Когда соврал Мельников? Когда он сказал, что все злодеи сейчас сидят тише воды? Когда он пообещал, что лично поймает «того гада»? И есть ли у него список из двадцати подозреваемых?

— Не напрягайся, — усмехнулась Наташа, заметив мои мучения. — Ответ простой: он врал всегда, когда переставал вещать прописные истины.

— Но зачем? — удивился я ее ответом. — Там же были все свои.

— Для него нет такого понятия, как «все свои». Он делит человечество на подозреваемых и свидетелей и потом сам решает, кто из них кто. Я, кстати, получила большое удовольствие, когда он предложил мне у него работать. Расписался, клещ, что отхватил ушат холодной воды на голову — не смог найти Зою.

Наташа явно выглядела очень довольной.

— А что ты решила, пойдешь к нему в Комитет?

Она рассмеялась.

— Я скорее пойду мыть вокзальные туалеты, чем к нему. Начальник обязан знать больше, чем подчиненные. Именно знать, а не намекать на какие-то потаенные знания, недоступные простым смертным.

— Но ты же говорила, что он неплохой профессионал.

— Я и сейчас это скажу. Уверена, что на юридическом он был круглым отличником и хорошо выучил все правила. Например, в начале следствия подозревать всех, несмотря на их должности и алиби. И если на месте преступления найдется что-то подозрительное, то это надо отправлять в лабораторию, чтобы найти отпечатки или следы ДНК. И еще его научили пользоваться логикой.

— Ей не надо пользоваться?

— Логика хороша, когда у тебя полный ящик фактов и улик. А если у тебя и того, и другого кот наплакал, то логика не работает — тут нужна интуиция. А он даже допросы не умеет проводить. По-настоящему.

— Это как?

— Когда он мытарил меня в первый раз, то брызгал слюной, возмущаясь, что я веду самостоятельное расследование. И это вместо того, чтобы расспросить, как я провела субботу. С утра до вечера, час за часом. Ведь он тогда меня подозревал во всех смертных грехах.

Я промолчал, переваривая услышанное. Согласился ли я с Наташей? Пожалуй, да. Моя неприязнь к Мельникову стала еще больше.

— И какие ты сделала выводы?

— Очень простые. Нам надо держаться от него подальше. Ни хрена у него за два дня не получится, но нервы нам он попортить успеет. А ты хотел узнать, что мне рассказала Зоя?

Конечно хотел. Я повернулся к ней, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Зоя — умница, — начала Наташа. — Если оставить в стороне разговоры о самочувствии и дальнейших планах, то главным был разговор о прослушке в ее лаборатории. Я понимала, зачем камера в кабинете Шефа и зачем прослушки на дверях квартир и в моей машине. Но почему в лаборатории? Оказалось, что Зоя много думала об этом. Вот попробуй догадаться зачем?

Я попробовал. Узнать больше о протоколах лечения? Но Зоя все делала молча, так ничего не узнаешь. Какие-то странные визитеры, которые интересовали злоумышленников? Нет, в Зоину лабораторию входили только пациенты, Вахтанг и Пал Палыч. И разговоры там были сугубо деловыми, я сам слышал: подключай, прижми крепче, надень маску, пульс и давление в норме. Еще треп Вахтанга, но это уж точно вне интересов прослушивающих.

— Не придумал? — спросила Наташа. — А оказалось все просто. Когда идут клинические испытания, то у любого врача есть соблазн показать результаты лучше, чем они есть на самом деле. Ну и записать в журнал не совсем то, что в реальности. А как узнать истинное положение вещей? Из разговоров особо приближенных, тех, кто заинтересован в результатах. Это намеки, вздохи разочарования, ругань и прочее. Вот за этим и охотились. Камера в кабинете Шефа и прослушка у Зои — прекрасные возможности узнать правду, оценить реальную стоимость методики, возможные риски и тому подобное. Зоя — девушка честная. В журнале с протоколом лечения написана правда и только правда. А наши злодеи хотели в этом убедиться.

— То есть ты сделала вывод, что наши враги умнее, чем мы думали раньше?

— Совершенно верно! Это не просто разбойники, которые хотели выкрасть документы и шифры. Это очень квалифицированные и умные разбойники. У нас очень серьезный враг. И он очень заинтересован, чтобы наше расследование зашло в тупик. У меня появилось нехорошее чувство, что не тебя надо охранять, а меня. И, не поверишь, — даже Мельникова. Слишком резво мы взялись за дело.

Да… такая простая истина мне не приходила в голову. Сказать мне было нечего. За окном промелькнули монумент «Рабочему и Колхознице», взмывающая в небо ракета с титановым хвостом, солидные дома, наш Банный переулок…

— Закину тебя домой, надеюсь, что Цепа уже пришел в себя, — сказала Наташа, сворачивая на Садовое кольцо. — Хочу проехать мимо Парка, вспомнить, как мы там сегодня тебя «охраняли».

— Какой длинный сегодня день, — сказала она, останавливаясь у арки моего дома.

Я позвонил. В глазке что-то мигнуло и хриплый голос спросил: «Кто там?»

— Свои, это я, Алекс, — я не понял, почему Цепа не открыл дверь, хотя увидел меня в глазок.

— Какой еще Алекс, — раздалось из-за двери. — Кого ты ожидаешь увидеть в квартире?

Наташа стояла рядом и хихикала. Я глубоко вздохнул, чтобы не выругаться и, стараясь оставаться в рамках приличия в присутствии женщины, вежливо сказал, что кроме идиота Цепы у меня никого не должно быть.

Загремел засов, дверь открылась. Наташа вышла из-за моей спины и похлопала Цепу по груди.

— Отлично, боец. Очень правильный контрольный вопрос. Только так и надо разговаривать с незнакомцами.

— Заходите, — Цепа сделал шаг в сторону.

Наташа помотала головой.

— Нет, дорогие мои мужчины. Я домой, а то ребенок забудет, как выглядит его мама.

Она направилась к лифту, а мы с Цепой зашли в квартиру.

— Чай будешь? — спросил он, задвигая засов.

Мы прошли на кухню, где на прилавке шумел чайник, на столе стояла банка брусничного варенья.

— И где вас черти носили? — поинтересовался Цепа, разливая чай. — Я уже звонить хотел, думал, что вас спасать надо.

Я рассказал о нашем визите к Шефу и о разговоре в машине.

— Наталья права, — кивнул Цепа, размешивая сахар и от души гремя ложкой по стенкам кружки. — Теперь мы везде втроем будем ходить. Я и тебя, и Наталью буду защищать.

Мне эта идея не понравилась. Так у нас будет только детективное расследование без малейшей примеси романтики.

Цепа шумно отхлебнул из кружки, поморщился.

— Горячий, зараза. А я тут сидел и думал. Обманул я вас, чушь сморозил. Я в самом деле никого не увидел, когда в субботу вышел из института. А опытный топтун никогда бы не стал ждать в нашем переулке или в Банном. Там же никого нет на улице, любой человек будет светиться, как ночной фонарь в чистом поле. Я бы ждал в сквере на проспекте Мира. Ты все равно бы мимо прошел. Да и народу там куча, легко спрятаться за спинами.

Я остановил его.

— Если бы меня вели до платформы МЦК, то у топтуна было бы не больше пяти минут, чтобы сообщить злодею с ланцетом, что я сижу на скамейке, жду поезда и ему надо торопиться, так как поезд прибудет с минуты на минуту.

Цепа подумал, потом возразил:

— Не-е-е, тут другой вариант. Этого топтуна научили работать с ланцетом, вот он и всадил тебе. Только учеником он оказался хреновым, мне Михалыч сказал, что мало у тебя кровушки взяли. Как тебе такая мысль?

Цепа был в чем-то прав, но не совсем.

— Мне сказали, что удар ланцетом был профессиональным, я, наверное, дернулся в последний момент. И вообще, работать с ланцетом и даже со шприцом — за день этому не научишься. Попробуй, например, взять кровь из вены. Ты пациента с такими синяками оставишь, что он неделю только в рубашках с длинными рукавами сможет на людях появляться.

Цепа покивал.

— Да, наверное. Это я так, подумал немного. Без крота хорошей картинки не получается.

Он помолчал, потом громко вздохнул.

— Получается, что мы ничего не понимаем. Ладно, пей чай, а я спать пойду. Может завтра Наталья придумает что-нибудь путное. Или жизнь так повернется, что нам мало не покажется.