— Что за проблема, что за товар? — спросила я, натягивая джинсы.

— Экзотика, — Соло говорила отрывисто, как всегда, когда злилась. — Полуэльфийка. Аванс за нее уже получен — на эту сумму можно купить небольшую виллу, и не в этой дыре, а где-нибудь на юге Арагона. Наши лучшие агенты потратили месяцы на выслеживание и обработку. Товар удалось довести сюда, а теперь она наконец поняла, что происходит. Не хочет выходить из фургона и отказывается, чтобы ее везли дальше.

— В смысле — отказывается? — От изумления я чуть не выронила кобуру, которую пристегивала к поясу. — А кто нас, то есть их, вообще спрашивает?

Соло недовольно дернула плечом:

— Угрожает, что если фургон тронется с места, она остановит себе дыхание. Мы даже не знаем точно, способна она на такое или нет. Однако эльфийская кровь… всего можно ожидать.

Я кивнула. Действительно, врожденные способности эльфов по контролю над собственным телом значительно превышали человеческие. Например, мне понадобилась нейромодификация, чтобы прицельно стрелять с двух рук, а любой эльф умеет это сразу, сам по себе. Кроме того, они все наделены магическими способностями. Поэтому работорговцы никогда не связываются со старшим народом. Полукровки же — сами по себе большая редкость, и в какой мере они наследуют родительские таланты, предсказать невозможно.

— Говорить с ней будешь ты, — распорядилась Соло, застегивая маску. — В тебе осталось больше человеческого, чем во мне.

Я не стала спорить. Десять минут спустя мы уже мчались через ночную Лисангу.

Фургон стоял в тупике у заброшенной речной пристани. Место было глухое — никакого жилья, только ржавые контейнеры. У задних дверей топтались трое перевозчиков, один сжимал в руках аптечку — сам, наверное, не знал, зачем.

— Где товар? — спросила Соло, даже не поздоровавшись.

Коренастый мужик кивнул на фургон:

— Мы уже два часа ее уговариваем-ять. Но она нас послала. Сказала: если кто сунется — остановит себе сердце.

— Успокоить пробовали?

— А как-ять? — Крепыш развел руками. — Мы ей говорили: нормально все будет, ска, кормить будут каждый день. А она в ответ: лучше-де смерть, чем бесчестье. Сказала, что мы понятия не имеем, что такое честь. А кстати, что это такое?

Соло не снизошла до ответа, вместо того отвела меня в сторону.

— Ну, как, справишься?

— Сделаю, что смогу. А надолго ли нужно успокоить эту девушку? В смысле, далеко ли до того заказчика?

— Ее повезут в Мачоси, как всех. Система работает так: одни сотрудники занимаются добычей товара, другие — его обработкой на базе, а третьи — доставкой к заказчикам. И три стороны стараются знать о делах других как можно меньше. А до Мачоси отсюда около пяти часов езды.

Я приободрилась: это была первая информация о местоположении базы, которую мне удалось получить. Конечно, очень неконкретная, в радиусе пяти часов езды отсюда могут находиться десятки объектов. Но на безрыбье, как говорится…

— Какой у нее родной язык?

— Авалонский. Но сам товар не с Вечного Острова, доставлен из колонии в Америке.

Я подошла к фургону, сняла маску и постучала по железу — негромко, почти вежливо.

— Можно войти?

Молчание. Потом голос — низкий, с гортанными обертонами:

— Ты кто?

— Меня зовут Гала. Я работаю с этими людьми. Но я не перевозчик и не охранник. Я просто хочу поговорить.

— О чем?

— О тебе. О твоих… перспективах.

Молчание было мне ответом. Я решила проявить настойчивость:

— Понимаю, звучит так себе — но лучше меня к тебе никого не пришлют. И если мы ни до чего не договоримся, фургон просто поедет дальше — и делай что хочешь. Часть товара гибнет при перевозке. Ну, знаешь, усушка-утруска. Плановые издержки бизнеса.

Снова молчание. Я ждала. Из фургончика донесся не то всхлип, не то вздох.

— Моргот с тобой, входи. Но руки держи так, чтобы я их видела.

Она сидела в углу фургона, обхватив колени, и смотрела на меня так, будто я была не человеком, а чем-то вроде говорящего таракана. Полуэльфийка, сразу видно. Острые уши торчали из спутанных пепельных волос. Черты лица более тонкие, чем у людей, но не такие вытянутые, как у чистокровных эльфов. Ошейник на шее поблескивал в тусклом свете лампы.

— Я должна знать, что вы собираетесь со мной делать!

Девушка с трудом сдерживала истерические нотки в голосе. Я села на пол напротив нее, постаравшись скопировать ее позу.

— Как тебя зовут?

— Лианне.

Я собралась с мыслями. Об эльфах говорят, что они распознают ложь. По крайней мере мастера Олави мне в свое время ни разу не удалось обвести вокруг пальца. Если я говорила что-то вроде "задание уже почти выполнено, немного совсем осталось', он сразу чуял подвох.

— Лианне, я, пожалуй, могла бы сейчас тебе чего-нибудь наврать. Рассказать сладенькую историю про роскошь гаремов или что-то в таком духе. Но я не буду… оскорблять твой интеллект. Правда в том, Лианне, что я не знаю, что тебя ждет, — я вздохнула. — Видишь ли, мы тут перевозчики товара, а не вершители судеб.

Лианне смотрела прямо на меня в янтарных глазах плескалось что-то такое, от чего мне самой захотелось забиться в угол и остановить свое дыхание. Но я не за этим здесь.

— Чего тут знать? —процедила девушка. — Рабство. Цепи. Приказы. Чужие руки, которые смогут делать со мной что угодно. И я ничего не смогу этому противопоставить. Потому что сделаюсь вещью.

— Да, — повторила я. — Сделаешься вещью. Если сдашься.

— Что значит — если сдамся? — Она почти перешла на крик. — Кому здесь не наплевать, сдамся я или нет?

— Другим — наплевать, — я пожала плечами. — Тебе будут приказывать. Тебя будут использовать. Твое тело перестанет принадлежать тебе. Но то, что внутри — твой разум, твоя воля, твое представление о себе — это все ты потеряешь, только если откажешься сама.

— Очень воодушевляюще, — зло прошептала Лианне. — Легко говорить той, у кого нет ошейника.

— Он у меня был. — Я коснулась своей шеи. — И, знаешь, не только здесь, в Африке… так или иначе. Бывали ситуации, в которых я не могла сделать ничего, оставалось только ждать милости от тех, кто… не слишком-то близко к сердцу принимал мою судьбу. — Я вспомнила Лешуконскую свадьбу, и царский суд, и "серую немочь', приковавшую меня к полу гаража в Пинеге. — И вопрос там не в том, что они сделают с тобой. Вопрос в том, что… делаешь ты сама. Даже когда ничего не можешь сделать.

— Объясни.

— У тебя сейчас есть выбор. Ты можешь закончить все здесь, в этом вонючем фургоне. Что это даст? Перевозчики поморщатся, выбросят тело в пустыню, получат по шапке от начальства. Падальщики пообедают. Кто-то потеряет деньги. Начнут искать новый товар с такими же характеристиками. — Я говорила жестко, безжалостно. — Ты умрешь, и твоя смерть не изменит ровным счетом ничего. Никто не увидит в ней подвига. Никто не вспомнит о твоей чести. Потому что честь — это про не эффектный уход. Честь — это про способность жить, когда тебя пытаются превратить в грязь — и не стать этой грязью.

Лианне побелела, но не отвернулась.

— А какой второй выбор? — спросила она одними губами.

— Ты едешь дальше. Терпишь. Выживаешь. Ищешь возможность сохранить себя. Каждый день говоришь себе, что ты не сломалась… — Я сделала паузу. — И однажды у тебя обязательно появится шанс. Я не знаю, на что. Может, на то, чтоб отстоять свои границы. Может, на побег. Может, на убийство хозяина. Может, хотя бы на смену хозяина на такого, с кем ты сможешь договориться каким-то образом. Шанс выпадает всегда, жизнь полна горестей, но полна и возможностей. А если ты сломаешься — не сможешь воспользоваться своим шансом. Если убьешь себя сейчас — ты про него даже никогда не узнаешь. Сдашься до того, как началась игра. Сама подумай, много ли в том чести?

Как же хочется сказать этой девушке, что спасение может прийти раньше, чем она думает! Что опричный боевой отряд в полной готовности ждет только, когда я проберусь в Мачоси и подам сигнал! И что Лианне не придется ждать шанса, потому что она сама и есть шанс — мой шанс попасть в Мачоси прямо сейчас! И это, в свою очередь, дает шанс моим подругам по заключению, они могут быть до сих пор там…

Но сказать этого я не могу — глупо думать, что нас не слушают. Хотя… можно сказать, что я просто наврала пленнице, чтобы она не убила себя, пока остается под ответственностью перевозчиков. Но ведь так же может подумать и сама Лианне, и тогда все сорвется.

Похоже, это и есть жизнь агента — постоянно выдавать правду за ложь и наоборот, стараясь не запутаться.

— Это паршивая игра, — тихо сказала Лианне.

Я почесала затылок:

— Да, но такая уж нам выпала.

Полуэльфийка помолчала немного, потом сказала:

— Ты странная… Вроде работаешь на них. Но говоришь как… я не знаю.

— Как кто?

— Как человек, который ненавидит их. Я забыла, как тебя зовут?

— Гала.

— Гала, — повторила она. — Я приняла решение. Я согласна ехать куда там они меня везут. Но только при условии, что ты будешь меня сопровождать.

Я быстро и глубоко вдохнула, стараясь не выдать свою реакцию.

— Вообще-то у меня другая работа, — сказала я нарочито небрежным тоном. — Но я поговорю с начальством. Посмотрим, что можно сделать.

Соло стояла у капота и молча смотрела на меня. Естественно, она слышала каждое слово, сказанное в фургоне.

— Я планировала, что в ближайшие месяцы ты будешь ассистировать мне с морскими перевозками, — сказала Соло. — Но эта полуэльфийка — действительно дорогой товар. Стоит того, чтоб изменить планы. Ты сейчас отправишься в Мачоси, Гала, и останешься там — на базе всегда найдется работа.

— Мы с тобой… — я облизнула вдруг пересохшие губы. — Мы еще увидимся?

— Кто знает? — ответил механический голос из-под маски. — Ты теперь принадлежишь Мачоси так же, как и я.

Повисла неловкая пауза, хотя, возможно, неловкой она казалась только мне. Как будто настало время для прощания… Для выражения хоть каких-то эмоций!

Внутри меня все пело. Наконец-то я отправляюсь в Мачоси! Все было не зря!

А еще, хоть мне и неловко было себе в этом признаваться — я радовалась, что в момент штурма Соло там не окажется. Да, она дрянь, каких поискать, и все же… мне не хотелось смотреть, как ее убьют.

— Ладно, — сказала я. — Значит, будет вот так. Что же, спасибо тебе за все.

Соло не ответила, и я повернулась, чтобы уйти к фургону. Через несколько шагов Соло все же окликнула меня:

— Гала. Помни про маску. Никогда не забывай про маску.

* * *

Не то чтобы я ожидала, что на Мачоси меня встретят воздушными шариками и плакатом "Добро пожаловать в наш дружный коллектив, дорогая Гала'. Но то, до какой степени прием персонала напоминал обработку живого товара, оказалось сюрпризом. Разница была в том, что в этот раз мне не завязали глаза и от меня ожидалось сотрудничество; но сами досматривающие носили глухие маски, так что установить человеческий контакт ни с кем не удалось.

Фургон прибыл в подземный гараж, так что окрестностей базы я не увидела. Меня снова тщательно просветили рентгеном, обследовали на предмет заразных болезней и заставили принять душ, пахнущий ядреной химией — волосы после него ломались, словно солома. Все личные вещи вплоть до исподнего заставили сложить в контейнер, который тут же уехал куда-то вглубь хранилища. Взамен выдали комбинезон цвета хаки и новую маску, по качеству, кстати, куда хуже той, что была у Соло — эта противно липла к лицу. Несколько раз напомнили, что любые личные вещи, особенно технологичные устройства, на территорию базы проносить категорически запрещается. Я приуныла — вообще-то я собиралась отжать телефон у кого-нибудь из коллег, раз уж я не обзавелась собственным. Что ж, значит, требуется план посложнее, чем тот, какой мог бы придумать любой котласский гопник…

Еще я уже второй раз порадовалась, что у меня не было какого-нибудь секретного устройства в полости зуба, как в фильмах про Йамеса Вондиона — те, кто продумывал безопасность Мачоси, это кино тоже, с очевидностью, смотрели. Вообще вся процедура досмотра для человека моей культуры казалась невыносимо унизительной, но я успела почитать кое-что об этих краях, пока жила у Соло, потому знала — для Африки такое отношение к работникам нормально. Колонизаторы вообще просвечивали шахтеров рентгеном после каждого выхода из алмазной шахты. Оплачиваемой работы здесь во все времена было немного, и народ харчами не перебирать не привык.

Быстренько завязать с коллегами неформальные отношения, чтобы выведать что-нибудь о местном центре связи, явно было непросто: общение вне рабочих надобностей тут категорически не поощрялось. Видимо, хозяева Мачоси опасались сговора персонала с целью похищения дорогого товара. Жили сотрудники не в казарме, а в отдельных боксах навроде тюремных. Снимать маску разрешалось только там, так что приходилось спать, есть и посещать сортир в пространстве чуть больше могилы. Личными именами пользоваться запрещалось, вместо них были номера — мне достался 1148.

Работу мне определили самую примитивную — я стала оператором на пункте управления внутренними дверьми. Никакого особого всемогущества это не давало — система была продумана так, что исключала произвол одного человека. Отсеки, в которых содержался товар, отделялись от общего пространства двойной решеткой, между которыми находилось что-то вроде шлюза. Сотрудник, имеющий допуск в отсек, внутреннюю решетку открывал через устройство, реагирующее на рисунок сетчатки, а вот для внешней решетки этого было недостаточно — требовалось подтверждение от оператора, который по камере проверял, что сотрудник находится в шлюзе либо один, либо с разрешенным командой с центрального пункта управления числом единиц товара. Эта система предотвращала всякие эффектные киношные решения вроде "захватить сотрудника и вынудить его открыть отсек'. Мачоси не поощряла дешевые трюки.

В первый же рабочий день я ясно осознала одну вещь. До этого момента я сердилась на Соло, которая не позволила мне отправиться в Мачоси сразу. Но когда я вникла в простую и надежную систему охраны отсеков, поняла — техномагия мне ничуть не помогла бы. Если бы я попала сюда как товар, то через двойную решетку никуда бы не выбралась. На этом, скорее всего, моя миссия бесславно и завершилась бы.

От этой мысли мне сделалось нехорошо. По спине пробежал холод, сердце заколотилось, воздух застрял в горле, пульт управления поплыл перед глазами. Я вцепилась в подлокотники кресла, зажмурилась, заставила себя ровно и глубоко дышать, чтобы чуть отпустило.

По крайней мере сейчас я по правильную сторону двойной решетки.

Правда, как мне отыскать пункт связи и пробраться туда — все равно решительно непонятно.