— Ты можешь пойти поспать, — в пятый, кажется, раз повторила мать Игнатия. — Оборудование работает стабильно. Состояние пациенток улучшается. Все под контролем.

— Да-да, — ответила я и не тронулась с места. Заснуть на табуретке прямо в палате было сейчас проще, чем тащиться через весь монастырь в комнатку, которую мне определили — здесь они назывались кельями. Я заглянула туда один раз и теперь не была уверена, что вспомню дорогу. Мы провели здесь уже двое суток, и после разгрузки фургона я почти не выходила из лазарета.

Первый день был сплошной нервотрепкой. Наспех вывезенное оборудование никак не желало собираться, мы с Илюхой уже почти поверили, что второпях забыли забрать из бункера несколько критически важных деталей — но в итоге часть из них удалось найти в забытой в фургоне коробке, а часть я смастерила на месте из подручных материалов. Потом оказалось, что напряжения в монастырской сети не хватает, и пришлось срочно чинить не работавший лет десять запасной генератор: выкачать из бака отстой, продуть карбюратор, обновить свечи и масло.

Наконец техническая часть была готова, и началось самое ответственное — мы подключили к приборам одну из пациенток, чтобы вернуть изъятую у нее жизненную силу. Тут уже процессом рулил Илюха, мне осталось только стоять в сторонке, стараясь не путаться у него под ногами, и нервно кусать костяшки пальцев. По счастью, он знал, что делать — я гнала от себя мысли о том, откуда это знание у него взялось, в тот момент имел значение только результат. Мы запустили установку и подключили к приборам женщину, которую монастырский врач мать Игнатия сочла самой слабой — ей помощь требовалась незамедлительно. В первые десять часов никаких видимых изменений не произошло — я успела сгрызть ногти до мяса. Но потом мать Игнатия сообщила, что состояние пациентки постепенно улучшается: восстанавливается тонус кожи, возвращается эластичность сосудов, а суставные хрящи начинают регенерировать. К утру у женщины исчезла старческая пигментация на руках, а синяя сетка вздутых вен стала сокращаться и светлеть. Мы отвезли ее в палату отдыхать, и теперь под аппаратурой лежала уже другая пациентка. Действие седативных препаратов, которыми женщин обкалывали в бункере, закончилось, и с двумя первыми пришедшими в себя чуть не случился нервный срыв — они до сих пор не осознавали, что с ними произошло. По счастью, у монахинь нашлись свои успокоительные, и теперь наши подопечные в основном спали.

Вечером монахини прогнали Илюху отдыхать, а я продолжала болтаться в лазарете, хотя была уже практически бесполезна. Но чудо казалось таким хрупким, что я боялась спугнуть его, отвернувшись.

Мать Игнатия сменила опустевший флакон в капельнице, проверила скорость подачи и поправила иглу. Ей было хорошо за шестьдесят, но Атласские горы могли бы поучиться твердости у этой женщины. У меня до сих пор не нашлось сил и времени как следует удивиться, насколько спокойно и естественно монахини нас приняли — словно к воротам обители каждый день прибывают фургоны с освобожденными рабами в тяжелом состоянии. Впрочем, возможно, для русского монастыря в сердце Африки это обычное дело.

Я была занята оборудованием и пациентками, потому не успела разобраться, как и чем живут монахини. Заметила краем глазом, что лазарет большой, нам выделили одну из множества палат; остальные заняты местными мужчинами, женщинами и детьми. Часть медикаментов местные или самодельные, но на многих коробках — маркировки российских производителей; снабжение явно шло из России. Среди монахинь я приметила нескольких кхазадок и как минимум одну эльфийку — что странно, обычно представители этих рас исповедуют илюватаризм. Еще здесь явно не брезговали магией — монастырь окружала система искусно наведенных охранных заклятий, и в лазарете целители работали наравне с цивильными медиками. А ведь вроде христианство не слишком-то одобряет магические практики…

— Поешь, — велела мать Игнатия, кивнув на термомиску на тумбочке. — И иди отдыхать. Сейчас твоя помощь не нужна, но может потребоваться завтра. А ты будешь не в форме и не успеешь вовремя починить оборудование. Забота о себе и отдых — не прихоть, а обязанность каждого, кто принимает на себя бремя помощи другим. Много ли пользы от спасателя, если он доводит себя до того, что его самого приходится спасать?

— Да-да, наверное, вы правы, — пробормотала я и, хотя аппетита не было, взяла термомиску и ложку. Густой чечевичный суп оказался неожиданно вкусным. Обычно я еду без мяса или рыбы вообще за полноценный обед не держу, но эта похлебка была плотной и на удивление сытной. То, что доктор прописал.

Теперь, действительно, поспать бы… Но я была слишком вымотана, чтобы уснуть, причем вымотана не столько работой, сколько сомнениями. Почему Илья так здорово сечет в том, как работает эта дьявольская технология перекачки жизненной силы? Я наблюдала — он явно знаком с этим процессом, с новым оборудованием даже самый искусный техник разбирался бы куда дольше. Я надеялась, Илья как-то объяснит причины своей осведомленности — но этого до сих пор не произошло.

Твою ж Галадриэль, мне ведь правда нравится этот парень — и вроде не без взаимности! Неужели с ним все не так, как хочется верить? А может, я зря себя накручиваю, ничего такого тут нет? Вдруг в его учебном заведении был факультатив вне программы, или… или есть еще какая-нибудь нормальная причина!

Беспомощно терзаться мрачными догадками — явно не одно из моих любимых занятий. Надо просто пойти к Илюхе и все выяснить!

— Мать Игнатия, а вы не подскажете, где ночует человек, с которым я сюда приехала?

— А тебе зачем? — строго спросила монахиня.

Интуиция подсказала, что ей лучше не врать. Вряд ли эта женщина менталист, но явно крепка чуйкой.

— Мне нужно кое-что у него узнать. Насчет работы вот этих всех машин, — я кивнула на гудящее оборудование. — Это важно и срочно.

— У нас строгие правила, — промолвила мать Игнатия после паузы. — Мужчинам, если они не нуждаются в медицинской помощи, нельзя ночевать за стенами обители. Твой спутник спит за воротами, в гостевом доме для паломников.

— Там много народу?

— Он один, других паломников сейчас нет.

Кажется, мать Игнатия хотела добавить, что мне не стоит к нему идти, но сдержалась. Сестры вообще не особо-то лезли не в свое дело. Видимо, жизнь среди этих пустынь приучила их, что не стоит принимать решения за других.

Уже темнело, но ворота в окружающей монастырь каменной стене я нашла без проблем. Сестра-привратница выпустила меня, не задавая вопросов. Гостевой дом, жмущийся к стене, был старым каменным зданием с плоской крышей. Внутри оказалось чисто и даже уютно: пахло воском, на подоконнике стоял горшок с живым алоэ, а на стене висел плакат с молитвой деве Марии на местном наречии.

Найти комнату, куда поселили Илюху, оказалось нетрудно — его высокие ботинки стояли возле двери снаружи. Я подкралась и сквозь тонкую бамбуковую загородку услышала ровное глубокое дыхание, какое бывает только у спящих.

И что мне делать? Разбудить его? Но… чтобы что? "Дорогой друг, не подумай чего плохого, но мне сдается, что ты работаешь или работал на тех, с кем мы как бы тут боремся'. Если это не так, Илюха обидится, но это я переживу. А что если… мои подозрения на чем-то основаны? "Да, Гаечка, совершенно забыл тебе сказать, но я вообще-то и сам промышлял перекачкой виты'. Разве после такого он просто так даст мне уйти? Я опустила руки на пистолеты — они на поясе, как всегда.

Наверное, надежнее будет подержать Илью на прицеле во время беседы.

А, была не была! Я приоткрыла дверь — петли не скрипнули — и прокралась внутрь. У ворот монастыря горел фонарь, и его свет пробивался в комнату сквозь неплотные бамбуковые жалюзи. Кровати не было, Илья спал по-походному, в спальнике. Все оружие — татаринов, дробовик, пистолет — лежало рядом с ковриком, так, чтоб если что сразу схватить, не просыпаясь. Боясь дышать, я тихо подняла эту груду смертоносного железа и отнесла в дальний угол — метра на два, враз не дотянешься. Потом опустила руку на кобуру…

Завершить привычное движение не удалось. Что-то ударило мне в ноги, дернуло — и доски пола понеслись навстречу. Я не успела моргнуть, как уже лежала лицом вниз, с выкрученными за спиной руками, и что-то жесткое — вероятно, колено — упиралось мне в середину спины.

— Привет, Илюха, — брякнула я.

— Гос-споди твою душу! — давление и хватка немедленно исчезли. — Мортовы рефлексы! Гаечка, радость моя, в другой раз буди меня голосом, человеком-Иисусом тебя заклинаю! Не ушиблась? В чем дело?

Не отвечая, я медленно перевернулась и села на расстеленном спальнике. Илья, замерев на одном колене, в позе, которая для менее скоординированного человека была бы адово неудобной, тревожно посмотрел мне в лицо:

— Гайка, ты меня пугаешь. Что случилось, чтобы вламываться среди ночи?

Я знала скорость его реакции и понимала, что выхватить пистолет из кобуры не успею. Хм, и зачем девушка может вломиться к мужчине посреди ночи? Я припомнила все три просмотренных авалонских фильма про любовь. Чувственно сощурилась и проворковала хриплым, как бы таким срывающимся от страсти шепотом:

— Возьми меня.

Если не получу информации, то хоть потрахаюсь. Это по-любому приятнее, чем валяться мордой в пол с заломленными руками… наверное.

— Взять — куда? — не понял Илюха. — Мы же пока остаемся здесь… А, ты в этом смысле! Гаечка, ты чудесная девушка и очень мне нравишься, но это немного… слишком внезапно. Не обижайся, я просто романтический провинциальный пентюх, не могу вот так резко… Давай я чайку поставлю, посидим-поболтаем!

Илья потянулся к сумке, в которой хранил горелку, повернулся к убранному мною оружию… и его голос изменился:

— Зачем ты передвинула мои стволы? — медленно спросил Илья. — Что… что происходит, Гайка?

Не отвечая, я наблюдала за его лицом, его движениями. Илюха смотрел на меня с недоумением — губы неплотно сомкнуты, глаза часто моргают. Хвататься за оружие он не стал. Попыток ударить или снова зафиксировать не предпринял. Не вел себя и не выглядел, как человек с нечистой совестью, защищающий опасную тайну.

И тогда я решилась:

— Не понимаю, почему ты так круто разбираешься в технике переливания виты.

Илюха сник. Сел на пол, но не рядом со мной — в дальнем углу, тяжело привалившись к стене. Сильные ловкие руки беспомощно легли на колени, кисти свисали, как паруса корабля в мертвый штиль.

— Так ты мне не доверяешь, — сказал Илья печально, но, вроде бы, без упрека и обвинений. — Знаешь, ты ведь на самом деле совершенно права в этом. У женщин здорово работает интуиция, и ты верно все угадала. Мне нельзя доверять… Но это не то, что ты думаешь! Торговлей людьми и воровством виты я не промышлял никогда. Столкнулся с этим грязным бизнесом… было дело. Кое-что пришлось узнать. Но перед законом я чист, Гайка.

— Почему же… ты говоришь, что тебе нельзя доверять?

— Потому что нельзя! Я… предал своих друзей, Гайка.

— Ты можешь мне рассказать, — тихо сказала я.

Илюха молчал, глядя в пол.

— Посмотри на меня!

Он медленно поднял глаза.

— Илья, я не святая! Если честно, на мне клейма ставить негде. Я толпу народа перебила… и не все из них были чистым злом. Меня за дело изгнали из страны, и приговорили к этой странной работе тоже за дело. Видит Бог — не мне тебя судить! Тебя это тяготит, я же вижу. Ты можешь мне все рассказать.

Илюха немного помолчал, потом вздохнул и начал говорить.

…Три пацана подружились на церемонии зачисления в Можайское опричное училище, и в тот же день с чьей-то легкой руки их прозвали тремя мушкетерами. Димка был чистый Атос — сдержанный, рассудительный, вечно невозмутимый; единственный из троицы он происходил из аристократической семьи и привык соблюдать дистанцию даже с теми, кому доверял. Шумный и азартный Мишка немедленно занял нишу Портоса, он вечно ввязывался в веселые неприятности, всегда находился в движении и даже если его заставляли сидеть на месте, непременно вертел что-нибудь в руках. Илье пришлось стать меланхоличным мечтателем Арамисом, он рисовал в тетрадках драконов и украдкой читал эльфийские баллады.

Не счесть, сколько раз они дрались — обычно с другими пацанами, но бывало, что и друг с другом. Сбегали на крышу после вечерней переклички, воровали пирожки в столовой, проявляли чудеса конспирации, чтобы передать друг другу шпаргалки на экзаменах. Однажды хором влюбились в молоденькую преподавательницу алхимии, но неделю спустя решили, что дружба важнее всяких глупостей — так несчастная осталась без их любви, о которой так, впрочем, никогда и не узнала. Когда Мишка нарисовал на доске прапорщика в обнимку с бутылкой, пять нарядов вне очереди получили все трое. Когда отец Димки на каникулы решил отправить сына в Крым, в лучший лагерь Государства возле Медведь-горы, мушкетер отказался ехать, пока путевки не купили всем троим. А Илюха… про себя он не смог вспомнить чего-то примечательного и яркого, просто таскался за друзьями повсюду и жизнь свою курсантскую представить другой не мог и не хотел. Разве что придумывал шифры из пляшущих человечков, и мушкетеры учили их, чтобы обмениваться секретными посланиями.

После училища все трое отправились служить в Ингрию — Димкин отец расстарался. Три года стажировки мушкетеры не расставались ни на день, а потом, правда, разошлись по разным ведомствам, но продолжали дружить… или Илюха верил, что продолжали.

Взрослая жизнь понемногу брала свое. Дмитрий женился — мушкетеры славно погуляли на его свадьбе. Мишка вел веселую беспутную жизнь, любил кутить в игровых домах — и подругу нашел себе под стать, оторви да брось; когда они расстались, друзья выпили вместе немало водки, утешая несчастного героя-любовника. Илья позже других, но тоже встретил добрую, умную и красивую девушку и с каждого жалованья откладывал деньги на достойное обручальное кольцо.

Илья видел, конечно, что друзья не бедствуют — и только радовался за них. Дмитрий купил для семьи небольшой особняк — наверное, отец помог. Мишка играл с размахом, однако в долги не влезал — должно быть, при всей своей лихости знал меру, головы не терял. Нет уз святее товарищества, друзья всегда должны быть вне подозрений…

И продолжал бы Илюха Ермолов мирно служить в Ингрии, в Государевой опричнине. Дорос бы со временем до штаб-офицера, женился бы, обзавелся бы детишками, и пусть встречи с друзьями становились бы с каждым годом все реже — но продолжались бы, пока в глубокой старости мушкетеров не разлучила бы могила. Так оно все было бы — если бы не винная пробка.

В тот погожий сентябрьский денек мушкетеры выбрались на рыбалку, взяв под это дело Димкин катер. Наловили два ведра карасей и щук, от души пожаловались друг друг на тупорылых начальников и бестолковых подчиненных и, как водится, пару бутылок славного крымского вина распили — такое они еще в бытность курсантами тайком проносили в казарму. Илья заметил, как Мишка рассеянно вертит в руках винную пробку и рыбацким ножом вырезает на ней затейливую спираль, символ бесконечности. Никакого значения этому Илюха тогда не придал.

Служил Илья давно уже по профилю — телесным магом. Чаще всего в тренажерном зале дежурил, подсказывал государевым людям, как им лучше держать себя в форме. Иногда в больницы и реабилитационные центры ездил на консультации, помогал тем, кто после болезни или ранения восстанавливается. Илье нравилось подсказывать людям, как обрести связь с собственным телом. Однако были в службе и неприятные моменты — временами телесника-интуита вызывали в прозекторскую осмотреть трупы, если возникало подозрение, что с телом еще при жизни были проделаны неустановленные эфирные манипуляции.

В тот раз вызвали на труп нищего бездомного старика. При вскрытии кое-что патологоанатома насторожило: на предплечье покойника обнаружилась татуировка с символом "Тихого Дона' — так называлась лаптышная команда, прогремевшая победой на чемпионате страны. Все бы ничего, но татуировка была древней, выцветшей, состарившейся вместе с кожей; а "Тихий Дон' под этим символом выступал всего год.

Илья быстро определил, что покойник постарел неестественным образом: износ тканей и органов не отвечал картине, какая бывает при обычном старении, и тело носило следы эфирного воздействия. Пришлось вызывать экспертов из Ученой Стражи. Один из них и установил, что имела место принудительная откачка виты, которая превратила молодого еще человека в дряхлую развалину — и все это за считанные недели. Так Илья узнал, что за это за технология и как она работает. Подумал еще, что обязательно на следующей пьянке пожалуется друзьям, что вот каких лиходеев Твердь носит…

Чтобы не дергать каждый раз Ученую Стражу, Илью стали вызывать на другие случаи, где подозревали кражу виты. Последней была старая женщина с ярко накрашенными ногтями и недавней операцией по увеличению губ; и в мертвой руке она сжимала ту самую пробку, на которой Мишка за рыбалкой вырезал причудливую спираль.

Символ бесконечности.

В службу собственной безопасности Илья тогда не пошел. Вместо того нагрянул к Мишке, тот вызвал Дмитрия… Отпираться мушкетеры не стали, а просто взяли и рассказали все.

Это началось два года назад. Они тогда вели особенно мерзкое дело — молодой, но уже потерявший человеческий облик зависимый зарезал свою беременную сестру, когда она отказалась дать ему денег. Подонка пока не арестовали, но как раз стало известно, где он прячется — когда от анонимного контакта в"Эхосфере' пришло предложение. Мол, зачем нерастраченным годам жизни выродка пропадать напрасно, когда они могут продлить чью-то жизнь, важную и нужную… В сообщении был адрес подвала, где стояло оборудование для перекачки виты, и место, где следует оставить наполненные контейнеры. Причем аванс заказчик готов был перечислить прямо сейчас. А Дмитрию отец как раз недавно заявил, что помогать взрослому отпрыску более не намерен. Мишке же не шла карта всю неделю, он наделал долгов — даже отыграться было не на что!

За первым ублюдком последовали другие — обычно такие же омерзительные, успевшие превратить свои молодые еще жизни в гору вонючих отбросов. Или уже почти превратившие. Или совершенно на это способные. Ингрия — большой город, туда каждый день прибывают сотни людей в поисках лучшей жизни, и какая-то их часть пропадает без вести, такова жизнь… А деньги и молодому мужу, и заядлому игроку нужны всегда. Тебе ведь тоже не повредит небольшое пособие, правда, Илюха? С деньгами у неизвестного заказчика проблем нет, сколько виты ни переправь в условленное место — всю сразу же щедро оплачивает.

Илья тогда не мог ни в чем Димку с Мишкой винить. Обвинял он во всем одного только себя. В какой момент он упустил ситуацию, где не доглядел, когда не пришел на помощь? Он считал себя хорошим другом, а на деле видел только то, что хотел видеть… пока его друзья превращались в чудовищ.

Он ничего не ответил мушкетерам — и после этого дня ни разу не видел их. От Мишки он направился в службу собственной безопасности Государевой Опричнины. Там вошли в положение и от очных ставок доносчика избавили. В суде тоже выступать не пришлось. Как только стало возможно, Илья с государевой службы уволился. Даже не попрощавшись с невестой, сел на мотоцикл и поехал прочь от Ингрии. Направление он выбрал наугад, и случайно им оказался юг. Вот, остановиться Илья смог только в Касабланке, возле "Врат моря'.

— Из-за этого всего ты и стал гладиатором?

— Кажется, среди всего выпуска я единственный никогда не мечтал об Арене. Мне просто надо было заполнить пустоту… хотя бы вот ощущением принадлежности к чему-то большему. Не важно, к чему.

— Помогло?

— На время… Но по завершению сезона на Арену практически невозможно вернуться. Вторые восходы звезд бывают в исключительных случаях, только за особые заслуги перед Ареной… С тех пор работаю скромным тренером в гимназиуме Касабланки. Иногда перебиваюсь разовыми контрактами, Тайный Приказ подкидывает временами работенку по старой памяти. И вот теперь…

Илья осекся. Я встала со спальника, подошла, села рядом, обхватила за плечи, накрыла его сцепленные в замок руки своей. Сказала:

— Я понимаю. Иногда ты должен делать то, что ты просто должен делать, конец истории.

— Ты уж извини… не прими за вторжение в личное, но я знаю, что случилось с тобой… что ты делала, — сказал Илья. — С моими знакомствами это нетрудно. Я хотел спросить… можешь не отвечать, если не хочешь… но… как ты со всем этим справляешься?

Я пожала плечами:

— Да как-то… само выходит. Я не из тех, кто вязнет в рефлексии этой всей. Про меня говорят, что я психопатка, что у меня нет человеческих чувств… Может, оно и так. Ну то есть, с чем тут сравнивать? Кто знает, какими они вообще должны быть, эти человеческие чувства? Я одно понимаю: надо всегда двигаться вперед, останавливаться нельзя. А там… кривая вывезет. Или нет, не знаю. Я только хочу, чтобы ты понял: я — последний человек на Тверди, который осудит тебя за то, что ты сделал.

За окном громко защелкала какая-то птица. Мы вдруг поняли, что уже совсем рассвело.

— Останавливаться нельзя, — подтвердил Илья. — Через четыре часа нам подключать следующую пациентку…

— Это же прорва времени, чтобы выспаться!

Я стянула ботинки, мы забрались в спальник и мгновенно уснули, всем телом впитывая тепло друг друга.