Ноябрь 1918, Екатеринославская губерния

В пять утра на станцию Гуляй-Поле пришел срочный телеграф от Нижняковского и Липского: «Состав разгрузку подан зпт задерживается ремонта водокачки».

В пять тридцать поднятые по тревоге четыре эскадрона при двух десятках тачанок выступили на Пологи, следом потрюхала настоящая батарея — три орудия под командой самого Белочуба.

Такая суматоха объяснялась всеобщим убеждением, что восставать против пана гетмана без бронепоезда недостаточно революционно. Другое дело, когда впереди анархического войска идет площадка с пушкой, над которой развевается черный флаг. Вот последние дни мы и ломали головы в рассуждении, где бы добыть бронепоезд, а тут такая удача!

Мчались в Пологи не только мы, но и пара юнге из немецких колонистов в качестве переводчиков. Жаль, Гашек застрял в Екатеринославе, он бы точно не помешал, но у него важное дело: принять Вертельника и Малаханова-старшего, чтобы связать их с рабочими железнодорожных мастерских и заводов города.

Хлопцы спешились и развернулись сразу, как перешли Конку, чтобы не пугать экипаж бепо кавалерийским наскоком, и укрылись за домами северной околицы. Я же с толмачами, Лютым и еще двумя ребятами немедля отправился к Нижняковскому.

— Вон, на дальних путях стоят, митингуют, — показал Юрко сразу после приветствий.

Н-да, несколько меньше, чем хотелось — бронеплощадка, бронепаровоз и три обычных пассажирских вагона, у которых толклось человек семьдесят-восемьдесят. На подножке, примерно на метр выше остальных, стоял, держась за поручень, крепко сбитый парень в голубовато-серой форме.Он размахивал зажатой в свободной руке кепкой-бергмютце и говорил, обращаясь к товарищам. Чуть поодаль, у следующего вагона, кучковались несколько офицеров.

Картина вполне ожидаемая: Австро-Венгерская империя, как огородное пугало, из которого выдернули подпорку, стремительно разваливалась. Первыми, еще в октябре, рванули из «тюрьмы народов» чехи и словаки, опередив давно глядевших на сторону венгров. Вторыми буквально через день подсуетились на Балканах, где провозгласили независимость Хорватии, Славонии, Далмации, Боснии, Краины и Герцеговины. Третьими в гонку включились галичане, объявив Западно-Украинскую народную республику. С ней, правда, случилась прыкра несподиванка — Галицию (и тем более Львов) поляки считали своею и уступать кому-либо не собирались, так что польско-украинская война вспыхнула мгновенно.

Наконец, последними, после официального перемирия со странами Антанты, раздуплился парламент в Будапеште, объявив Венгрию республикой. Лоскутная империя окончательно упокоилась, перестала существовать, окочурилась, отошла в небытие, сыграла в ящик, двинула кони, поставила лыжи в угол и склеила ласты.

Солдаты экс-кайзеррейха, набранные в новообразованных странах, естественно, оказались свободными от присяги и больше всего на свете желали свалить из обернувшейся жутко негостеприимной стороной Украины. Стремление это захватило даже австрийцев и германцев — еще бы, местное население, еще недавно прятавшее глаза при появлении любого немца, смотрело с нехорошим прищуром, словно прикидывая, куда воткнуть нож.

— Митингуют, — высказал очевидное Голик. — небось, решают, куда и как двигаться.

— Ничего, мы им подскажем. Как думаешь, без стрельбы обойдемся?

— Так они, Нестор, и так разбегаются! Я тут прикинул — за последний месяц через район тысяч двадцать дезертиров просквозило, если и на остальных фронтах так же, то к новому году у них вся армия разбежится.

— Вот и хорошо, нам же проще. Пошли! — я одернул бекешу и в сопровождении Нижняковского, Лютого и юнге двинулся через пути.

По мере приближения к бронированному монстру стало ясно, что это в большей степени монстр и в меньшей бронированный — австрияки слепили его из того, что было. Все их штатные панцерцуги воевали на узкой колее с Италией, а в Приазовье пришлось колхозить самоделку. Метода известная — на большегрузной платформе строили стенки из шпал или из двух слоев досок с засыпкой песком, обшивали железом и вуаля, бронеплощадка готова. Почти как наш недобронепоезд, на котором Щусь и Полонский с морячками в Крым прорвались. Кстати, давно от них вестей нет, как бы головушки не сложили.

— Трехдюймовка русская, — определил Юрко пушку на площадке.

— Ага, небось, штатную пожалели, поставили трофейную, ну так нам же со снарядами проще.

— И шесть… нет, семь пулеметов.

— А где седьмой-то? — вытянул шею Голиков.

— Вон, башенка торчит, видишь?

— Ага…

— А из нее пулемет.

Вместо привычного водяного кожуха «шварцлозе» из командирской башенки торчал куда более узкий ствол, не дай бог под промежуточный патрон.

— Это что за творение, Юра?

— Шкода, модель «ноль девять», под манлихеровский патрон.

— Никогда о таком не слышал.

— Редкая штука, не часто встречается.

Но какой Юрко молодец — разглядел и опознал!

Тем временем мы добрались до группы офицеров, один из которых нервно ходил туда-сюда вдоль вагона и топорщил усы — прямо как тигр в клетке, только хвостом себя не бил.

— Граждане офицеры, кто командир бронепоезда?

Нижняковский и один из юнге начали переводить вдвоем, переглянулись и продолжил один Юрко.

С австрийскими знаками различия я так и не понял, кто есть кто, но «тигр» представился сам:

— Гауптман Сагнер. Вы местное начальство? Когда нам освободят путь?

— У меня для вас две новости, гауптман, — взял я его под локоток. — С какой начать?

— Для начала представьтесь.

— Нестор Махно, командующий Революционной повстанческой армией.

— Гм… — остальные офицеры тем временем подобрались поближе.

— А это поручик Нижняковский, начальник здешней милиции или варты, как вам удобнее.

На Юру Сагнер посмотрел с куда большей приязнью, чем на меня:

— Когда нам освободят путь, поручик?

Юра глазами показал на меня.

— Давайте начну с хорошей новости. Мы забираем у вас эту бандуру, — я махнул рукой на бепо, — и снимаем с вас все заботы по ее эксплуатации.

— Что же тогда плохая? — криво усмехнулся гауптман.

Вокруг, кроме офицеров, постепенно росла толпа из солдат, сперва тихо, а затем все более оживленно обсуждая переговоры. Н-да, дисциплинка в сыгравшей в ящик Императорской и Королевской армии так себе — солдаты, в большинстве славяне, не желали почтительно слушать начальство и, тем более, помирать в припорошенных снегом степях Украины.

— Плохая, что мы отправим вас в Александровск в этих же вагонах, но заберем почти все оружие.

— Да что вы себе…

— Не надо так нервничать, гауптман. У нас триста бойцов при двадцати пулеметах, справа тупик, налево мы вас не выпустим, на околице развернута батарея. А будете спорить, еще и таран организуем.

Солдаты загомонили и вытолкнули вперед конопатого мужика с двумя звездочками на петлицах:

— Осмелюсь доложить, герр гауптман, — осторожно начал он, — ребята, по правде сказать, не думают, что нам стоит воевать.

Гауптман зарычал, снова напомнив тигра:

— Солдат не должен думать, за него думает его начальство. Как только солдат начинает думать, это уже не солдат, а штатская вонючка! Размышления никогда не доводят…

Но мужик не стушевался, а бухнул напрямую:

— Осмелюсь доложить, герр гауптман, если дойдет до боя, большая часть попросту сбежит.

Гауптман остался в одиночестве — прочие офицеры тоже предпочли бы свалить по-доброму. Как всегда, основной вопрос решился быстро и без споров, мы «обменяли» бронепоезд на обычный паровоз, который дотянет два вагона с бывшим экипажем в Александровск. Но вот спор о количестве винтовок для самоохраны чуть было не сорвал всю сделку. Когда стороны охрипли и я уже думал, что придется брать с боем, командирская башенка внезапно скрипнула, ствол пулемета наклонился и выдал очередь.

Пули просвистели обочь вагонов, мы, солдаты и офицеры мигом прижались к стенкам — туда пулемет на доставал.

Гауптман Сагнер пересчитал офицеров по головам:

— Тойфель! Это опять придурок Баутце! Фельдфебель, возьмите двух человек, пройдите вдоль площадки и выдерните кадета из башни!

Минуты через две из броневагона донеслись вопли «Да здравствует государь император Карл Первый!», «Мы победим!», «Да здравствует Австрия!» и так далее, а через мгновение в открытую дверцу вылетел, нелепо размахивая руками и ногами совсем молодой офицерик и грохнулся на насыпь.

— Самый большой дурак в экипаже, — зло процедил один из солдат, а выпрыгнувший следом из вагона конопатый фельдфебель с удовольствием заехал кованым ботинком по ребрам копошившемуся на земле кадету Баутце.

— Хальт! — заорал Сагнер. — Отставить!

Фельдфебель отставил, но следующий за ним солдат пнул кадета еще раз.

В итоге мы сошлись на двадцати винтовках и ящике патронов, все остальное забирали в качестве добычи. В качестве прощания устроили митинг и братание, объяснив (насколько хватало возможностей перевода и понимания славянских языков) происходящее с нашей точки зрения. Офицеры, разумеется, слушать не стали, отсиживались в вагоне, а вот четверо нижних чинов, причем из них два артиллериста, решили влиться к нам.

«Овечка» гуднула, лязгнула, подцепила вагончики и после маневра на станции весело задымила в сторону Александровска. Нам же остался недобронепоезд, к которому Федор Липский привел паровозную бригаду из трех человек, Паня Белочуб прислал артиллеристов, тоже троих, а на пулеметы посадили ребят с тачанок. Командиром, по первости, хотели назначить Нижняковского, но он наотрез отказался, и должность досталась Тарановскому.

— Так, хлопцы, а есть ли на станции белая краска?

— Много ли надо, Нестор?

— На бронепоезд.

— Зачем??? — ахнул наш комсостав.

— Так зима же, смотрите, снег лежит, — я потыкал пальцем в крыши ближайших хат.

— Камуфляж, — произнес на французский манер Нижняковский. — Защитная окраска, так маскируют танки и корабли.

Липский почесал затылок:

— Нет, столько точно нету…

— А навесни назад перефарбовуваты? — влез Лютый.

— Ну да.

— Тоди вапном побилыты треба, його змыты можна.

Точно, известка! Чего я в краску уперся, непонятно.

Пока перекрашивали состав на зиму, по всему району шла бурная движуха: мы готовились к расширению операций, члены ревштаба по обыкновению мотались во все стороны и скоро пришли к пониманию, что Гуляй-Поле хоть и заслуженное село, но инфраструктура в нем до уровня потребной для «столицы Приазовья» не дотягивает.

А дел у нас становилось все больше, особенно после решений осеннего съезда Советов. Белаш и Вдовиченко схуднули с лица, сколачивая из аморфных отрядов регулярные части, а Савва и Крат уматывались в лежку, создавая тыловые службы почти с нуля. Немало хлопот доставили немецкие колонисты, поскольку после ухода оккупантов кое-где приходилось выстраивать отношения по новой. В меннонитских округах, например, вокруг Федоровки-Фридрихсталя под Мариуполем все было просто отлично — сами меннониты больше пацифисты и потому еще весной с радостью передоверили самооборону нашим отрядам в обмен на хозяйственную помощь. К тому же, меннониты по своим внутренним закидонам не считали себя немцами, хотя происходили из Германии и говорили на немецком.

А вот остальных колонистов пришлось малость встряхивать — разболтались за время оккупации, понравилось кое-кому чувствовать себя первым сортом, а остальных — вторым. Только немцев в любом уезде никак не больше десятой части, а половина населения мало того, что за нас, так еще и вооружена.

В Новокарловскую под Пологами отправились тоже вместе с Нижняковским — к несменяемому начальнику милиции, варты и стражи в волости привыкли. Народу взяли немного — три тачанки с зачехленными пулеметами, два десятка конников, да четыре подводы с бойцами. Можно было и авто или броневик для солидности, да бензину и масел не напасешься по колониям разъезжать.

— Правильно у людей жизнь устроена, — слегка прищурился Юрко, когда тачанка загремела колесами по булыжной мостовой на въезде в колонию, — почти два года в стране буча, а у этих полный порядок…

По сравнению с украинскими, еврейскими и даже греческими селами, стоявшая вдоль балки Новокарловка выглядела куда ухоженней: вместо изгородей между дворами густо росли кусты бузины, сейчас облетевшие, а летом, небось, зеленевшие в полное благолепие. Сама улица обсажена грушами-дичками, тянувшими вверх голые ветки, за ними, вдоль палисадников с запорошенными снегом клумбами — посыпанная песком дорожка.

— А это что такое, не знаешь, Юрко?

Нижняковский посмотрел на выделявшуюся среди черепичных или железных крышу из серых плиток:

— Этернит, материал такой, навроде шифера или сланца.

— Шифера? — слегка обалдел я от привычного слова. — Откуда берут?

— Так вон, за той околицей общественный кирпичный завод, там и делают.

Пока мы дотрюхали до небольшой площади с местной школой, лютеранской церковью и домом старосты, на ней уже занял позицию отряд самообороны, выставив из-за укрытий винтовки. Юрко привстал в тачанке и помахал рукой, из дома раздался окрик и на крылечко вышел староста-шульц.

— Гутен таг, херр Судерман!

— Гутен таг, херр Нишнаковски!

Из чердачного окна исчезло толстое рыло «льюиса», самооборонцы вылезали на свет и сходились в некое подобие строя. Ветерок донес вкусный запах ольховой стружки и мяса — не иначе, где-то рядом коптили припасы на зиму.

Только нас деликатесами не угощали, а встретили настороженно, ожидая предъяву за поведение некоторых колонистов при оккупации.

— Герр Судерман, — устроился я за канцелярским столом, — несколько человек из вашей колонии участвовали в карательной экспедиции в Белогорье, в ходе которой было расстреляно пятеро селян.

— Это Императорская и королевская армия! — староста попытался свалить все на оккупантов. — Мы только показывали дорогу!

— А могли бы и не показывать, — я выложил кулаки на стол и придвинулся вперед, сверля взглядом старосту. — И уж точно не стоило колонисту Штолю принимать участие в расстрелах. Так что выдайте его нам.

Шульц потеребил крест за пазухой и отрицательно помотал головой.

— Тогда предлагаю уравнять счет с Белогорьем: мы сейчас расстреляем пятерых, по-моему, это будет вполне справедливо. Как там в Писании сказано, око за око и зуб за зуб?

— Невозможно! — каркнул староста. — Это ветхозаветная заповедь, Христос наоборот призывал не противиться злому!

— Да-да, и как этому призыву соответствуют расстрелы? — я встал и навис над Судерманом всем корпусом. — Так что давайте поступим по христовой заповеди «просящему у тебя дай»: выдайте нам Штоля. Остальное забудем, было и прошло.

Он молчал, глядя из-под кустистых бровей с проседью и наконец выдавил:

— Я не могу решить сам, нужен собирать приходской совет.

— Совет это прекрасно, мы как раз за власть Советов, если вы забыли, но времени у нас в обрез.

Шульц встал, приоткрыл дверь, негромко позвал, и вскоре за столом уже сидели еще шестеро немцев. На удивление, наше требование прошло почти единогласно — сам староста воздержался, но его лицо сразу разгладилось, ушла резкая складка между бровей.

Уставший переводить Юрко уже было выдохнул, но тут немцы насели на нас с просьбой повлиять на соседей — коммуну в ближайшей к колонии усадьбе, задираются. Пришлось согласиться.

Решения приходского совета ждала на выходе небольшая толпа, половину которой составляли наши хлопцы, вполне дружелюбно общаясь с местными. Среди почти одинаковых кожушков и бекеш (разве что у немцев поаккуратнее и побогаче) затесалось одинокое черное пальто то ли пастора, то ли кюстера. Все прочие трепались, курили, менялись с немцами мелочевкой, кое-кто пытался обжиматься с фройляйн, но успеха не имел — женщины из колоний практически никуда не выезжали и оттого говорили только на немецком. Но разве это может стать препятствием при взаимной приязни?

Осталось только добиться такой же приязни между колонией и коммуной, куда мы и направились. Они возникали снова, как только закачалась оккупационная власть и вместе с ней власть гетмана, а мы начали восстанавливать Советы. Крупные и не очень землевладельцы тут же побежали из своих имений в Екатеринослав и даже в Киев, где надеялись пересидеть новую волну «черного передела».

Второй подход к снаряду проходил куда более организованно, без табора и неразберихи создания первых коммун полтора года тому назад. Во всяком случае, в коммуне имени Кропоткина в наступившем зимнем затишье занимались инвентаризацией сельхозорудий, ремонтом и подготовкой к весне. Переписали не только сеялки-веялки, но и мебель, книги и вообще все имущество поместья.

— Канделябры бронзовые, старинные, восемь штук, — бубнил плюгавый мужичонка, записывая очередную строчку в гроссбухе. — Портреты в золоченых рамах, две штуки… А, здрасьте, Нестор Иваныч!

— И вам не хворать, Григорий Порфирьевич! Что переписываете?

— Да вот, красоту панскую решили в школу отдать, пусть детишки любуются. И роялю туда же, пусть учатся.

— А есть кому учить?

— С этим пока худо, — поморщился счетовод, — может, кто из проезжающих осядет, или сами кого сыщем…

— Добре. Председатель где?

— Семена перебирают, а потом на поля с товарищем Максимовым собирался, чтобы прикинуть, где снеговые бурты делать.

— Максимов школу ведет?

— А как же, в каждый приезд!

Заседание совета коммуны в присутствии меня, Нижняковского и приехавшего с нами делегата Новокарловки Ганса Лайера прошло быстро и по-деловому. Настоящие и выдуманные проблемы обозначили, подумали, как разрулить, договорились и отправили немца восвояси.

И тут же совет насел на меня с новыми претензиями на колонистов!

— Ша, хлопцы! Чего же вы при Лайере молчали?

— Ось ще, з буржуямы розмовляты! — буркнул самый молодой из членов совета, но старшие его молчаливо поддержали.

— Это почему же они буржуи?

— Та от як багато жывуть! Якщо в ных у кого чотыры-пьять коней та десяток корив, то вин бидняк!

— Так они точно так же работают с утра до вечера! И кто вам мешает теперь жить так же? Земля та же, инвентарь тот же, агроном вас учит… Чем дуться и завидовать, лучше бы поучились у соседей!

— У гроби мы такых сусидив бачылы, про каральну експедыцию памьятаемо.

— С этим мы как раз с ними разобрались, Штоля будут судить в Белогорье.

Новость вызвала оживление, но убедила не окончательно:

— Все равно они против Советов!

— Ага, только избирают свой и живут, как он решит. Всей разницы, что у них приходской, а у нас рабочих и крестьянских делегатов. Вы бы лучше не старые раны бередили да искали, к чему прицепиться, а вместе работали да богатели.

— Так я о том им все время и говорю, — подключился к разговору подошедший Гриша Максимов, образованный анархист, приехавший со мной из Москвы. — Тщательная обработка земли, запруды оросительные, четырехполье, механизмы всякие, овощные культуры…

— Вот, — прервал я Гришу, а то бы он весь учебник агрономии пересказал, — есть что перенять.

— Що, знову батрачыты на ных?

— Так с честной оплатой не грех и поработать. Вон, у них свой кирпичный заводец есть, почему бы и вам такой не построить?

Застряли мы в коммуне допоздна, в Пологи вернулись ополночь.

Украина же поднималась против гетмана. Чуя неминуемое поражение Центральных держав, Скоропадский попытался найти поддержку у Антанты, для чего издал «Федеративную грамоту» с новым политическим курсом на возрождение единой, федеративной, небольшевицкой России. Вот только помощи у союзников не сыскал, а многих своих сторонников оттолкнул.

В Белой Церкви образовалась «Украинская Директория» во главе с Винниченко, Петлюра поднял «сичевых стрельцов», снова заполыхало подавленное было снарядами и шомполами немцев повстанчество. Федор Гребенко рвался повести своих таращанцев обратно на правый берег Днепра, в родные края, но мы уговорили их остаться до взятия Екатеринослава. А брать его предстояло в любом случае — уж слишком важный город и мост, опять же, отличное место для «столицы Приазовья». Нет, мы бы и от Харькова не отказались, тем более, что командовавший Павлоградским боеучастком Марченко, почуяв слабину у гетманцев да оккупантов, двинул свои хлопцев на север. Буквально в несколько дней «павлоградцы» заняли Славянск, Лозовую, Изюм, Старобельск и Купянск, вбирая в себя отряды местных батек. До Харькова оставалась всего сотня верст, но… Но стоявшие там войска перешли на сторону Директории, а полковник Болбочан арестовал губернского старосту и гетманское командование.

Следом за Австро-Венгрией разваливалась Украинская держава, и все торопились урвать от нее побольше. На Правобережье двинулись две «советские украинские дивизии», собранные из отступивших в нейтральную зону повстанческих отрядов — тех, что предпочли идти к большевикам, а не к нам.

В Севастополь пришла эскадра союзников — британцы, французы, итальянцы и греки, через два дня в Одессе, невзирая на австро-немецкий гарнизон, высадились сербы и польские легионеры, а следом за ними пришли транспорты с французской дивизией.

Александровск, лежавший на нашем берегу Днепра, мы заняли без боя, стоило только гуднуть нашему бронепоезду. Мы очень рассчитывали, что в путейских мастерских найдется железо, пригодное для обшивки еще парочки вагонов, но обломились — только в Екатеринославе. Там подготовкой занимались Вертельник и слесарь Малаханов, но до взятия города, разумеется, никаких работ провести нельзя.

Пришлось вспоминать фокус с деревянными пулеметами, александровские рабочие со смешками наскоро соорудили на двух платформах деревянный каркас, обшили досками и прорезали «бойницы». Пушку на всякий случай поставили настоящую, и покрасили тоже по боевому — зеленой и белой краской.

Там же, в Александровске, меня сыскал и вызвал к прямому проводу Винниченко:

— Здесь Винниченко, здравствуй, Нестор!

— Здесь Махно, привет!

— Просьба есть, у нас трудности в Екатеринославе…

— Какие?

— В городе формируется офицерская дружина…

Это совпадало с данными Голика — две, а то и три тысячи человек, при нескольких орудиях и десятке пулеметов. По всем приметам они собирались двинутся на Дон, но могли и захватить столицу губернии.

— Мы направляем туда бронепоезд «Сичевик», но сил у нас все равно мало. Ты можешь поддержать захват города?

О как. Несколько месяцев назад мы договорились с Винниченко, что вся Екатеринославская губерния входит в нашу «сферу влияния», Национальный союз в нее не лезет, а тут прямо подразумевалось, что Екатеринослав отходит Директории! Нет, каковы самостийники, на ходу подметки режут!

Высказывать претензии Владимиру я не стал, поскольку такая «поддержка» соответствовала нашим планам чуть больше, чем полностью — глядишь, не только город займем, но еще отожмем бронепоезд в качестве компенсации за нарушение договора.

— Разумеется. Когда и сколько сил необходимо?

— Я сообщу дополнительно. До свидания.

— До свидания.

Штаб Революционной повстанческой армии в составе меня, Белаша, Вдовиченко и примкнувших немедля приступил к планированию операции. По прикидкам Голика и Задова, у гетмана оставалось от силы тысяч двадцать войск, у Директории с атаманами набралось бы вдвое больше, но тысяч сто пятьдесят-двести немцев еще не успели покинуть Украину…

Ночью в штаб пришли две срочные новости. Первая — телеграмма из Купянска сообщала, что к нам на подмогу из России проследовал бронепоезд «Анархия». Вторая — что из Таганрога эвакуируется 215-я немецкая дивизия, та самая, что расстреливала третью волну советского десанта.

И что ее эшелоны придут в Екатеринослав одновременно с нами.