Каз

Я облажался. Это было бесспорно.

Такт, деликатность… это было не по моей части. У меня всегда была скверная привычка говорить, не подумав. Словно, когда меня переполняла злость, у моего рта не оставалось никаких моральных фильтров. И вот, я делал то, что умел лучше всего: причинял боль людям вокруг меня. Людям, которые имеют значение. Да, это был факт, я был полным дерьмом в плане отношений.

Но когда Эра поспешно покинула комнату, я понял свою ошибку. Снова я сделал ей больно. Потому что, по правде говоря, это была единственная чертова вещь, на которую я был способен: разрушать. И это меня бесило.

Поэтому, несмотря на десятки пар глаз, уставившихся на меня, я тоже поднялся и побежал за ней. Мои мысли путались, голова горела, а мышцы напрягались, пока я перепрыгивал через ступеньки. Я был зол. Даже бешен от злости. И, несмотря на желание ударить каждого, кого я встречал в коридорах, я сдерживался. Я злился на себя. И теперь мне нужно было исправить свои ошибки, пока не стало слишком поздно.

За долю секунды я достиг закрытой двери ее комнаты. Даже не удосужившись постучать, я резко толкнул ее и ворвался в комнату, которая все еще была светлой, несмотря на заходящее солнце за окном.

— Что ты здесь забыл?! — почти сразу воскликнула маленькая брюнетка. — Пришел почитать мне чертову книжку и зажечь ночник?!

Одно было ясно, я был не единственным, кто бесился в этой комнате.

Я хлопнул дверью за спиной, прежде чем двинуться в ее сторону. Она стояла у шкафа, видимо, собираясь переодеться. Мои глаза впились в ее глаза, которые, казалось, были готовы уничтожить меня в любой момент. Она была зла. Очень зла. И вот, впервые в жизни, я растерялся. Что я должен был сказать? Что я мог сделать? Простит ли она меня на этот раз? А если нет?

— Послушай, я…

— Нет! — резко прервала она меня. — Я уже достаточно наслушалась, Каз. А теперь убирайся из моей комнаты!

— Я остаюсь здесь. Хочешь ты этого или нет, — резко возразил я.

— Отлично! Если ты так хочешь…

И тут, не дав мне времени среагировать, Эрато повернулась к своему шкафу, и я почувствовал, как все мое тело напряглось, когда она сняла свою блузку через голову. Она раздевалась. Она раздевалась, черт возьми! И теперь она открывала мне захватывающий вид на свою обнаженную спину, подчеркнутую лишь красным кружевом ее бюстгальтера…

Когда одна из ее рук потянулась, чтобы расстегнуть лифчик, в моей голове зазвучала пронзительная сигнализация. Я шагнул вперед и схватил ее за запястье, чтобы помешать ей продолжить, ее хрупкая кожа под моими пальцами покрылась мурашками.

— Прекрати, Эрато.

Почти сразу вырвав руку из моей хватки, она резко обернулась, ее карие глаза сверкнули, испепеляя меня. Ее лицо покраснело от гнева. Я сглотнул, стараясь игнорировать ее едва прикрытую грудь, возвышающуюся в нескольких сантиметрах от меня.

— Что? Я, может, тебя отвлекаю? — с горечью выплюнула она. — Но, на случай, если ты пропустил: нянька не должен пялиться на девчонку, за которой присматривает!

Моя челюсть сжалась так сильно, что я боялся, что мои коренные зубы треснут.

— Ты прекрасно знаешь, что я не это имел в виду, черт возьми!

— Нет, напротив, Каз, ты сказал именно то, что думал: я всего лишь чертова девчонка, за которой тебя заставили присматривать!

В ее взгляде горел упорный огонь, доказывающий ее ненависть и, казалось, желающий поглотить меня вместе с ней. Тем не менее, со временем я научился расшифровывать эту девушку. И за ее чертами, искаженными яростью, я уловил глубокую трещину, которую ей нанесли мои слова. Я ранил ее, унизил, и она собиралась заставить меня заплатить.

— Убирайся, — прокричала она сквозь стиснутые зубы.

К сожалению для нее, я не собирался уходить. Я облажался, и должен был исправить свои ошибки, чего бы это ни стоило. Поэтому в ответ я скрестил руки на груди, молча вызывая ее сдвинуть меня с места. Поняв, что я не собираюсь подчиняться, маленькая брюнетка подняла бровь, затем еще выше задрала подбородок и, не разрывая зрительного контакта, резко сняла бюстгальтер.

Черт побери.

Теперь я был уверен, что не гнев воспламенял мое тело.

— Ты играешь в опасную игру, Эрато…

И она уронила юбку к своим ногам.

— Я не играю, Каз, — возразила она. — По крайней мере, больше не играю. А теперь выйди из моей комнаты.

Она отвернулась к шкафу и схватила довольно свободную серую футболку, которую надела, слава Богу, прикрыв большую часть своего обнаженного тела, прежде чем снова повернуться ко мне, скрестив руки на груди. Я ненавидел ее манеру бросать мне вызов. Я ненавидел то, как она держалась со мной. И больше всего, я ненавидел то, что она пробуждала во мне. Да, эту девчонку я ненавидел. Ненавидел до смерти.

Когда она быстро прошла мимо меня, задев мое плечо, направляясь в ванную, я резко схватил ее за руку, чтобы остановить. Она не могла убежать от меня. Не сейчас. Не раньше, чем…

Хлоп.

Моя голова дернулась в сторону, и я почувствовал жгучее покалывание на щеке. Эрато Карлтон только что дала мне пощечину. Сильно. И самое худшее в этом то, что я заслужил и вторую.

— Убирайся, Каз! Убирайся из моей комнаты! Ты слышишь, я не хочу тебя больше видеть?! — крикнула она, высвобождая свою руку из моей хватки.

На этот раз она не могла этого скрыть. Я слышал, как боль ломает ее голос. И когда я осмелился посмотреть в ее глаза, блестящие от слез, я увидел там только мрачный результат моей глупости. Я снова сделал ей больно. И, черт возьми, я понял, как сильно я ненавижу видеть ее слезы. Потому что мне было больно. Невыносимо больно в груди.

— Знаешь что? — воскликнула она, ее циничная улыбка маскировала ее боль. — Я ошиблась. Ты был прав! Твоему отцу было бы стыдно видеть, каким жалким и чудовищным человеком ты стал, Каз.

Больно.

Я бы предпочел вторую пощечину. Но, как говорится, око за око, зуб за зуб.

— Уходи, — сказала она тише, резко надавливая руками на мою грудь. — Уходи! Уходи!

Ее ладони, бьющие по моему животу, заставили меня отступить к двери. Не в силах произнести ни слова, я позволил ей это, не сопротивляясь, слыша, как она изо всех сил старается скрыть свои слезы, шмыгая носом, отказываясь встретиться со мной взглядом. И когда она выставила меня за дверь, яростно захлопнув ее перед моим носом, мне показалось, что я получил еще одну пощечину прямо в лицо.

Я действительно облажался.

Опершись на балюстраду большой террасы, я молча наблюдал за дорогой в обрамлении пальм, пересекающей высоты Лос-Анджелеса, и выкуривал очередную сигарету. И никотин, отравляющий мои легкие, казался единственным, что могло успокоить мои расшатанные нервы.

Внезапно я обнаружил незнакомое присутствие позади себя, что заставило меня обернуться.

— Маркус…

— Добрый вечер, Каз. Прекрасный вечер, не так ли? — бросил мне мой босс, подходя ко мне.

Я пожал плечами, выпуская облако дыма.

— Бывало и лучше…

Глава «Кровавых Жнецов» прислонился к балюстраде рядом со мной, устремив взгляд на ночной пейзаж. Краем глаза я начал изучать его профиль, ища, сам того не осознавая, хоть какое-то сходство с его дочерью, будь то в носу или подбородке, но не нашел ни одного. Однако, когда он впился своими голубыми глазами в мои, мне на мгновение показалось, что я вижу ее глаза. Несмотря на разительную разницу в цвете, у них было одно и то же выражение. Пронзительное и решительное.

— Что тебя так беспокоит, Каз? — спросил он.

Ваша дочь, босс. Ваша великолепная и надоедливая дочь.

— Ничего, — холодно ответил я.

— Знаешь, я, может быть, старею, но я еще не ослеп, сынок! На кого ты так злишься?

— На себя.

Он усмехнулся, прежде чем поднять взгляд на небо над холмами.

— Мы все совершаем ошибки, Каз, — начал он. — Иногда даже очень, очень много ошибок… Но не будь слишком суров к себе.

А если бы я ответил ему, что «ошибка» заключается в том, что я начинаю зависеть от его дочери больше, чем от своих чертовых сигарет, назвал бы он меня все еще сынок?

Да, Эрато Карлтон преследовала меня. Хуже того, она очаровывала меня. Я хотел знать о ней все. Изучить до мельчайших подробностей каждый сантиметр ее кожи. Знать ее любимую музыку, количество родинок на ее теле, в каком возрасте она научилась кататься на велосипеде.

Знать название ее духов, сколько минут ей требуется, чтобы уснуть, что заставляет ее мечтать и что ее ужасает. Я хотел знать ее любимый цвет, сколько детей она хотела бы и как бы их назвала. Знать каждый ее шрам и историю, которая за ним стоит. Я хотел уметь читать эту девушку наизусть, как чертов стих, который учишь однажды и никогда не забываешь.

— Прежде чем хотеть, чтобы тебя простили, нужно сначала научиться прощать самого себя, Каз, — продолжил Маркус отдаленным голосом.

Я поднес свой тлеющий окурок к губам, затянулся, пока мой босс смотрел на меня с благосклонностью, от которой меня тошнило. Я тогда задумался, как ему удалось добиться того, чтобы Эрато так сильно его ненавидела. Тем не менее, он выглядел довольно неплохо в жанре «отец». Если, конечно, не брать в расчет тот факт, что он стоит во главе могущественного наркокартеля…

Мой отец тоже пытался быть на высоте. Он без устали боролся, пытаясь заполнить зияющую дыру, которая давила на грудь мне и моему брату, тратя на это свое время, деньги и даже здоровье. Столько усилий ради того, чтобы его сын-придурок в итоге оказался вовлеченным в мир банд, где он фатально рано или поздно будет убит пулей прямо в лоб, вернувшись домой вперед ногами. И слова Эры снова осадили меня, как чертов удар кинжалом в грудь. Стыд. Ему действительно было бы стыдно за того монстра, каким я стал. Она сказала чистую правду, какой бы суровой и удручающей она ни была.

— Я долго думал, что делаю добро вокруг себя, в то время как причинял страдания тем, кого тщетно пытался пощадить, — внезапно продолжил Маркус. — И, к сожалению, я осознал это слишком поздно, слишком поздно, чтобы надеяться когда-нибудь искупить свою вину…

Он повернулся ко мне с видом, слишком серьезным на мой вкус, впиваясь своим ледяным взглядом в мой, и добавил:

— Я потерял свою дочь, Каз. Не совершай ту же ошибку, что и я, веря, что защищаешь ее. Это бесполезно.

Я оставался неподвижным, сбитый с толку его признаниями, пока Маркус снова не уставился на горизонт. Речь моего босса, похожая на речь старого мудреца, неожиданно нашла во мне отклик, и мне совсем не нравилась точность, с которой он, казалось, разгадал мои мысли, а также эти своего рода намеки… Мог ли он понять? Мог ли он догадаться, что я теперь был готов умереть десять раз за его дочь, если понадобится, и что это уже не имело ничего общего с моей ролью телохранителя?

— Знаешь, я всегда это знал, — бросил он мне после долгого молчания.

Я наблюдал за ним, вопросительно подняв бровь. Я уже не был уверен, что понимаю его. Он проигнорировал мой вопрошающий взгляд, продолжая с умиротворенным видом любоваться калифорнийским пейзажем, где в ночном небе медленно открывалась луна. Затем он повернулся ко мне и, наконец, ответил на мои безмолвные вопросы:

— Я всегда знал, что она станет твоей слабостью.