Ноябрь–декабрь 1918, Александровск

Голик со значительным и таинственным лицом склонился над штабным кругом:

— Псст… Бронепоезд не нужен? Даже два. Недорого…

Понабрались, понимаешь, шуточек у попаданца.

— Лева, не дури мне голову, и без того кругом идет, говори дело.

— Дело так дело. Бронепоездом, что через Купянск идет, командует некто Щусь.

— Наш???

— Судя по тому, что у него в заместителях Евген Полонский, наш.

Вот это новость! Вот это радость! Живы, значит, оба курилки, не сгинули в Крыму, Новороссийске и куда их еще судьба забросила!

Но Белаш отнесся к новости философски и куда серьезнее:

— А второй?

— А второй в Запорожской Сечи.

— Лева!!!

Голик вздохнул и выдал такое…

Планирование похода на Екатеринослав пришлось отставить в сторону и разбираться с новоявленными запорожцами, возжелавшими принять нас в кош или как это там у них называется. С острова Хортица (sic!) в Александровск переправилась целая делегация, на которую с немалым изумлением взирали обыватели уездного города. Так-то они за последние времена привыкли к взбрыкам украинизации, но в этом случае выглядело настолько гипертрофировано, что вызывало оторопь или смех. Правда, жители твердо усвоили, что смеяться в лицо вооруженным людям неблагоразумно, и потихоньку хихикали в поднятые воротники.

На встречу с нами ехало настоящее запорожское воинство: подбоченясь, в свитках яркого сукна и высоченных меховых шапках со шлыком, на конях с лентами в гривах. Над ними развевалось истрепанное до полупрозрачности и некогда малиновое полотнище с белым крестом, непосредственно под ним ехал человек с заткнутыми за широкий пояс кавказским кинжалом и… булавой, как бы не более древней, чем знамя.

— Едрит ту люсю… Это что еще за?

— Кошевой атаман новой Запорожской Сечи Юхим Божко со старшиной, — изо всех сил давил ухмылку Голик. — Знамя, между прочим, настоящее.

— Музей грабанул? — изумился я.

— Ну, не то, чтобы грабанул… Дмитро Яворницкий сам отдал.

— Кто таков?

Голик скорчил укоризненную гримасу:

— Так известный ученый, хранитель музея в Екатеринославе и факультетом заведует там же. Ты что, не знал?

— Не-а…

— Его еще Репин среди запорожцев рисовал, ну, писарь, в середине, помнишь?

Да, некрупный дяденька… представляю, сидел такой знайка-ботаник, а к нему ввалился вот этот вооруженный карнавал, тут не то что исторические ценности отдашь.

— Надеюсь, он им не самое лучшее выдал.

— Ну, старинное казацкое Евангелие удержал, так и сказал «Это величайшая культурная ценность, только через мой труп!», весь город поступком восхищался.

Разных, очень разных людей выплеснула наверх революционная буря, многих с весьма крупными тараканами в голове. Многих заклинило на собственном величии, некоторых на древнем, но все ползли наверх, наверх! Но видали мы карликов и покрупнее — наше ряженое казачество на рубеже веков могло дать этим очков сто вперед. Во всяком случае, эти себя медальками не увешивали.

Мелькнули неописуемой ширины красные, синие и зеленые шаровары, когда воинство соскакивало с коня. По знаку Юхима стоявший по другую сторону знаменосца козак выудил из торбы свиток, развернул и принялся зачитывать:

— Цым усьому старшому и меншому вийську Запоризького товарыству, и всим обывателям, кому про те знаты належало цым универсалом нашым ознаемым: уряд полковныцтва вручаю пану Нестору Махно, як справний и розсудлывий людыни, дозволяючы ий миж вамы порядкы керуваты, и все, що належыть до старшынства справляты, добрых мылуваты и на ных респект надаваты, а злых и злочынных слушным коринням караты по праву и суворой справедлывости. Дан у Сичи на острови Хортыця, року 1918-го, вийська Запоризького кошовый отаман Юхым Божко.

Однако поторопился я насчет медалек — универсал или указ написан гусиным пером, с завитушками и как бы не на пергаменте. Такие закидоны сочетаются с трехдюймовой артиллерией и бронепоездами только при сильном невменозе, и я невольно окинул взглядом Пушкинскую площадь.

Из окон электростанции и Народного дома на цирк с конями смотрели наши пулеметы, но их почти скрыли обалдевшие не меньше меня хлопцы.

— Дай нам видповидь, пане Махно, чы згоден ты вступыты в звання полковныка Вийська Запоризького!

Интересные дела, сперва звание навесил, а только потом спросил, согласен ли.

— А кто у нас гетман, пан Божко?

Юхим гордо откинул голову назад и выставил правую ногу, уперев руку в бок. Сия пантомима должна была означать, что я разговариваю с будущим паном гетманом, новым Хмельницким, главой Запорожской Сечи (то есть трех окрестных губерний) и носителем новой славы козацтва.

— Выборы были? Нет? Понятно. Сидор, разоружай их к чертовой матери.

В свое время у заокеанской полиции использовалась тактика «заведомо подавляющей силы» — это когда на арест бытового хулигана приезжают не два, не пять и даже не десять, а человек двадцать-тридцать. Люстры на машинах крутятся, шоу, даже самый обколотый и обдолбанный сообразит, что сопротивление бесполезно. Примерно такое же действие оказали и два десятка люйсистов — булава это хорошо и даже почетно, но против автоматического огня не тянет.

Субтильный Божко пытался возражать, но грубый и нетактичный Лютый попросту дал ему леща, и на том всякое сопротивление закончилось.

Разоружали «козакыв» до самого вечера — Юхим успел набрать в Сечь почти тысячу человек и, пользуясь служебным положением в еще гетманской железнодорожной страже, захватил ее арсенал. Вот на Пушкинской площади, которую ни Центральная Рада, ни гетман даже не подумали переименовать, выросла кучка винтовок и пистолетов, встали в рядок дюжина пулеметов и вывезенные с Хортицы шесть орудий.

— Так, Лева, — придержал я Голика под конец мероприятия. — А где обещанный бронепоезд?

— В Никополе, на станции.

— А что же ты молчишь???

— Да в порядке все, Нестор, за ним уже послано.

— Кто поехал?

— Задов и твой московский приятель, Розга.

Размахивая «универсалом» Божко и мандатом от Революционного штаба, эта парочка задурила голову командиру бронепоезда и пригнала утром в Александровск практически близнеца «австрийцу». Конечно, хотелось получить больше, чем паровоз и самодельную бронеплощадку, но дареному (вернее, доставшемуся на халяву) коню в зубы не смотрят.

Но два это все равно больше, чем один, и мы, наконец, выступили на Екатеринослав. Пользуясь адской неразберихой, когда неясно в каком городе чья власть, мы отправили в обход через Кривой Рог и Верховцево три состава, набитых хлопцами под охраной обоих бронепоездов. А со стороны Синельникова двинулись подводы селян на воскресный базар. По-хорошему, сотни две бойцов надо было забросить в город раньше, но Белаш и Вдовиченко выступили против — ну десяток еще туда-сюда, пересидит тихо до сигнала, а вот остальных как удержать? Сорвутся хлопцы, завалят все дело.

Передовой командный пункт Вдовиченко вынес прямо в поселок Нижнеднепровский, на товарную станцию. В полуверсте поднимавшийся над Днепром туман скрывал от нас Амурский мост, но мы точно знали, что на нем с той стороны ждут нас два орудия и десяток пулеметов.

— Окончательный план такой, — поежился от сырого холода Белаш. — Железнодорожный отряд разворачивается у Горяиново и атакует город с северо-запада. Как только они дадут сигнал, пушки и пулеметы у моста закидывают гранатами три десятка хлопцев, затем…

— Погодь, хлопцы откуда возьмутся? Гранаты какие? Рдултовского?

— Так те, кого на базар уехали, да еще ночью переправили.

— А гранаты французские, системы Лемона, — успокоил Голик.

— Да ладно? Где взяли?

— Где взяли, там уже нет, — улыбнулся одними глазами Лева.

Вот это удача! Это настоящие лимонки, с нормальным запалом, которые не требуют при метании такой акробатики, как гранаты Рдултовского! Нет, смотрятся они хорошо — все статуи революционных матросов ими увешаны — но людей приходилось долго и настойчиво обучать, добиваясь автоматизма непростых действий. А лимонка — снял чеку, стукнул капсюлем по твердому и кидай!

— Так, хорошо, дальше?

— Дальше вон, — Белаш показал за спину, где вереница грузчиков выкладывала на большегрузных платформах стенки из мешков с песком. — Там ставим четыре пулемета по ходу и десяток по сторонам, паровоз толкает вперед, следом две конных сотни, дальше пехота.

Но все пошло наперекосяк — штурм города начался изнутри.

Декабрь 1918, Екатеринослав

Власть утекала из рук стремительно рассыпавшегося гетманата и немецкого командования, запершегося вместе с ландверным полком в казармах, взобраться на ее вершины нашлось немало желающих. Мутила городская дума, за последний год вобравшая в себя всех крупных спекулянтов, среди которых терялись интеллигентские фигуры вроде Яворницкого. Мутили украинские эсдеки и эсеры, боротьбисты, самостийники. Мутили даже сионисты, формировавшие собственный «курень» из отрядов самообороны.

Но за час до назначенного нами времени случилось то, что должно было случиться давно: сцепились офицерские дружины, собранные в помощь Корнилову, и сторонники Директории, которых вскоре будут звать исключительно петлюровцами. И тех, и других было тысячи по три, да с пулеметами. Тяжелая батарея, стоявшая в городе, как доносили разведчики, объявила нейтралитет, и когда со стороны вокзала бабахнули два орудия, это стало полной неожиданность для всех.

— Сидор, пошли хлопцев узнать, что там на вокзале.

— Зараз, батько.

— Пора бы нам атаковать, — нервно разгладил усы Вдовиченко.

— Погоди, пусть они друг друга передушат, тогда мы вступим.

— Так немцы те, дивизия, уже в Синельниково, через час будут здесь, по телеграфу передали…

— Отбей вдоль линии, что в городе бой, пусть остановят эшелоны.

— Так они домой рвутся!

— Домой, а не в бой, подождут.

Снова громыхнули пушки с вокзала, снаряды с посвистом ушли вдоль Екатерининского проспекта и разорвались где-то ближе к Соборной площади.

Примчался посланный Лютым хлопчик, без раздумий сбегавший по льду на ту сторону:

— Там бронепоезд!

— Где???

— На вокзале! Большой! Два вагона в броне, с пушками! И паровоз весь в броне! В настоящей!

— А чей он?

— Да бог весть… буквы намалеваны, а какие — не разобрал.

Бронепоезд, немцы какие-то… Голова пухнет.

И город жалко, все-таки я в нем родился лет пятьдесят тому вперед. Я кусал губы, соображая, что вообще происходит, нужно ли атаковать сейчас или правильней вообще отказаться от штурма. И не я один — весь штаб напряженно думал.

— Офицеры все больше в казармах собирались, — Голик махнул рукой куда-то в сторону Соборной, — а самостийники возле рыбаковской балки.

— Бронепоезд мог хоть с Николаева, хоть с Киева подойти, — возразил Вдовиченко. — Хрен его знает, чей он.

— Но стреляет-то в сторону офицеров? Тем более Винниченко обещал прислать «Сечевика».

— Тогда так, товарищи, — решился я. — Давайте сигнал гранатометчикам.

— А наши, что по чугунке едут?

— Доберутся, вступят. Мы же хотели, чтобы они гарнизон отвлекли? Ну так куда больше отвлекать-то, все друг с другом дерутся.

По всему городу, не ослабевая, грохотала стрельба — то в отдалении, то совсем рядом.

— А если бронепоезд по нас ударит?

— Надо рисковать, а то еще и немцы подоспеют.

Паровоз без гудка толкнул набитые десантом платформы, над поселком взвились две красные ракеты, и через полминуты, когда состав уже разгонялся, на том берегу забухали взрывы.

Когда на побитые гранатами орудийные и пулеметные позиции из тумана над рекой выкатилась туша поезда, ощетиненного винтовками и пулеметами, с дымящим позади паровозом, пушкари и пулеметчики запаниковали, а когда следом выскочили, раскручивая над головой шашки, два эскадрона, вообще бросились наутек.

Часть десанта спрыгнула у бывшего заслона зачищать окопы, остальные выгрузились на вокзале, и паровоз тут же потащил состав обратно за следующей партией, за таращанцами.

Брянскую часть города, вокруг одноименного завода, наши заняли быстро. На путях за локомотивным депо действительной обнаружился бронепоезд с надписью на борту «Сичовый стрелец», но окончательной ясности это не внесло — части сечевых стрельцов воевали и за Австро-Венгрию, и за Центральную Раду, и за гетмана Скоропадского.

А бронепоезд хорош, куда там нашим самоделкам — два вагона с коническими башнями, пушки миллиметров по семьдесят пять, по шесть бойниц для пулеметов на борт. Большая сила, если он за Директорию, то вполне гайдамаки могут у нас Екатеринослав отжать.

Платформы сновали между Нижнеднепровской и вокзалом, перетаскивая наши отряды, вернее, уже полки. Понемногу мы заняли центр до Яковлевского сквера, где в мое время построили оперный театр, но дальше продвижение застопорилось — гайдамаки сидели себе вдоль Рыбаковой балки и двигаться дальше, туда, где почти через сто лет на месте городского кладбища встанет Днепр-Арена, не желали.

Проспект, улицы и переулки пустовали, только пули посвистывали, срезая и без того голые ветки деревьев, но любопытные обыватели то и дело мелькали в окнах, заваленных матрасами или узлами с тряпьем. Последним усилием мы взяли квартал с губернаторским домом, почтой и телеграфом, но тоже застопорились.

Штаб перебрался в реальное училище, сюда стекались посыльные, сюда по действующим линиям телефона звонили с донесениями, Белаш, сопоставляя данные, пытался нащупать уязвимое место в обороне офицерской дружины.

— Хлопцы заскучали, — сформулировал проблему Вдовиченко, принимая очередные сообщения.

Ну да, все привыкли к партизанской войне в степи — налет, удар, отход! Налет, удар, отход! Романтика! А тут вязкий городской бой, да еще с весьма опытным противником. Не говоря уж о гайдамаках, откровенно саботировавших приказы своего начальства. Ну да желание на чужом горбу в рай въехать не вчера родилось. А офицеры воевали цепко, не стесняясь устраивать опорные пункты в магазинах и даже контратаковать, мы же распылили силы на контроль города и «союзников».

— В лоб их не возьмешь, надо бы к Днепру припереть и понемногу давить, — закончил рассматривать карту с пометками Белаш. — Обойти через еврейское кладбище, да только сил нет.

— Как это нет? — раздалось от двери.

В проеме, заполняя его целиком, стояли в обнимку Задов и Вертельник, из-за их спин маячили братья Малахановы.

— Прибыли? Все три состава?

— Все три, разгружаемся. Там бронепоезд гайдамацкий мешается…

— С ним потом разберемся. Боря, у тебя люди есть?

— Красногвардейский отряд Брянского завода, человек пятьсот, только опыта у них никакого.

— Так сменить наших, кто улицы патрулирует! — тут же распорядился Вдовиченко.

— Погодь, — тормознул я его, — у меня для них еще дело имеется. Максим!

Старший Малаханов молча раздвинул Задова и Вертельника плечом и шагнул вперед:

— Ну?

— Бери три-четыре десятка рабочих, снимайте с бронелетучек орудия, ставьте их на трамвайные платформы и обкладывайте мешками или чем найдете.

— Сделаем, — Максим забрал у Белаша мандат, развернулся и вышел.

— Ха! — Вдовиченко на радостях хлопнул Белаша по спине так, что тот икнул. — Вот тебе и бронепоезд, вот тебе и две тысячи бойцов!

А я почуял, что победа точно будет наша. Жаль, конечно, что колея у нынешнего трамвая не сопадает с железнодорожной, а то можно было бы прямо загнать наши площадки в город. А может и нет — черт его знает, выдержит ли трамвайный путь такой тяжелый состав?

— А я, пожалуй, с конными пойду с юга пошумлю. Эй, хлопцы, готовьте тачанки!

Но известие, что штаб переехал в реальное училище, уже облетело город, и к нам, помимо связных и посыльных, устремились и другие лица, которым позарез требовался именно Махно. Екатеринослав мы возьмем, это без вопросов, но это значит, что будет сформирован Совет, за места в котором стоит пободаться. Вот и рванули ко мне меньшевики, эсеры, члены крестьянского союза (это в городе-то) и прочие «общественные деятели».

Первыми подсуетились евреи — в Екатеринославе они составляли более трети населения. По внешнему виду они заметно отличались даже от гуляй-польских евреев, не говоря уж о жителях земледельческих колоний. Нет, парочка с пейсами и в кипах имелась, но все остальные выглядели как самые обычные коммерсанты — костюмы, галстуки, пальто, шляпы и котелки.

— Пан командующий, — аккуратно поклонился глава делегации, держа на отлете бобровую шапку, — еврейская община города просит о снисхождении и защите…

Логично, а кого еще просить? Ни гайдамаки, ни офицеры в юдофилы не годились, а про нашу еврейскую роту знали по всему Приазовью.

— … просит вас войти в положение и охранить синагоги и Еврейскую больницу…

— Коротше! — набычился Лютый, но я остановил его рукой.

Мне поплакались на бедственное положение общины и очень просили не вести боевые действия вокруг Жандармской балки, где сосредоточились аж десять синагог. Интересно, а офицеры согласились там не воевать?

— Как знак нашей признательности, мы просим принять от жителей города, живущих коммерцией и ремеслами, совершенно расстроенными в силу продолжительных беспорядков. небольшую сумму в сто тысяч…

— Батько! — гаркнули от двери. — Оба бронепоезда поданы в депо!

— Товарищ Махно! — тут же вломился следующий посыльный. — Два десятка тачанок готовы, эскадроны построены!

В рядах делегации зашушукались, в том числе сразу двое — в уши председателю.

— … в триста тысяч, — закончил свою речь делегат.

— Сидор!

— Га? — отозвался брат.

— Прими у граждан! А мне, извините, недосуг, но за свое имущество можете не беспокоится.

На всю эту сцену с изумлением взирали прибывшие в самый ее разгар гайдамацкий отаман (или кто он у них там) и сопровождавшие его пять человек конвоя, не менее красочные, чем Юхим Божко. Когда делегация вытолкалась вслед за Саввой, один из конвойцев, глядя им вслед, пробормотал:

— И як им друга дружки не стыдно, что они уси жыды?

Отаман, бывший штабс-капитан, вместо согласования действий предпочел делить шкуру неубитого медведя и затребовал для размещения своих войск все городские казармы. Вдовиченко насупился, Лютый вообще скрежетнул зубами, а я собрался послать созничков лесом, но вовремя заметил, что Белаш вытаращил на меня глаза и тыкает пальцем в карту.

Скосив глаз, я догадася, что хочет сказать Виктор: оставшиеся свободными казармы как раз в занятой офицерами части города.

— Сразу все казармы это, пожалуй, слишком. Давайте так: кто какую займет, тот в ней и располагается.

Гайдамаки малость сдулись, но штабс нашел выход:

— Если вы поддержите нашу атаку с юга!

Ну, именно этим я и собирался заняться.

Пять километров в обход заняли у нас немногим более часа, и еще столько же пришлось дожидаться неторопливое воинство Директории. Несмотря на заранее согласованный план атаки, гайдамаки в бой не рвались, поглядывая на хлопцев исподлобья и жуя на ходу кто хлеб, кто сало, а кто цибулю.

Кое-как в круговерти вестовых, ординарцев и прочих носителей шаровар удалось выцепить назначенного командовать поручика или хорунжего, черт их разберет, выстроить людей к бою и начать.

Загрохотали вдоль цепей выстрелы, с тачанок хлестнули пулеметы. Несколько дуром шедших по улицам людей заметались, пытаясь заскочить в запертые калитки или перелезть заборы, на Преображенском соборе забухал набатный колокол.

Эскадрон, раскидывая снег и грязь, поскакал вверх от балки к артиллерийскому лагерю, чтобы захватить нейтральные орудия. Встречь ему застрекотал «максим», но конница успела набрать разгон и вломится в редкую офицерскую цепь — только для того, чтобы попасть под пулемет с фланга.

Нахлестывая коней, уцелевшие хлопцы уходили из-под огня, гайдамаки сразу залегли и отползали назад. За ближайшие постройки бегом стекались люди в шинелях с винтовками, готовясь к контратаке. Оставалось надеяться только на тачанки — гайдамацкая пехота побежит, к бабке не ходи.

Так и вышло, офицеры рванули вперед. Я, пытаясь унять бухающее почище набатного колокола сердце, повел десяток тачанок навстречу.

Как мы развернулись — не помню, помню только, как орал «Огонь! Огонь! Огонь!»

Десять пулеметов помножили контратаку на ноль, пришедшая в себя кавалерия довершила дело. Мы взяли артиллерийский парк, вышли к Севастопольскому кладбищу (которое я помнил сквером), и отжимали офицеров в сторону Потемкинского сада.

От Екатерининского проспекта загрохотали две пушки «трамвайных бронепоездов», разбивая баррикаду на углу Соборной площади. Я привстал в тачанке посмотреть, что впереди, и свалился обратно — пуля клюнула меня в плечо.

— Батьку! Цилый? — рванулся ко мне Лютый.

— Вроде да, — зажимал я рваный край бекеши, из-под которого сочилась кровь.

— Навищо вперед лизеш? — выговаривал мне Сидор, сдирая с меня одежду и бинтуя руку. — Сыдив бы ззаду, та командував!

— Хлопцы, батьку поранило! — покатилось по цепям.

«Вот сейчас моральный дух рухнет, и все, привет» — пронеслось в голове, но все получилось вопреки моим ожиданиям — наши отряды как подстегнули.

— За батьку за Махна! — взревело в нескольких кварталах, бухнули еще раз пушки на трамваях, загремели пулеметы. — Ура!

Неожиданный и дружный натиск переломал к чертовой матери рисунок боя, навязанный нам офицерами, где-то через час Вдовиченко совсем прижал их к берегу Днепра и добивал пулеметами.

Меня на трамвае эвакуировали в реальное училище, где выдернутый туда же доктор раскрутил намотанное Лютым, не переставая ругательски ругать «варварскую перевязку», выудил пулю, от чего я чуть на стенку не залез, обработал рану и забинтовал по науке.

Полежать и справиться с головокружением не вышло — примчался посыльный с донесением, что возбухает командир «Сичевого стрельца» и надо тащиться на вокзал.

— Вертельник где?

— Зараз знайдемо!

— Пусть заблокирует отход бронепоезда! Цистернами, вагонами, паровозом — чем угодно.

— Нестор Иванович, — тронул меня за здоровое плечо Федор Гребенко, командир таращанцев, — а давайте я попробую вам бронепоезд добыть? Ну, в благодарность?

— Да как ты его добудешь?

— Парад им устроим, — усмехнулся Федор.

Над бронепаровозом дрожал горячий воздух, пушки вернулись в походное положение, даже все бойницы, кроме одной на борт, закрылись тяжелыми крышками. Федор добрался до стальной стенки и постучал в нее. Отодвинулась заслонка, через смотровую щель на Гребенко уставилась пара черных глаз, затем грохнул засов и распахнулась толстая дверь.

Из бронепоезда вылез офицер с тремя звездочками на воротнике:

— Сотник Придыбайло, с кем имею честь?

— Поручик Гребенко, по поручению головного атамана.

— Петлюра здесь? — удивился сотник.

— Должен прибыть в течении получаса, мы получили телеграф из Кременчуга. Необходимо построится для торжественной встречи.

— Выходи строится! — проорал в раскрытую дверь сотник.

Внутри железных вагонов загремело, затопало, наружу полезли пулеметчики, артиллеристы, телефонисты, наблюдатели и паровозная бригада.

Строй бодро дотопал до вокзальной площади, где уже развернулись несколько тачанок и стояли бойцы Федора, так что сдача оружия командой бронепоезда не затянулась. Часовые, оставленные стеречь состав, тоже передали свои посты нашим людям без стрельбы.

— Принимайте машину, Нестор Иванович, — доложил Гребенко.

— Вы как, в таращу?

— Не, немцев с вами отобьем, тогда и двинемся.

— Добре.

Падал легкий снежок, когда от Соборной площади примчался очередной посыльный:

— Офицеры сдаются!

— Порубаты их усих, — тут же встрепенулся Лютый.

А вот хрен тебе. Одно дело в бою, другое — после. И не надо мне тут классовой ненавистью прикрываться.

— Сидор!

— Шо?

— Назначаю тебя ответственным за прием пленных. Никаких расстрелов, головой за каждого отвечаешь. И пошли сыскать тех морячков, что с нами остались.

— Щуся та Евгена зустричаты?

— Нет, всех ко мне.

Ну что же, Екатеринослав наш, половина дела сделана, у нас три бронепоезда, осталось только разобраться с целой немецкой дивизией.