла она вердикт. Класс не смог сдержать возгласа удивления – за мадам Луизой укрепилась слава крайне скупой на похвалу преподавательницы. Сейчас же она не просто выделила работу Софии, что само по себе было невообразимо, но еще и дала ей оценку!

– Вы определенно делаете успехи, – дразнили после уроков Софию одноклассницы, хихикая и пихаясь локтями, хотя каждая мечтала, чтобы мадам Луиза похвалила и ее. Преподавателем она была превосходным и пользовалась если не любовью, то бесспорным уважением учениц. Каждый свой урок она превращала в экскурс в прошлое: бесконечно влюбленная в свое дело, она увлекательно рассказывала об истории рукоделия, начиная с самых старинных его видов, таких как ковроткачество и шитье, и заканчивая относительно новыми веяниями, к примеру – яркой городецкой росписью, отражающей быт и уклад жизни купечества и крестьянства. С одинаковым воодушевлением она объясняла разницу между плотным венецианским гипюром Гро-Пуант-де-Вениз, тончайшим фламандским малин и воздушным французским шантильи, неизменно ставя ценность и значимость ремесла кружевниц в один ряд с ремеслом ювелиров. Особое внимание она отводила армянскому кружевоплетению, исполняемому исключительно нитью и швейной иглой. Ученицы вздыхали: простая, на неискушенный взгляд, техника вышивания, состоящая из ряда одинаковых узелков с крохотными просветами, поверх которых выполнялся арочный узор, дополняемый композициями на разнообразные, чаще всего геометрические или растительные мотивы, на поверку оказалась невероятно сложной работой, отнимающей огромное количество времени: на небольшую, размером с блюдце, салфетку уходил месяц, а то и больше.

Говорила мадам Луиза почти шепотом, и по этой причине на уроках рукоделия всегда стояла гробовая тишина. Чтобы услышать ее, девушкам приходилось напрягать слух и инстинктивно подаваться вперед. Некоторые даже приподнимались с мест, но, спохватившись, сразу же садились, чтоб не загораживать другим обзор. На практических же занятиях девичий хор жужжал пчелиным роем, рискуя навлечь на себя недовольство преподавательницы. Впрочем, та смотрела на шум сквозь пальцы, отлично понимая, что студенткам, помимо объяснений учителя, необходимо личное общение: обмениваясь вопросами и сверяясь вышивками, они могли в случае допущенной неточности быстро ее исправить.

Происхождение у девушек было разное – одни выросли в небогатых, но и не бедствующих семьях мелких чиновников и городской интеллигенции, другие же были из такой нищеты, что жили почти впроголодь (для них мадам Луиза держала в ящичке стола коробочку с карамельными леденцами). Львиная доля студенток была из христианских семей, но иногда попадались и мусульманки – молчаливые девочки в тщательно повязанных платках, плохо или почти не говорящие по-русски, но невероятно прилежные и исполнительные. Они всегда держались особняком и, в отличие от своих сверстниц, в общие разговоры не вступали. От уроков Закона Божия они были освобождены и, пока остальные ученицы, изнывая от скуки, постигали законы вероучения, коротали время, упражняясь в шитье. После уроков на пороге школы их обязательно поджидал кто-нибудь из мужской родни, чтобы сопроводить домой. Остальные же девушки, сложив в ранцы задание на дом – кроме учебников по арифметике, словесности и истории, там обязательно были вышивка или вязание, – чинно покидали школу, не забыв присесть в почтительном книксене перед строгой классной дамой. За порогом сдержанность моментально слетала, и девушки, звонко хохоча, рассыпались на группки, одна из которых непременно направлялась на Великокняжеский проезд, чтобы, лакомясь в кондитерской братьев Краузе берлинскими пирожными и запивая их сельтерской водой, наблюдать, как под пронзительные звонки кучера, одергивающего лихих фаэтонщиков и неосторожно перебегающих путь прохожих, катится по рельсам тяжелый вагон городской конки. Изредка, когда не нужно было спешить в салон, София присоединялась к этой группке одноклассниц. Обсуждая свои невинные секреты, девушки следили за неуклюже соскакивающими с подножки вагона пассажирами – некоторые из них, позабыв, что спрыгивать нужно в сторону движения, а не наоборот, падали, рискуя сломать себе конечности и вызывая сочувственные охи у юных наблюдательниц. Никто из девушек еще не решился прокатиться на конке, хотя там и были отдельные места для женщин: грохочущий по рельсам железный вагон, из которого требовалось спрыгивать на ходу, их откровенно пугал. Но наблюдать за ним было весьма занимательным занятием, чем и забавлялись девушки, подбирая с тарелочек лимонную глазурь рассыпчатых пирожных. Допив подслащенную вишневым сиропом воду и попрощавшись, они наконец расходились по домам. София же направлялась в салон, где ее ждала работа: нужно было перебрать корреспонденцию и ответить на письма, съездить с Анелией за фурнитурой в текстильную галантерею – тетя предпочитала выбирать товар самолично, не доверяя приказчикам; вернувшись же, разбирать с ней заказы – на осень и весну их было значительно больше, чем в другие сезоны, потому приходилось нанимать дополнительных мастеров, чтобы успеть к сроку.

Подобный распорядок дня София выбрала себе сама, убедив Анелию, что так будет лучше:

– Чем меньше свободного времени, тем меньше я буду скучать по дому и забивать себе голову переживаниями.

Анелия, поколебавшись, согласилась, но взяла с племянницы слово, что та обязательно даст знать, если почувствует, что не справляется с нагрузкой.

Но София справлялась. Покончив с поручениями, она садилась за школьные задания, которые благодаря блестящему домашнему обучению давались ей с невероятной легкостью. Уложившись с уроками, она поднималась на второй этаж салона, где находились основные мастерские, и проводила время, наблюдая за работой мастериц. Наверху царил совершенно другой, прекрасный на свой лад мир. Воздух наполнял особый аромат тканей и горячего утюга. Большие окна комнат не зашторивали – важно было не перегораживать естественный свет. По центру мастерских, под лампами матового стекла, стояли большие раскройные столы. Полки и шкафы были забиты рулонами тканей, катушками, коробками с пуговицами и кружевами. В отдельных шкафчиках хранились инструменты для работы: ножницы и булавки, пяльцы, наперстки, мел, калька, ленты, самые разнообразные иглы – шляпные, с закругленным кончиком, со скругленным ушком, клинообразные… Строчила пара швейных машинок Singer, лаково-черных, с золотым орнаментом – почти вся работа выполнялась вручную, но для верхней одежды и некоторых деталей без технических устройств было не обойтись. Верховодила здесь Хендрика Янссенс – почтенного возраста дама из Фландрии, не по годам деятельная и энергичная. Подавая собственным трудолюбием пример своим подчиненным, мефрау Янссенс добилась часовой точности работы мастерских. Даже неопытные подмастерья, две румяные девушки в одинаковых платьях и холщовых передниках, с исколотыми иглами неумелыми пальцами, справлялись с поручениями с таким рвением, что невозможно было этого не оценить. Мефрау Янссенс хвалила девушек на публику, а вот замечания делала шепотом, чем особенно подкупала примечающую все Софию.

С недавних пор Анелия наняла пару швей, чтобы они по ее эскизам декорировали атласные туфельки, и София любила, пристроившись рядом, следить за тем, с какой ловкостью и аккуратностью они переносят на плотную шелковую ткань придуманный тетей узор. Сшитые лучшими обувщиками Баку – братьями Нагроцки, – эти туфли предназначались для новой коллекции вечерних нарядов. Коллекция состояла из струящихся платьев сдержанного кроя, к которым полагались богато расшитые полудрагоценными камнями и бисером накидки-мантии и туфельки. Анелия очень волновалась: чтобы привлечь внимание к обуви, она укоротила платья, открыв щиколотку и нижнюю часть голени, и теперь гадала, найдутся ли среди клиенток салона хотя бы несколько барышень, которые решатся носить такую смелую длину. Видя волнение тети, София предложила украсить подол платьев легчайшей органзой – внимание от туфелек она не отвлечет, но лодыжку прикроет. Анелия отказалась, объяснив, что основной замысел ее коллекции заключается в вызове.

– Я хочу раздвинуть рамки запретов, в которых живет городская женщина, позволить ей быть свободней – в движении, в мечтах, в одежде. Понимаешь?

София озадаченно потерла переносицу.

– Понимаю. Но сомневаюсь, что женщины, даже городские, думают как вы. Если только какие-то единицы…

– Эта коллекция – именно для таких единиц, и именно потому менять я в ней ничего не намереваюсь, – отрезала Анелия.

Сняв с манекена пальто из тонкого сукна, она накинула его на плечи Софии и подвела ее к зеркалу. Та сразу же принялась вертеться, рассматривая свое отражение в разных ракурсах.

– Нравится?

– Очень!

Анелия раскрыла блокнот и сделала несколько набросков.

– Представь, что вот здесь, – она заштриховала часть спины выше хлястика, – вставка из плотного гипюра.

София застегнула пальто, повернулась к зеркалу боком, выставила вперед плечо, чтобы разглядеть спину. С сомнением покачала головой:

– Подкладка не станет проглядывать?

– Забудь о подкладке, ее не будет.

– …и ткани совсем разные: сукно и гипюр…

– Так вся задумка в этом, понимаешь? Совмещать несовместимое, сотворить из старого новое, отменить набившие оскомину шаблоны… Не смотри на меня удивленными глазами, ничего необычного я не предлагаю – ткани комбинировали всегда, еще во времена Византии, да и того раньше. Контраст подчеркивает фактуру и богатство, придает наряду дополнительный стиль и красоту. Одно из самых восхитительных платьев, которые я видела, было сшито из велюра и тафты. Кажется, что даже два этих слова не сочетаются, куда уж тканям! И все же платье было изумительное – тяжелый лиловый велюр и матовая тафта. Так что ничего необычного в сочетании несочетаемого нет. Другое дело, что каждое новое время приносит с собой новые смыслы. Если в былые времена ткани комбинировали в подавляющем большинстве в целях экономии – совмещая дорогие и более доступные материалы, люди сберегали свои средства, – то теперь это дает возможность подчеркнуть индивидуальность, возможность мыслить, м-м-м, неистертыми категориями, бросать вызов косному обществу, навязывающему всем свои ветхозаветные правила. Vous comprenez?[47] – И Анелия шутливо щелкнула племянницу по носу.

Та очнулась и выдохнула с восхищением:

– Да вы настоящая бунтарка, тетя!

Обшивающие туфельки мастерицы работали, низко склонив головы и неотрывно сверяясь с узором, но видно было, что разговор хозяйки интересен и им. Пару раз они украдкой бросали взгляды на Анелию. Одна даже хотела о чем-то спросить, но заробела и не решилась.

* * *

В октябре Софии исполнилось шестнадцать. Справлять день рождения она наотрез отказалась, да и Анелия не настаивала, видя ее душевное состояние: девушка до боли скучала по дому и никак не могла оправиться после гибели своего возлюбленного. От Геворга все еще не было известий, и это усугубляло ее переживания – София упрямо продолжала винить во всем случившемся только себя и на любые попытки убедить ее в обратном угрюмо отмалчивалась, замыкаясь в себе еще больше. Анастас приезжал еще раз, в начале осени, побыл несколько дней и уехал, объяснив свой скорый отъезд тем, что не может надолго отлучаться – с бегством старшего сына вся ответственность за фабрику и лесопилки легла исключительно на его плечи. Азнив отмучилась в августе – Бог сжалился над ней и забрал раньше, чем прогнозировали врачи. О ее смерти Анастас умолчал, чтобы не усугублять страданий Софии. Привез милые гостинцы от нянечки и Гуле и вещи, о которых просила дочь. Обещал, что приедет к Рождеству с младшими сыновьями, у них как раз будут каникулы.

– Съезжу за ними в Тифлис, и приедем сюда, проведем праздники вместе.

София прогуляла школу, чтобы проводить отца с Южного вокзала – хотела побыть с ним как можно дольше. Посидела рядом в купе, положив голову ему на плечо, и вышла только после свистка начальника перрона. Проводник – затянутый в синий мундир веснушчатый мужчина в рыжих пышных усах – помог ей спуститься из вагона, почтительно поддержав под локоть, и, высунувшись в дверь, сделал круговое движение рукой, подавая знак дежурному по станции. Над перроном разнесся гудок паровоза – низкий, вибрирующий, – и поезд, дернувшись, медленно двинулся в путь. София стояла среди провожающих и, не в силах заставить себя улыбнуться, смотрела на отца так, будто хотела вобрать в память каждую черточку его красивого лица. Когда поезд скрылся из виду, она расплакалась, сердясь на себя за то, что не смогла сдержать эмоций на людях. Стоящая на перроне безутешно рыдающая, хорошо одетая девушка сразу же привлекла внимание носильщиков. Заговаривать с ней они побоялись, однако сразу же доложили железнодорожному приставу, мерно обходившему пути. Тот, вежливо представившись, осведомился, нужна ли Софии помощь. Получив утвердительный ответ, сопроводил ее в зал ожидания первого класса, чтобы она имела возможность привести себя в порядок в дамской комнате. Швейцар, дежуривший у входа, покосился на него, но билетов спрашивать не стал и боязливо отступил на полшага назад, пропуская их.

Прохладная, сладко пахнущая восточными благовониями дамская комната представляла собой полутемное помещение, обставленное обитыми зеленым бархатом диванами, туалетными столиками и зеркалами в позолоченных рамах. Пол покрывал потертый, но приличного вида ковер, стены украшали натюрморты. Вокзальная служанка помогла Софии умыться, полив ей из кувшина, подала полотенце. В комнате никого, кроме двух дам, приводивших себя в порядок за туалетными столиками, не было. На улице Софию поджидал нанятый отцом фаэтон, но она решила дать себе пару минут и опустилась на диван. Дамы что-то оживленно обсуждали, поправляя макияж. Одна из них – затянутая в стильное дорогое платье брюнетка – поймала в зеркале отражение Софии и приподняла бровь, но промолчала. Вторая же, плотного сложения женщина в тонкой дорожной накидке, прервала разговор лишь затем, чтобы полюбопытствовать, куда барышня направляется. Никакого желания вступать в разговор у Софии не было, потому, пожелав дамам доброго пути, она поспешила к выходу, но, окликнутая брюнеткой, остановилась. Голос женщины был тихим и почти безжизненным, и Софии пришлось подойти ближе, чтобы разобрать ее слова. У нее было невероятно красивое, но пугающе бледное, почти восковое лицо.

– Я бы на вашем месте не ходила на вокзал одна. Здесь небезопасно.

София уверила ее, что у входа на вокзал ее поджидает фаэтон.

– Сейчас же направляйтесь к экипажу и ни с кем не заговаривайте, – закуривая папиросу, велела дама постарше и раздраженно замахала рукой, разгоняя дым длинным, инкрустированным эмалью мундштуком.

К удивлению Софии, железнодорожный пристав дожидался ее за дверью. Учтиво попрощавшись, он протянул ей визитку:

– Сохраните на случай, если понадобится помощь.

София пробежала глазами карточку: Антон Петрович Полисадов, Бакинское отделение Закавказской железной дороги, ул. Николаевская, дом 5, – и сунула ее в ридикюль, вознамерившись выкинуть при первой же возможности.

Она забыла о приставе сразу же, как только извозчик, цокнув языком, тронулся в путь. Но лицо брюнетки – пронзительно-печальное, наполненное той изумительной красотой, которая свойственна женщинам аристократических кровей, – надолго осталось в ее памяти. Почему она была так мертвенно-бледна? Куда, будучи явно нездоровой, направлялась? Кем ей приходилась дама в дорожной накидке? И от чего они пытались предостеречь Софию?

* * *

О гибели Геворга семье сообщили из уездного полицейского управления. Раздавленному горем Анастасу рассказали, что сын был убит гачагами, которые, скорее всего, взяли его в плен, когда он пытался скрыться в лесах. Облава, устроенная полицейскими на логово бандитов, обернулась полным провалом: почти вся банда сумела скрыться, прихватив награбленное и зарезав пленных, которые содержались в специальной яме.

Тело Геворга было истощено почти до костей, в мертвых волосах шевелились вши, судя по ранам и ожогам, его пытали.

– Пытать-то зачем? – сквозь чудовищную боль в сердце спросил Анастас.

Сопровождавший его на опознание следователь отвел глаза:

– Возможно, хотели разузнать о родственниках, чтобы потребовать выкуп. Обычно гачаги не берут пленных, если только тех, за которых потом можно получить деньги. Ваш сын, видимо, так и не открыл им ваше имя.

Дело о розыске Геворга закрыли. Телеграмму о его смерти отправили в Баку уже после похорон. На том настоял Анастас, опасавшийся, что София сорвется и приедет, чтобы успеть хотя бы к поминкам. Этого ни в коем разе нельзя было допускать из-за небезопасной ситуации на Закавказской железной дороге. На фронт после Огнотской операции[48] перебрасывались новые силы и техника, и местное мусульманское население, недовольное успехами царской армии на русско-турецком фланге, устраивало облавы на эшелоны и повреждало железнодорожные пути, чтобы помешать передвижению войск. Из-за этого случались задержки составов, а станции, где гражданским пассажирам приходилось ждать отправки по нескольку дней, были чудовищно перегружены. Допустить, чтобы София ехала в столь опасное время домой, Анастас не мог. Потому он предупредил своего помощника, чтобы тот указал в телеграмме адрес юридической конторы Мечитовых. Если бы о гибели Геворга первым узнал Арам Константинович, он бы нашел верное время и нужные слова, чтобы преподнести Софии весть о новом тяжком горе, постигшем ее семью. Но телеграмма по ошибке была отправлена на домашний адрес Мечитовых, и о ее содержании София узнала сразу же – по крику, который не смогла сдержать прочитавшая ее первой Анелия. Пробежав глазами скупые строчки, София сползла на пол. Кузины подхватили ее под руки, отвели в комнату и уложили в постель. Она терпеливо вынесла все ухаживания, дала себя напоить ромашковым чаем и микстурой, которую Анелия принимала от бессонницы, и, извинившись, попросила, чтобы ее оставили одну. Дождавшись, когда дом затихнет, она бесшумно оделась и спустилась в гостиную, где и провела ночь, свернувшись калачиком в кресле и уставившись сухими глазами в угол, вздрагивая от боя напольных часов. Едва в окнах забрезжил рассвет, София выскользнула за порог. Ей хотелось лишь одного – уйти от невыносимого горя как можно дальше, так далеко, чтобы оно не дотянулось до нее своими щупальцами. Она шла по холодному, обдуваемому осенним ветром, не успевшему стать милым ее сердцу городу, пытаясь поймать себя хоть на какой-то мысли – и не могла. В душе стояла гулкая тишина, безымянная и безликая, не причиняющая страданий – София даже подивилась, что не чувствует боли: тело, вопреки ожиданиям, казалось легким и исполненным необъяснимой силы, ей даже почудилось, что она не ступает по мокрым, облепленным палой осенней листвой тротуарам, а парит над ними, словно во сне. В той легкости, в ощущении безмятежного полета и заключалась самая мучительная мука, но София была не в состоянии ее ощутить. Она существовала в наступающем сразу после болевого шока звонком измерении, куда не проникают чувства. Она шла по городу, не разбирая дороги, и в этом движении, в смене декораций, в мелькании дворов и построек, которых она не замечала, сосредоточился весь смысл ее существования. Уйти. Уйти как можно дальше.

Она очнулась, лишь когда резко запахло гарью, загаженными узкими улочками и беспросветной нищетой Черного города. Закружилась голова – со вчерашнего дня она не ела. Прислонившись к закопченной стене полуразрушенной хибары, она попыталась переждать дурноту. Сквозь пролом в стене можно было разглядеть жалкий, но чисто прибранный двор, пару медных казанов, выставленных на просушку под частоколом, чахлое деревце сливы, которое, невзирая на отравленную нефтью землю, продолжало упрямо расти вкривь, цепляясь своими куцыми ветвями за жизнь. Отдышавшись, София уже собиралась уходить, но, повернув голову, увидела другое, скрытое от людского глаза, действо. В углу дворика, за наспех смастеренной из старого покрывала ширмой три темнолицые, обмотанные в кялагаи женщины мыли лежащее на топчане тело старухи. Нужно было сразу же отойти, но София не смогла себя заставить – казалось, ноги приросли к земле, а глаза – к сцене ритуального омовения. Боясь шелохнуться, она наблюдала, как женщины, шепча молитвы, бережно выпрямляют конечности мертвой старухи, как, обернув руки лоскутами, избавляют ее иссохшее тело от нечистот и моют его в трех водах, накрыв от шеи до пят ветхой тканью и поливая воду от головы к ногам, очищая последовательно правую и левую стороны. Покончив с мытьем, они тщательно вытерли тело и замотали его в несколько кусков савана. В последний, самый большой, отрез ткани они завернули его полностью, завязав у головы, на поясе и у ног. София отмерла лишь тогда, когда услышала где-то совсем рядом шаркающие шаги. Оторвавшись от стены, она заторопилась прочь. Какая-то женщина окликнула ее, она разобрала лишь слово «ханум», но оборачиваться не стала, только махнула рукой – не нужно беспокоиться, я ухожу. Мимо, догоняя тяжелый тряпичный мяч, пролетела стайка измазанных сажей оборвышей, у самого младшего на щиколотке моталась засаленная веревочка с синим камушком от сглаза, ровно таким, какой на прощание повязала ей на запястье Севяр. Плотина, сдерживавшая боль, рухнула, окатив Софию водами вселенской муки. Она вскрикнула, и прикрыла лицо руками, и на обратной стороне своих ладоней, будто на черно-белом экране, с поразительной отчетливостью увидела легкие морщинистые руки Севяр, которыми та бережно затягивает в узелок нить с талисманом, предварительно попросив подсунуть под нее палец, чтобы не стягивать слишком туго. Она увидела строгое лицо Мариам, протягивающей тарелку с деревенским бутербродом. Она увидела, как через зал салона бежит к ней Анелия – такая похожая на маму, такая живая, такая любимая. Домой, ясно осознала София, нужно немедленно возвращаться домой. К отцу, к братьям, к нянечке и Гуле, к могилам Давида и Геворга – она жалобно заскулила, представляя, как неласково хоронили брата – за церковной оградой, как настоящего убийцу.

Денег с собой не было, но она помнила о железнодорожном приставе. Она найдет его на вокзале и попросит помочь с обратным билетом. Ему, как чиновнику, наверное, несложно будет это организовать. Папа потом найдет способ его отблагодарить. Правильнее было бы заехать к Мечитовым, чтобы предупредить о своем решении, но София побоялась, что они не позволят ей уехать. Она отправит им весточку с посыльным. Она бежала сквозь утреннюю толпу, бесцеремонно расталкивая ее локтями. Вдали маячил купол Южного вокзала, и она летела к нему, будто к спасительному рубежу.

Над восточным, пахнущим соленым морем, промозглым северным ветром и горящими нефтяными вышками городом, неспешно отряхивая подолы суконной чухи[49], поднимался рассвет. Облокотившись на шпиль мозаичного минарета, он окинул хозяйским взглядом свои владенья и, раздраженно махнув на стаю крикливых чаек, пошел каменной поступью к горизонту – выпускать солнце. София летела сквозь город, не ощущая его присутствия. Она уже была в тысячах от него верст, там, где шелковые леса подпирали макушками прохладное небо, а сдержанный перезвон колоколов растворялся на языке янтарной медовой каплей. Она следовала единственному голосу, который умела различать, – голосу своего сердца. София возвращалась домой.