Когда-то Соло звали Кирстен Дайе, и она любила галльского лейтенанта. Между молодыми людьми вспыхнула безудержная страсть с первого взгляда. Они встретились случайно на каком-то унылом танцевальном вечере, куда оба пришли по настоянию друзей. Ушли они оттуда, держась за руки, и с этого момента если и расставались, то только по необходимости и на самое короткое время, какое только возможно. В первую же ночь они отдали себя друг другу до конца, полностью и безоглядно — и впоследствии повторяли этот опыт при любой возможности. Они шокировали окружающих своим бесстыдством, прикасаясь друг к другу везде: на улице, в метро, в гостях — словно физическое существование по отдельности сделалось для них пустым и мучительным. Если один начинал фразу, второй всегда мог с легкостью ее закончить — их чувства и устремления переплелись между собой так же нерасторжимо, как и тела. Денег у них не было, но дешевое молодое вино и хлеб с хрустящей корочкой, которые они ели, сидя на скамейке в парке или забравшись на крышу одного из старых домов, наполняли их безудержной энергией и навевали ту самую романтику, которую другие пары тщетно пытаются уловить в изысканных ресторанах и на дорогих курортах. А для Кирстен и ее лейтенанта старый матрас на полу съемной мансарды и запах здорового пота друг друга создавали то самое сказочное королевство, билет в которое человек может получить лишь раз в жизни.

А потом лейтенанта отправили в Алжир, и три месяца спустя он пропал без вести.

Вскоре после этого Кирстен получила наследство от двоюродного деда, успешного биржевого маклера. Мать отвела ее к нотариусу за руку, потому что убитая горем девушка не испытывала ни малейшего интереса к деньгам и возможностям, которые они открывают. А потом ей пришло по Сети сообщение от анонимного пользователя. Там говорилось, что ее возлюбленный находится в плену, и, чтобы выкупить его, ей всего лишь нужно прилететь в Касабланку и привезти деньги. Она не сомневалась ни минуты, без колебаний взяла в банке наличные, которые едва уместились в ее школьную спортивную сумку, села в самолет, а после — в машину, которая прибыла ее встречать.

Надо ли говорить, что было потом? На Кирстен надели ошейник и после долгих мытарств и переездов продали в полевой бордель для солдат одной из множества армий, сражающихся в одной из множества африканских гражданских войн. Эти мужчины повидали куда больше вспоротых животов, чем открытых книг, и женщины, которые становились их единственным шансом выместить на ком-то все, что сделала с ними жизнь, редко протягивали дольше нескольких месяцев. А Кирстен провела в борделе полтора года — и выжила. Мысли о том, что однажды она разыщет и спасет своего лейтенанта, делали ее способной на все. Потому что нет ничего сильнее женщины, которая любит.

Что бы с ней ни делали, она отказывалась почувствовать себя жертвой — и однажды это сработало. В бордель ворвались боевики другой армии, согнали во двор отдыхающих солдат — а на забитых шлюх не обратили никакого внимания. И напрасно: Кирстен выхватила у одного из нападающих автомат и, укрывшись за колонной, перестреляла половину отряда. Остальных перебили подошедшие на шум союзники. Это могло и никак не изменить судьбу рабыни, однако владельцу бизнеса как раз требовался помощник, и Кирстен стала заниматься организацией хозяйственной жизни заведения. Теперь она отвечала за бесперебойную поставку расходных материалов — дешевого алкоголя, еды и свежих девиц. Она была толковой, целеустремленной и решительной, потому достаточно быстро сделала карьеру в работорговом бизнесе. А когда была создана база Мачоси, Кирстен, скрыв лицо маской и приняв прозвище Соло, сделалась одной из тех, кто организовывал поставку товара уже туда.

Когда Кирстен отыскала своего лейтенанта, он успел уже дослужиться до майора, был женат на дочери полкового врача и завел с ней двоих детей: капризного полноватого мальчика и вертлявую беспокойную девочку. Из плена его тогда довольно быстро выкупили переговорщики от галльского правительства. Он уверял, что искал свою возлюбленную Кирстен несколько лет, однако она задала пару вопросов и поняла, что это неправда. Впрочем, после всего, что она успела к тому моменту повидать, это ни капельки ее не удивило.

Так у Кирстен не осталось ничего, кроме работоргового бизнеса, который давал возможность жить, как хочется, оставаясь самой себе хозяйкой. Она знала, что заставляет других людей страдать, но в ее картине мира страдания стали нормальной и естественной частью жизни. Тем более что она не отказывала товару в шансе однажды стать купцом. До меня у нее было две помощницы: одна словила пулю в разборке с конкурентами, а другая попыталась подстрелить саму Соло. Это было глупо — как будто в этом деле, как и в любом другом, есть что-то более ценное, чем люди, на которых ты можешь положиться.

Соло рассказала мне это, когда мы пили белое вино возле бассейна. Обе мы вернулись из передряги довольно потрепанными, так что Соло отступила от своих обычных правил и пригласила в дом лекаря. Он был магом, пусть и пустоцветом, так что кости моего запястья уже срослись, хоть и пришлось терпеть дикую боль пару часов. И лицо Соло стало таким же отрешенно красивым, как раньше.

— Как, ты говорила, тебя зовут? — наконец спросила Соло.

От растерянности я едва не выпалила настоящее имя, но быстро вспомнила, что происходит и что надо говорить. Вот поэтому Тургенев настаивал, чтобы имя из легенды было созвучно реальному.

— Хорошо, Гала. И в чем же твоя история? — спросила Соло.

Я набрала полную грудь воздуха. Если честно, до сих пор мне так и не удалось по-настоящему прочувствовать своего персонажа, но сейчас момент обязывал.

— Моя история… да она в том, что у меня нет никакой истории. И, как будто, не могло быть. Ты хотя бы узнала, что такое страсть, а у меня даже шанса на это не было. Нет, кавалеры вроде как появлялись на горизонте, причем разные: румяные самонадеянные молодцы, надежные состоявшиеся мужчины, загнанные в угол проклятыми вопросами интеллигенты. И каждый буквально излучал то полное тоски будущее, которое меня с ним ждало. В девятнадцать лет я видела свою жизнь так, словно прожила ее сотни раз и успела смертельно от нее устать. Томительные бесконечные часы в заводской бухгалтерии. Повторяющиеся из года в год семейные застолья, где заранее известно, кто рухнет мордой в салат раньше, чем подадут горячее, кто примется с выражением читать поздравительные стихи, а кто с кем будет обжиматься под Миха Стасяйлова. Череда детей, подгузники, зубы, сопли, детский сад, школа — и «мама, отвянь, чо бы ты понимала в жизни». Неизбежное отчуждение мужа, который либо рано превратится в пузатого тюфяка с плохими зубами, приросшего к дивану, либо, если вдруг окажется поуспешнее, быстренько ускачет к какой-нибудь молоденькой стерве, оставив мне только одиночество и бесконечные дрязги за алименты. Я видела все это вокруг и словно бы сама прожила каждую из этих жизней множество раз. Кстати, они не особенно друг от друга отличались.

Когда я ехала в Магриб, меня предупреждали, что может случиться что угодно, вплоть до попадания в рабство. Но, знаешь, после девятнадцати лет в этом городе мне уже ничего по-настоящему не было страшно. Я решила: пусть даже будет и хуже — но только не так, как теперь.

— И как, не пожалела ты о своем решении? — с любопытством спросила Соло.

— Разумеется, всю дорогу сюда я только и делала, что о нем жалела! Согласна была на самую убогую должность в заводской бухгалтерии и на самого дрищеватого лопоухого пентюха в мужья! Когда уже поздно было…

— Отчего же ты теперь не вернешься домой?

Я посмотрела на свои руки — правое запястье все еще оставалось распухшим после лечения перелома.

— Потому что… после того, что я сделала, обратной дороги нет. Звучит напыщенно, но это правда. Я не уверена, что это было хорошо — зато это было реально. Я чуть не умерла — и впервые в жизни почувствовала себя живой. И, кажется, это мой шанс кем-то стать. Я не могу отказаться от него и навсегда остаться никем.

Соло немного помолчала, глядя сквозь бокал с белым вином на воду бассейна, искрящуюся под лампами дневного света.

— Ты понимаешь, что хотя ошейника на тебе уже не будет — это не свобода? Ты по-прежнему принадлежишь системе Мачоси. Просто из обычного товара ты становишься активом более высокого уровня.

Хотя в помещении было тепло, меня вдруг пробрала волной озноба. Наверное, кондиционер чересчур раздухарился…

— Да, я понимаю.

— Значит, буду вводить тебя в дело, Гала. На следующей неделе мы выезжаем, чтобы сопроводить очередную партию товара до пересадки на Мачоси. Как только заживет рука, надо будет подобрать тебе оружие из моего арсенала. Можешь пристрелять его на заднем дворе. А кое-что другое тебе лучше примерить прямо сейчас. Ношение этого аксессуара требует определенной привычки.

Соло кивнула на белую коробку в углу возле входа в хаммам, которую я до этого момента не замечала.

Я подошла и подняла крышку. На меня смотрела глухая, на все лицо, черная маска.

* * *

— Кто из вас хочет на свободу? — спросила Соло механическим голосом через встроенный в маску динамик.

Мы стояли на пляже, куда съехались фургоны с малыми партиями товара. Место было не тем же, что в прошлый раз, но различить их я бы не смогла. В гавани уже стояла ржавая посудина, на которой я проделала этот путь в первый раз — тогда еще в другом качестве.

Нестройная шеренга женщин, которых только что выгрузили из фургонов, смотрела на нас и в изумлении. Они были совсем свежим товаром, их взяли в рабство от одной до трех недель назад. Многие пока не успели принять свою ситуацию.

— Так что, всех все устраивает? — я знала, что Соло под маской усмехается, и это каким-то образом проступало сквозь механические интонации. — Все довольны, все счастливы?

В этот раз она твердо решила продемонстрировать убойную силу рабских ошейников, поэтому бежать никому не предлагала, пустила в ход более тонкую провокацию. Но все равно пленницы, еще не осознавшие себя рабынями, ошарашенно молчали, чуя подвох. Я мысленно просила их не поддаваться, не вестись, не реагировать…

Потому что на этот раз вмешиваться в процесс мне нельзя. Я должна продемонстрировать лояльность Мачоси, чтобы однажды все-таки туда попасть. Мое лицо облегала маска — Соло была права, ее ношение требовало некоторой тренировки. При первой примерке мне показалось, что я не смогу в ней дышать, хотя скрытая система воздуховодов отлично работала.

— Ну, раз ни у кого нет возражений… — Соло изобразила, будто собирается повернуться к строю спиной.

— У меня есть возражения! — черноволосая девушка с энергичным лицом решительно шагнула вперед. — Вы кто такие вообще? Кто дал вам право запирать нас в этих вонючих фургонах, возить неизвестно куда? Я гражданка Арагона! У меня семья, работа, связи! Так что немедленно снимите с меня эту железку.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в тыльную сторону ладони — и это сквозь плотные перчатки!

— Как скажешь, — легко согласилась Соло и нажала на кнопку в планшете.

Раздался тихий, почти невесомый щелчок. Девушка дернулась. Ее глаза расширились, рот открылся, но вместо крика оттуда вырвался только булькающий хрип. На шее распахнулась алая полоса, и кровь хлынула ярким фонтаном, оседающим на серые балахоны соседних женщин. Она упала на колени, потом на бок, пытаясь зажать рану ладонями, но пальцы не могли продраться через сталь ошейника. Тело выгнулось, дернулось пару раз и затихло.

Никто не завизжал, не рванул в панике в пески, даже не заплакал в голос. Звучали только тихие всхлипывания, потом кто-то выдохнул:

— Madre de Dios…

Женщина, стоявшая рядом с убитой, медленно подняла руку к лицу, посмотрела на ладонь, испачканную чужой кровью, и рухнула в обморок.

Соло положила планшет во внутренний карман костюма.

— Уберите это, — сказала она стоящим позади охранникам, не оборачиваясь. — Остальных грузите на борт.

Я моргнула за стеклянными линзами защитных очков, прогоняя пелену, и сделала глубокий вдох через скрытый воздуховод.

Женщин загружались в шлюпки молча, без слез и проклятий. Они смотрели только вниз, на серую полосу прибоя, как будто боялись, что ошейник отреагирует на неосторожный взгляд.

Соло повернулась ко мне:

— Будешь прикрывать мне спину.

— Да, — ответила я. Голос дрогнул, но, кажется, речевой аппарат маски успешно это скрыл. — Да. Конечно.

Моя работа пока состояла только в этом. Соло рассказывала, что была пара случаев, когда экипажи кораблей пытались выйти из системы Мачоси и присвоить товар. Потом, конечно, их всегда находили и примерно расправлялись с ними, но убить сопровождающих у них обычно получалось. Не знаю, впрочем, что бы я смогла сделать в такой ситуации. Соло просто поставила на мой талант к выживанию.

Пока товар грузили в трюм, я стояла на борту, глядя в серую воду океана, и убеждала себя, что никак не могла спасти эту девушку. Еще думала об Айше, об Этель, о Долорес — интересно, верит ли она до сих пор в своего эльфа? Не факт, что я успею их вытащить. Тургенев говорил, товар редко держат в Мачоси дольше двух месяцев, а прошло уже почти пять недель. Причем в этот раз я тоже туда не попаду — фуру на саму базу опять поведет кто-то другой. Соло решила пока держать меня при себе, и я не нашла способа убедить ее отправить меня в Мачоси так, чтобы не вызвать подозрений.

Когда мне удастся добраться до цели миссии? Может быть, я вообще никого не спасу…

Пока я делала что могла: очень внимательно слушала все, даже самые невинные бытовые разговоры и запоминала все имена, названия и суммы, которые мелькали в них. Соло тоже кое-что рассказывала про логистику и управление процессом добычи живого товара, так что сведений у меня в итоге скопилось прилично. Правда, едва ли они представляли особую ценность — ведь Тургенев объяснял, что на этом историческом этапе Государство Российское не ставит целью систематическое искоренение работорговли на всем Африканском континенте, а хочет точечно провести показательную операцию по ликвидации Мачоси, чтобы надолго обезопасить подданных Государя. Но как знать, какую политику выберет Государство в будущем… В любом случае сбор информации нужен был уже хотя бы мне самой, потому что во всем остальном я стала просто шестеренкой в механизме работорговли.

В одном из трюмовых отсеков высокие девичьи голоса нестройно, но уверенно запели:

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша,

Туда, где мы тебя свободно пели,

Где было так привольно нам с тобою.

Значит, в этой партии есть мои соотечественницы, и они не теряют присутствия духа! Хотя, в отличие от меня, не знают, что особый опричный отряд уже много месяцев находится в полной готовности, ожидая только координаты базы Мачоси…

Это морское путешествие прошло спокойнее, чем то, в котором я поучаствовала в качестве товара. Погода стояла тихая, море не волновалось. В месте высадки уже поджидала фура, готовая отвезти пленниц в Мачоси. За посадкой в нее наблюдали очень тщательно, и никакого способа незаметно просочиться внутрь я не смогла найти. Пришлось возвращаться в Лисангу вместе с Соло — она заранее наняла человека, который перегнал к точке высадки одну из ее машин.

В Лисанге я вернулась к прежним домашним обязанностям. Теперь я могла свободно выходить в город — Соло велела только не открывать лицо, так что приходилось укутываться в тряпки на фомитский манер.

Лисанга мало походила на тропический рай. Асфальт тут в последний раз клали при гальских колонизаторах, то есть с полвека назад. Мусор всюду — козы жуют картонки, худые собаки дремлют в тени покрышек. Река Мбале пахнет канализацией и тухлой рыбой, но местные пацаны вовсю купаются — и ничего, живые.

На рынке чего только нет! Пластиковые тазы, сандалии из старых шин, уголь для утюга — да, тут в ходу угольные утюги. И угольные же пастилки вместо жвачки — жуешь, а потом плюешь черным. Из уличной еды можно разжиться жареными бананами или кузнечиками.

Транспорт — старые японские микроавтобусы с наклейками «Бог велик». Без дверей, сиденья выдраны, народу набиваются как шпротов в банку.

А вот за стенами колониального квартала Вилла-Нувель, где живет Соло — совершенно другая Лисанга. Там бассейны и кондиционеры, в каждом гараже — целый парк внедорожников с тонировкой. И никто никому не задает бестактных и неприятных вопросов.

В принципе на рынке можно было раздобыть и спутниковый телефон. Денег мне пока не полагалось, но была возможность выменять на что-то из шмоток, учета которым Соло не вела. Вот только не было никаких гарантий, что об этом моем поступке ей немедленно не доложат. Я догадывалась, что полгорода так или иначе работает на Мачоси. Да и, если честно, докладывать Тургеневу пока было не о чем — важных сведений я до сих пор не добыла.

Самой тяжелой часть работы было общение с Соло. Мы понемногу сближались, иногда она спускалась ко мне поболтать о том о сем или приглашала к себе выпить вина и посмотреть галльское кино. Нет, я помнила каждую минуту, что эта женщина виновна в чудовищных вещах! Она убила беспомощного и ни в чем не виноватого человека у меня на глазах просто чтобы преподать остальным урок покорности… И все-таки сблизиться с ней было моей рабочей задачей — и это получалось. Я знала, что если моя миссия увенчается успехом, Соло либо будут жестко допрашивать, либо, если повезет, просто поставят к стенке. Не будет никакого суда, она же не подданная Государя… Я повторяла себе, что подобное совершенно нормально для тайного агента. Надо как-то привыкать, наверное.

Хотя в успехе миссии сомнений было все больше. Что если Соло всегда будет отвечать только за сбор товара от мелких поставщиков и морскую перевозку, а на Мачоси так и не отправится? Зачем я тогда за ней таскаюсь, как приклеенная?

И когда я уже начала впадать в уныние и подумывала свернуть миссию, Соло разбудила меня среди ночи — прежде такого не случалась никогда.

— Возникла проблема с эксклюзивными товаром по индивидуальному заказу, — хмуро сообщила она. — И заказчик там такой, что оставлять его недовольным нельзя. Товар уже должен был отправиться на Мачоси, его ждут… Нам надо немедленно ехать и разобраться с этим.