Декабрь 1918, Екатеринослав

Что в немцах поражает — так это пресловутый орднунг. Вот у нас революция — бей, круши, гони гусей! Пожар всероссийский, сопряженный с бардаком и наводнением, власти нет, ну и так далее. В армии чинопочитание отменили, командиров в хрен не ставят, кругом агитаторы, и одному богу известно, что завтра конкретная часть выкинет.

А немцы? Революция, кайзер отрекся и свалил, так немецкие дивизии должны превратиться в скопища неуправляемых дезертиров? Ан нет!. Эберт чинно-благородно объявил республику (Либкнехт, правда, тоже, но спишем на излишнюю экзальтацию), договорился с Генеральным штабом, что никаких «главнокомандующих прапорщиков Крыленко» не предвидится, профсоюзы заключили соглашение с бизнесом, все довольны.

В полках и дивизиях все прошло по той же схеме: выбрали солдатские советы, включили в них офицеров. Все небоевые решения принимал совет, все боевые — командир части, опять же все довольны. Во всяком случае, именно так выглядело поначалу.

О прибытии мотовагона с делегацией нас уведомили по телеграфу, ради такого дела встретили немцев на перроне и, чтобы не откладывать в долгий ящик, провели в кабинет начальника вокзала, где их уже дожидались двое юнге и Татьяна.

Посланцы 215-й дивизии выглядели как заступающий в караул взвод — два офицера, фельдфебель, трое унтеров и десяток солдат. Но командовал один из унтеров — полноватый розовощекий немчик с голубыми глазами за стеклышками очков, чистый Йозеф Швейк, будь он чехом. Его и звали Йозефом, только фамилия подкачала — Мюллер. К тому же, он сносно говорил по-русски, и я первоначально его принял за переводчика.

— Найн, я председатель комитета дер дивизион, — чуть-чуть вздернул голову унтер, а офицеры подтвердили заявку молчаливыми кивками.

— И за какие заслуги вас избрали? — не удержался я.

Он потупил взгляд и принялся протирать запотевшие с холода очки:

— Я есть социал-демократ, депутат Ландтаг, унд кандидат для Райхстаг.

То есть де-факто комиссар от правящей партии при дивизии.

— Недурно.

— Наша дивизион избрала меня в комитет, комитет эээ… решил просить фридлих… — он вопросительно взглянул на обер-лейтенанта.

— Мирного, — сквозь зубы подсказал офицер, косясь на Татьяну, ведшую протокол.

— Йа, мирного прохода!

— Мы не возражаем, но в обмен на имущество и вооружение дивизии, — как можно радушнее улыбнулся я.

Немцев как током долбануло:

— Найн! Унмюглиш! Это нельзя!

Офицеры вообще вскочили и потребовали немедленно прервать переговоры. Унтер и еще два солдата выступили против, и некоторое время мы наблюдали, как немцы препирались совершенно без нашего участия. Наконец, унтер (сразу видно опытного парламентария) уболтал старших по званию, и офицеры сели обратно, хоть и пыхали возмущением.

После первого взрыва недовольства унтер попытался объяснить нам невозможность такого соглашения: имущество принадлежит Германии, распоряжаться дивизионными запасами без санкции Генерального штаба никто не рискнет. Орднунг, туды его в качель. И юридические обоснования.

Но я-то парламентарий поглавнее, у меня опыта дебатов и разгребания юридических тонкостей куда больше, да еще таких, что эти вот немчики даже близко не представляют.

— Скажите мне, херр Мюллер, на каком основании немецкие войска находятся на Украине?

— Вертаг… договор мит генераль Скоропадски!

— Совершенно верно. Но сейчас, мейне херрен, мы на пороге одного важного события, которое может радикально повлиять на вашу судьбу.

— Хм! — задрал нос обер-лейтенант.

— Надеюсь, вы в курсе, что по всей Украине идет восстание против гетманской власти?

— Бандитен, — выдохнул второй офицер.

Нет, ребята, с таким настроением вы слоника не продадите.

— Да, бандиты тоже есть, как это не печально, но важно другое: со дня на день гетман Скоропадский отречется от власти.

Обер-лейтенант пожал плечами: нам-то что за дело?

— И с этого момента немецкие войска утратят легитимные основания пребывать на Украине, ибо ни с Директорией, ни с Приазовской республикой, которую я представляю, никаких договоров не заключали.

Слово «легитимный» из моих уст удивило их, пожалуй, больше, чем грядущая перспектива оказаться в статусе расформированной банды ландскнехтов.

— И любая власть, хоть местная, хоть центральная после этого будет рассматривать вас как незаконное вооруженное формирование, — щегольнул я еще одним термином времен моей молодости, — да к тому же иностранного происхождения. Вы же образованные люди и понимаете, чем это может кончится?

— Мы можем прорваться с боем, — на совсем хорошем русском заявил обер-лейтенант.

— Можете. Как вы знаете, у вас одна дорога, через Амурский мост, а в городе у нас три бронепоезда, — развел я руками.

Офицеры скосили глаза на карту Екатеринославской железной дороги на одной стене, а потом на общую карту железных дорог Российской империи на другой. От сколько-нибудь спокойной границы с Венгрией их разделяла почти тысяча километров, и на каждой станции им мерещились те, кого они столько месяцев третировали и понукали.

— Не желаете сделать перерыв, осмотреть бронепоезда?

— Найн, — Мюллер откинулся на стуле и оглядел своих камрадов.

Молчаливое солдатское большинство как-то не горело желанием воевать.

— Мы должны доложить ваши условия генералу фон Верниц.

В коридоре вокзала затопали сапоги, Лютый приоткрыл дверь посмотреть, что там, и в образовавшуюся щель влезла рука под погоном с желтой выпушкой телеграфиста:

— Экстренная товарищу Махно! Из Славянска!

Сидор передал мне бланк: «Здоров нестор вскл мчимся будьмо синельникове семь годин тчк задержи другий батальон 71 полка ландвера той дивизии тчк це те гады что пленных таганроге стреляли федос»

— 71-й ландверный полк у вас в дивизии?

— Да, в чем дело? — обер окончательно принял на себя общение.

— Пока вы думали, условия изменились. К нам на подмогу идет еще один бронепоезд, его команда требует выдачи второго батальона за расстрелы в Таганроге.

— Мы должны доложить герр генералу, — встал Мюллер, за ним поднялись остальные.

— Воля ваша, — я повернулся к Татьяне: — ты все записала?

— Да, Нестор.

— Отдай ребятам, пусть переведут на немецкий, а потом в типографию. Распечатать тысяч пять листовок, раздать солдатам дивизии.

Рожи у офицеров и Мюллера вытянулись, а кое-кто из солдат недобро на них зыркнул, но все дисциплинированно вышли, откозыряли провожающим на перроне и убыли под тарахтение движка мотовагона.

В городе между тем постреливали — люди Голика и Задова зачищали остатки, Вдовиченко подтягивал наши силы поближе к расположению гайдамаков. Они-то и преподнесли первый сюрприз.

Сотник «гайдамацкого куреня» не старался быть святее Папы Римского — вместо жупана и шаровар носил обычную шинель и офицерский мундир, принадлежность к украинской армии символизировал только нашитый на стандартную папаху шлык, да и тот не сильно длинный. Причем я бы поставил патрон против винтовки, что при необходимости этот шлык легко убирался внутрь папахи. Справная портупея, даже свисток на месте, сапоги не щегольские, а такие, что можно не одну сотню верст протопать, все подогнано, ничего не болтается — чувствовалась в сотнике надежная основательность крепкого хозяина, вроде Глуха, Немыри или Гречаного, только без лишней жадности и злобы.

И в глазах такая мужицкая хитреца, не як бы усих надурыты, а способность правильно вписаться в любые обстоятельства. Дернули из села на фронт? Ну что же, пойдем в школу прапорщиков. Фронт развалился? Тогда в солдатский комитет. Гражданская война? Защитим своих. Раскулачивание? Не вопрос, сдадим все имущество в колхоз и выберемся в председатели. Причем я уверен, что односельчане такого в председатели внесут прямо на руках.

— Доброго дня, в мэнэ декилька запытань до пана Махна.

— Товарища Махна, — я показал на стул, — садитесь.

Сотник тут же подтвердил первое впечатление: мгновенно и без неудовольствия перешел на русский, разве что с более мягким «г».

— У нас в курене, то есть батальоне, много солдат с Александровского и Павлоградского уездов, среди них общее настроение присоединиться к вашей армии.

— Так за чем же дело стало?

— Ну так остальные не из ваших мест, хотели бы узнать об условиях.

— Условия простые, на общих основаниях. Уроженцы наших мест обычно вливаются в полки и батальоны своих сел и деревень…

— А если кто не захочет? Или те, кто издалека?

— Из них создаем отдельные полки. Или вы интересуетесь остаться командиром? Вы по званию кто?

— Поручик, в армии Украинской державы сотник, то есть капитан.

— Военное образование?

— Школа прапорщиков, затем ускоренные курсы. На фронте два года.

То есть я угадал.

— Это хорошо, нам знающие и опытные военные нужны. Только у нас командиры выборные…

— Так это же сплошной митинг будет! — слегка откинулся на спинку сотник. — Воля это хорошо, но до определенного предела…

— Выборность до боя. В бою беспрекословное подчинение и дисциплина.

— Ага, — крякнул он, — как у запорожцев на походе.

— Как-то так, да. Теперь если насчет довольствия, то об этом лучше узнать у товарища Крата или у Саввы Махно.

— Ваш брат?

— Да, старший.

Через полчаса сотник доложил, что он с куренем вступает до нашей армии. А поскольку человек он основательный и уважаемый, то за ним потянулись и другие, особенно из числа наших земляков, мобилизованных в армии УНР и Украинской державы.

На бегу успел перемолвиться с выскочившим из ниоткуда и умчавшимся в никуда Гашеком — Ярослав подгреб под себя три городские типографии и срочно налаживал выпуск газеты «Воля» и листовок. И очень тряс меня, что нужно публиковать программу, поскольку его уже замучили вопросами.

— Нестор, у тебя программа есть?

— Как же можно без программы?

Мы же не бандюги с большой дороги, мы же идейные. И все стоим за свободную личность, ага.

— Так где она?

— Будет, Ярик, будет. Вот соберем Съезд Советов и на нем примем.

Тоже еще головняк, но без этого никак, коли у нас в руках большой город, то этим нужно воспользоваться на всю катушку — не в смысле экспроприации материальных ценностей, хотя и в этом тоже, а для того, чтобы погромче о себе заявить. Люди, конечно, и так к нам идут, но если мы объявим программу, то качество и количество этого потока могут сильно повысится.

— Несторе, тут до тебе бильшовыкы, — доложил через полуприкрытую дверь Лютый.

Ну вот, опять языком чесать. Хотя что я жалуюсь? Сидел в Госдуме шесть созывов и ровно тем же самым занимался — говорил, говорил, говорил… Вот сейчас за грехи мои тяжкие и расплачиваюсь.

— Давай, — махнул я рукой.

Вошли двое, сильно напомнившие юзовских, Вукова и Репу — два здоровяка, один в коротком пальто с поднятым воротником и шапке пирожком, второй по нынешней моде, в кожанке и картузе, но замотан длинным кашне. И как только уши не отморозил, непонятно.

Вошедший раскрутил шарф…

— Петро! Живой!

— Живой, Нестор, живой, — протянул здоровенную ладонь тот большевик, с которым мы бодались на дебатах года полтора назад. — Это вот Семен.

— За чем пожаловали? Если места в Совете просить — так на то выборы будут, кто смел, тот и съел.

Семен в пальто криво усмехнулся, а Петр помотал пальцем:

— Не, как ты сказал, стегать общих противников желаем.

— Чем же?

— Так у нас коммунистический батальон.

— Так-таки и батальон? — прищурился я, хорошо зная нынешнюю повадку навешивать себе названия «на вырост»

— Ну… человек четыреста.

Так и есть — это по моему времени мотострелецкий батальон в четыре сотни вполне обычное дело, но тут роты по двести-двести пятьдесят человек, а батальоны и больше тысячи могут быть!

— Оружие есть?

— Ну, так… Есть ружья и пистолеты, а винтовок маловато. И пулеметов нет, а у тебя, мы знаем, запас.

— Не, ребята, пулемет я вам не дам.

Семен скорчил Петру рожу «ну я же говорил».

— Потому как мы их не на помойке нашли. Вот если заработаете — другое дело.

— Как заработаем?

Я взял листок и нарисовал то, что давно делали в Александровске — диски для люйсов, а потом добавил схемку кожуха «максима» или «шварцлозе» с горловиной для воды, льда и снега. Семен с Петром посмотрели, переглянулись и одновременно кивнули:

— Можем.

— Сделаете, так и винтовок дам. Но только давайте сразу договоримся. Мы за революцию, и вы за революцию. У нас свобода агитации для всех социалистических партий, на митингах и в газетах можете что угодно говорить, но решения Ревштаба будьте добры исполнять без вопросов.

Они опять переглянулись:

— Мы коммунистический отряд…

— Ну нет, так нет. У нас дисциплина, либо вы подчиняетесь командованию, либо идете сами по себе.

— А большевики в Ревштабе есть? — насупился Семен

— Пока нет, изберут — будут.

Товарищи коммунисты отпросились на посовещаться с батальоном, я взялся за подготовку программы к съезду, чтобы понять, как нам обустроить Приазовье, но с вокзала доложили, что явились немцы с ответом от генерала Верница — они готовы сдать имущество, но батальон не выдадут, вооружение и тем более орудий нам не видать ни за что, ибо это унизительно и против воинской чести. Угу, а как крестьян пороть и пленных расстреливать — это прямо благородно по самое немогу. Ничего, проводили их восвояси, демонстративно подогнав к мосту все наши бронепоезда.

Штаб во главе с Белашем послал в Нижнеднепровскую агитаторов — немцы идут, ховайтесь или, того лучше, уезжайте. А Федосу с Полонским кружным путем, чтобы не через занятое 215-й дивизией Синельниково, отправили телеграмму с планом действий.

Паня Белочуб тоже умчался на ту сторону Днепра, смотреть местность и прикидывать, где немцы могут развернуть батареи. Ведь если дело дойдет до боя, то они непременно попытаются загасить бронепоезда и вообще наши позиции. А у нас — тяжелая батарея в артпарке.

— Пушки-то есть, и снаряды к ним есть, — почесал в затылке Паня Белочуб, — только с расчетами напряженно. Моих на бронепоезда забрали.

— А много ли надо?

— Если необученных, то человек сорок.

Я присел за стол и набросал несколько строк, которые передал Татьяне распечатать. Пару копий затолкал в карман, еще пару оставил размножить.

— Сидор!

— Га?

— Хрен на, айда со мной! И морячков наших бери тоже, им работа будет.

Пленных офицеров набралось не так уж и много — дрались они крепко, многих поубивало, кое-кто удрал, благо мы наступали с одной стороны и не обложил город целиком. Голик утверждал, что на островах Монастырском и Становом могут скрываться человек пятьдесят, но я сомневался — там жилья нет, а костры палить, так сам спалишься.

В арестантские роты прямо напротив штаба в реальном училище Лютый согнал четыре или пять сотен офицеров — и место приспособлено, и удрать трудно. В прогулочном дворе при местном дисбате, несмотря на мороз, толклось довольно много золотопогонников. По большей части курили, недобро посматривая на наших караульных. Я поднялся на площадку над воротами и пододвинул Сидора за локоток вперед:

— Ну-ка, свистни!

Лютый свистнул так, что вся тусовка мгновенно замолкла и вытаращилась на нас.

— Граждане офицеры! — откашлялся я. — Есть ли среди вас медики и артиллеристы?

Пленные стекались в плотную кучу ближе к воротам, недобро поглядывая на стоявших у меня за спиной моряков. Как только отпала необходимость скрываться, зависшие в районе флотские немедленно вытащили из ухоронок свои тельняшки, клеши, бушлаты и бескозырки и теперь форсили напропалую. Что наводило офицеров на скверные мысли — они и матросы резали друг друга только в путь.

— Расстреливать будете? — ернически спросили из толпы.

— Зачем же, есть работа по специальности.

Среди офицеров поднялся легкий гул.

— А остальных, значит, расстреляете, — утвердительно заметил тот же голос.

— Ну, если кто желает быть расстрелянным, то кто мы такие, чтобы отговаривать? Есть желающие? Нет? Вот и хорошо. Тогда так, кто готов дать честное слово более не воевать и отправиться домой, тех отпустим.

Гул взлетел до небес, к собравшимся во дворе присоединялись до сей поры сидевшие в здании.

— А вы кто такой будете, господин хороший? — обладатель ернического голоса, брюнетистый капитан в кавалерийской, до полу, шинели протолкался вперед.

— Командующий Революционной повстанческой армией Нестор Махно.

— С-сука! — свистнуло в толпе сквозь зубы.

Но остальные ко мне имели куда меньше претензий: зверств и массовых расправ за нами не водилось, многих офицеров-земляков мы приняли на службу, так что некоторое доверие к нам наличествовало.

— А потом все равно расстреляете? — упорствовал капитан.

— Тех, кто откажется дать слово — да. Предстоят бои с немцами, сил и возможностей содержать вас под стражей у нас нет.

Внизу откровенно матернулись, но зато наметилось разделение: в дальнем от нас углу собиралась группа непримиримых, ближе к воротам пробирались интересанты, остальные шумно спорили, тыкая руками и окурками в разные стороны. Основной вопрос был — а не обманут ли?

— В конце концов, что вы теряете? У вас есть шанс, вы им можете воспользоваться. Короче, пятнадцать минут на размышление, после чего артиллеристы и медики — сюда, готовые прекратить борьбу под честное слово — вот сюда, остальные в здание.

Вряд ли в жизни этих людей случатся еще минуты такого накала, когда надо либо отринуть все прежние убеждения, либо добровольно пойти за них на смерть. За пятнадцать минут споры и ругань взвились до такого градуса, что караульные предпочли взять винтовки на руку, но до драки все-таки не дошло, хотя несколько человек расплевались окончательно, с обоюдными проклятиями.

— Становись! — гаркнул я по истечении срока.

Из массы офицеров потекли сперва одиночные люди, потом все более плотные ручейки и, наконец, во дворе образовались две группы, а третья ушла в здание. Я повернулся к матросам:

— Давайте, братки, как договаривались.

Первую группу человек в двадцать завели в помещение охраны, где морячки разложили свои приблуды.

— Кто готов дать слово? — я протянул листовку с напечатанным на машинке текстом.

— Эк у вас все серьезно… — ее принял седой подполковник.

— А как же, не в бирюльки играем.

Он зачитал обязательство не поднимать более оружия в гражданской войне и отдал бумажку следующему.

— Раздевайтесь!

— Я же говорил! — отчаянно вскрикнул совсем молодой прапорщик. — Расстреляют!

— Пардону просим! — перекрыл возгласы матросский бас. — Нам только правая рука нужна. Скидавайте рукав и все. Первы, подходь. Руку задери вверх…

Подполковник осторожно последовал приказу.

Бац!

Ему в подмышку впились иголки самодельной тату-машинки.

— Ай! Твою мать, сукин сын!!! Ты что делаешь???

— Тиха! — рявкнул басовитый. — Вы что думали, бумажку подписали и все, просто так отпустят? Нет, шалишь, граждане хорошие, теперь если кто с этим попадется — мигом к стенке!

— От нас требуют слово, но ему не верят! — воскликнул прапорщик. — Каинова печать!

— Почему же каинова? — я внимательно следил за реакциями офицеров. — Вы слово дали, мы ему поверили и в подтверждение сделали отметку. Или вы хотели нас через колено прокинуть, а? Ведь нет же? Не хотели?

— Не хотели, — буркнул прапорщик, а вот капитан в заднем ряду ощерился совсем нехорошо.

— Тогда чего вам боятся? Лет через пять от пота сама сойдет. А за пять лет война так или иначе закончится.

— Да уж, господа, — подполковник успел натянуть мундир и надевал шинель, — снявши голову по волосам не плачут.

— Вам-то хорошо, Николай Викентьевич, — процедил капитан, — вы первый, иголки чистые, а ну как нам заразу занесут?

— Не сахарные, не растаете, — басовитый матрос демонстративно налил в плошку спирта и макнул в него иголки.

Морячок по соседству потянул носом и всем лицом осудил разбазаривание ценной жидкости. На всякий случай погрозил ему кулаком, а затем повернулся к подполковнику:

— Одевайтесь и свободны. Погоны рекомендую снять, во избежание недоразумений. Если снова попадетесь с оружием в руках — разговор будет короткий.

— Я слово дал! — вскинул голову подполковник.

— Вот и хорошо. А если кто заразы боится, желающие могу после процедуры кожу спиртом протереть.

— Лучше бы внутрь, — гыгыкнул незмеченный мною остряк.

— Спирта не напасемся.

Офицеры понемногу повеселели, даже начали подшучивать и посмеиваться, ну и пошло-поехало — матросики лепили татухи одну за одной.

Наконец, дошло дело до артиллеристов, коих набралось человек тридцать.

— Вот что, граждане, мы тут немцев бить собираемся…

— За что это? — немедля возбухнул офицер с узким костистым лицом, которого я немедля окрестил «Мышлаевским». — Они же эвакуируются.

— Пленных расстреляли в Таганроге, несколько тысяч человек. Мы такое не прощаем.

Кое-кто скептически хмыкнул — надо же, пленных! Сволочь красную, вернее сказать.

— Так скажу, это наш дом, мы с вами можем хоть все горшки в нем перебить, это наше внутреннее дело, а вот немцам соваться не стоило. Короче, у нас есть тяжелая батарея, без нее будет туго. Отработаете — свободны.

— Что, даже без честного слова?

— Да.

— А, черт с вами! — отчаянно махнул «Мышлаевский». — Готов еще разок вломить немцам!

За ним подписались человек двадцать пять, остальные отказались.

Лютый и матросы сортировали пленных, когда ко мне снова приперлись коммунисты.

— Обсудили с товарищами, нам подходит, — начал Петро. — Я командир батальона, Семен комиссар.

— Только если ваш штаб…

— Наш общий штаб, — перебил я Семена.

— Хорошо, только если штаб в наши внутренние дела не лезет и ячейкам не мешает собираться.

— Годится. Куда пулеметы на доработку отправлять, решили?

— Так на Брянский завод, там примут.

Десяток работяг-коммунистов забрали первые «максимы» (правда, пока без затворов) на сани и отправились вваривать горловины. Пока шла погрузка, Семен рассматривал в окно происходящее в арестантских ротах.

— Офицерье? Куда их?

— Кто дал слово более не воевать, отпустим.

— Да всех их расстрелять, сволочь кадетскую! — прохрипел Семен с такой злобой, что я почуял за этим что-то очень личное.

— Вот и займись теми, кто откажется.

Петр вытянулся лицом, а вот Семен, наоборот, оскалился:

— Кровью повязать хотите?

— Кто их только что расстрелять предлагал? Или, товарищ комиссар, за нашими спинами отсидеться желаете? Так у меня сейчас лишних людей нет, все город к обороне от немцев готовят. А вас в бою я пока не видел, так что вот вам посильное дело.

— Всех под нож? — не выдержал Петро. — Не по-людски это.

Неожиданный для большевика гуманизм я пресек практическими соображениями:

— А что с ними делать? В дупу целовать? Им дали выбор, они выбрали. То есть это те, кто при первом же удобном случае будут в нас стрелять и хорошо еще, если не в спину.

Семен утянул за собой пребывающего в сомнениях Петра и что-то ему втолковывал по дороге. Коммунистический батальон, зябко топчась на месте и пуская облачка папиросного дыма и пара, выстроился перед зданием арестантских рот, Петр каркнул команду. Из здания вывели человек восемьдесят, рабочие перекинули винтовки с плеч и повели их, как тут говорили, «к Духонину в штаб» без всяких видимых сантиментов.

Гайдамацкий гарнизон Екатеринослава сокращался с каждой минутой до величин совсем незначительных — к нам не примкнули только самые свидомые. И то, в городе не остались, а предпочли свалить в направлении Директории, но уже без оружия. Винниченко попытался нам по такому случаю заявить протест, но я легко отбил тем, что гайдамаки пытались действовать вопреки нашему соглашению о разделе сфер влияния.

Так что получился у нас самый что ни на есть Ноев ковчег: анархистов навалом, эсеры имеются в количестве, большевики есть, бывшие гайдамаки есть, если немцев побьем, наверняка еще из них кто-то присоединится. До полного комплекта не хватает марсиан с треножниками и польских гусар.

— Несторе, а що з ликарямы робыты?