Глава 18

* Мия *

Я давно так тяжело не болела. Пожалуй, еще со школы, когда мама не отходила от меня ночами и днями целую неделю, следя за температурой и приемом лекарств. Только теперь рядом не было мамы. Не было вообще никого родного. И тем страннее, что я ни разу за эти дни не почувствовала себя брошенной…

Первые двое суток слились в одно мутное пылающее пятно. Жар, от которого простыни казались раскалёнными, озноб, от которого зубы стучали так, что наверняка было слышно в коридоре, затем обильный пот, который насквозь пропитывал мою одежду… Помню прохладные пальцы медсестры на запястье, ее тихий приятный голос – «сейчас будет немножко больно, потерпите» – и обжигающий укол в ягодицу, от которого хотелось завыть. Затем стакан воды, поднесённый к губам, и то, как мне терпеливо придерживали голову, пока я пила.

Медсестру звали Вера. Невысокая, спокойная женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой, карими глазами и внимательным взглядом. Она появилась в первое же утро. Действовала тихо и профессионально: ставила капельницы, приносила еду, помогала мне вставать, переодеваться, следила за графиком лекарств, расписанным по часам на листке. Вера не лезла с разговорами и не причитала, как горничная, но в её присутствии было спокойно. Будто кто-то наконец взял ситуацию под контроль, и мне позволили просто болеть – не думая ни о чем, не видя причин для сопротивления, и никому ничего не доказывая.

Врач приезжал ежедневно. Тот самый сухощавый мужчина в очках – Валерий Андреевич, как я узнала позже, он осматривал меня деловито и немногословно. На третий день, когда я уже могла более-менее сидеть и соображать, мужчина сказал: «Организм молодой, крепкий, но стресс убивает любой иммунитет. Беречь себя надо, Мия Александровна». Я не стала спорить… Только удивилась, как он понял?

Между тем, за моим состоянием не хуже врача следил и сам хозяин дома… Он мог появляться несколько раз за день. Будто пользовался любой свободной минутой из своего плотного графика, чтобы лично убедиться в моем комфорте.

Кирилл заходил без стука. Снимал пиджак, вешал на спинку кресла, и садился на край кровати. Первым делом трогал мой лоб, затем смотрел пристально, оценивающе, будто сверял моё состояние с какой-то внутренней шкалой, по которой измерял всё на свете.

– Ты ела? – спрашивал участливо, но требовательно.

– Да.

– Всё?

– Почти…

Складка между его бровей говорила о недовольстве, но вслух он не комментировал.

Иногда Стахов обедал со мной. И казалось, только для того, чтобы удостовериться в моем аппетите – будто регулярных совместных ужинов было недостаточно. Когда я наконец стала справляться с полной порцией без тошноты, в его глазах буквально плескалось удовлетворение. И мне, помимо воли, от этой реакции становилось теплее, чем от всех помпезных веников и вертолётных прогулок, которые когда-то устраивал Захар.

Кирилл даже дежурил, пока я принимала душ. Не навязывался с помощью, лишь отстраненно, но внимательно присутствовал, готовый в любой момент быть рядом. Он щепетильно относился к докладам Веры о том, как прошли утро, день и вечер. А ночи брал под свой полный контроль.

Однажды я вспомнила, как Захар заставил меня идти на очередной раут в первый день месячных. Они были особенно болезненными – хотелось просто лежать, и чтобы никто не трогал. Но никакого сочувствия я не получила. Его в принципе не волновало, что со мной происходило за пределами светской жизни. Он лишь сказал: «Ну ты же не больная! Это всего лишь месячные, Мия»

Мерзавец.

Я начинала сравнивать. Хотя запрещала себе до последнего. Запрещала искать в поведении Кирилла то, чего мне так не хватало. Запрещала размягчаться, поддаваться, принимать его жесты как нечто большее, чем контроль собственника над приобретением. Но с каждым днём запреты работали всё хуже, и стены, которые я возводила, трескались быстрее, чем я успевала их латать…

На третий день я поймала себя на том, что жду его прихода. Буквально прислушивалась к шагам в коридоре, и когда знакомый ритм наконец прорезал тишину коридора, сердце ускорялось. Я тут же отворачивалась, злясь на себя за этот спектакль. Но стоило Кириллу войти и воздух в спальне будто становился плотнее, гуще, заряженнее. Как если бы кто-то включал невидимый генератор, и всё пространство начинало гудеть на его частоте.

Я ловила себя на том, что присматриваюсь, изучаю этого мужчину, как когда-то изучала чертежи сложных архитектурных конструкций – пытаясь понять логику, найти несущую ось, вычислить точку опоры. Что движет этим человеком? Власть? Одержимость? Одиночество? Что стоит за его непреложным контролем, за действиями, которые могут обидеть до боли и тут же утешить редкой заботой?

Мне хотелось разгадать его как загадку. Не из праздного интереса, из чего-то более весомого... Словно от ответа зависело что-то жизненно важное. Моё будущее.

К четвёртому дню жар окончательно отступил. Однако тело ещё помнило болезнь – в мышцах гудела тупая ленивая слабость, голова иногда кружилась при резких движениях, а лестница казалась Эверестом. Но воспаление ушло, симптомы гриппа стихли, и впервые за несколько дней я проснулась не в поту. Просто открыла глаза, увидела солнечный зимний свет за окном и поняла – мне лучше.

И не только физически.

Что-то сдвинулось внутри. Обозначить точно не получалось, но я ощущала перемену всем телом, как чувствуешь смену погоды за секунду до того, как она случится. Болезнь будто выжгла из меня какой-то яд. Не весь, но достаточно, чтобы посмотреть на вещи без привычной пелены злости и страха.

Слова Кирилла надежно закрепились в моей памяти. Те самые, произнесённые в темноте, когда я билась в его руках и кричала про других женщин...

«Нет других. Никого не хочу, кроме тебя, глупая…»

Это не было признанием в любви. Я понимала это отчётливо, без иллюзий и розовых очков, через которые когда-то смотрела на мир с Захаром. Слово «любовь», возможно, вообще отсутствовало в лексиконе Кирилла Стахова. Но сказанное им было чем-то… что для такого человека стоило несоизмеримо дороже.

Признание необходимости.

Я была нужна ему. Пусть как женщина для постели. Пусть как сосуд для ребёнка. Как прихоть, каприз, необъяснимая блажь человека, который мог получить кого угодно… Но он выбрал – меня. И его «хочу» звучало весомее, чем все клятвы Игнатова, произнесённые с придыханием и безупречно поставленным голосом.

Захар говорил о чувствах много и красиво. Знал правильные слова, уместные интонации, подходящие моменты... Но за всей этой глянцевой картинкой в итоге не стояло ничего. Пустота. Мыльный пузырь, лопнувший, едва я перестала быть ему удобной.

Кирилл же говорил мало, но сколько делал… Не уставал трогать мой лоб, контролировал каждый укол и каждую ложку супа. Он выломал дверь ванной, когда решил, что я могу причинить себе вред. Кормил меня, когда порезала руки, находился рядом, когда я рыдала от бессилия, и утешал, не требуя ничего. Просто чтобы я знала: он здесь… Он разделяет со мной все переживания. Считается со мной.

Его язык был другим. Жёстким, лишённым нежности, банальностей, заблуждений. Но этот язык хотя бы не врал…

Я устала. От самой себя. Устала бороться с тем, что чувствовала. Устала доказывать, что ненавижу этого мужчину, когда тело, сердце и мой предательский разум давно приняли решение за меня. Я устала изображать пленницу, когда где-то в глубине души, в той части, которую тщательно охраняла от всех, включая себя, мне уже не хотелось уходить.

Не потому что некуда. А потому что здесь, рядом с Кириллом, было место, в котором я почувствовала себя нужной.

Такая прагматика пугала до дрожи. Сильнее, чем первая ночь в этом доме. Потому что я оставалась уязвимее со своими чувствами к мужчине, сердце которого было увешано замками. Довериться снова, после Захара, после всего – означало протянуть обожжённую руку к огню и надеяться, что на этот раз не сожжёт.

Но я решила рискнуть…

Принять то, что было между мной и Кириллом. Какую бы форму оно ни имело, каким бы словом ни называлось – оно существовало. И оно казалось надежнее, чем что-либо до этого.

Сегодня хозяин дома не пришел в обед, и вечером сильно задержался. Я уже выучила его график, хотя никогда бы не призналась. Тело само настраивалось: к шести я начинала прислушиваться, к половине седьмого – посматривать на часы, к семи – ловить звук подъезжающего автомобиля за окном. Но стрелки уже показывали половину восьмого, а дом оставался тихим.

Вера ушла в шесть тридцать, оставив на тумбочке вечернюю порцию таблеток и записку с замерами температуры. Сегодня она не поднималась выше тридцати шести и восьми. Тамара Петровна – горничная, чьё имя я больше не забывала – заглянула около восьми, принесла для меня ужин. Запечённая курица с рисом и овощами на пару. Я съела половину, остальное ковыряла вилкой, пока рис не превратился в кашу. Внутри маялось беспокойство, из-за того, что Кирилл задерживался. Может, что-то случилось?

После ужина, я спустилась на кухню, чтобы отнести посуду. В конце концов, уже могла вполне справляться с такими задачами. Там никого не оказалось, но я задержалась, чтобы выпить чай. Точнее успокоиться… Кухня находилась ближе к входной двери, а оттуда я услышала бы подъезжающую машину.

Заварила зелёный с жасмином – единственный сорт, который отыскала среди десятка коробок с незнакомыми названиями на английском и китайском. Села за барную стойку, обхватив кружку обеими ладонями, и стала ждать.

Пила медленно, растягивая каждый глоток. Не потому что наслаждалась вкусом – потому что, допив, потеряла бы единственный повод сидеть здесь. Придётся вернуться наверх, лечь в пустую кровать и признаться себе, что жду его... По-настоящему. Не из необходимости, или страха, а потому что хочу, чтобы Кирилл пришёл.

Наконец за окном скользнули полосы света фар. Раздался тихий шорох шин по расчищенной подъездной дорожке, хлопок автомобильной двери… Пульс мгновенно участился. Поставив кружку, я машинально пригладила волосы и поднялась из-за стола, продолжая прислушиваться. Входная дверь, негромкий голос, что-то короткое охране, и затем шаги. Не на кухню. Вверх по лестнице – сразу в спальню.

Я просидела ещё минуту, глядя на остатки остывшего чая. Не обнаружив меня в спальне, он скорее всего вернется… Но время шло, а Кирилл не приходил. Тогда я встала, ополоснула кружку, поставила ее на сушилку. Движения нарочито неторопливые, будто я давала себе время. Но ноги уже несли меня к лестнице, и внутри разливалось необъяснимое волнительное нетерпение.

Я поднималась медленно – слабость ещё напоминала о себе ватной тяжестью в ногах. Подошла к двери спальни, замерла, обхватив пальцами ручку. Вошла тихо. Сразу увидела пиджак и рубашку на кресле. Часы, ремень, телефон на комоде – ровной линией, как всегда. Должно быть, сильно устал и решил прийти в себя под душем…

Дверь ванной была чуть приоткрыта. Я остановилась перед этой щелью, слыша, как гулко бьется сердце. Стук воды о кафель и стук крови в висках – два ритма, будто наложенных друг на друга.

Что ты делаешь, Мия?..

Я знала ответ. Именно поэтому было так страшно, когда потянула дверь на себя и вошла.

Меня мгновенно обнял влажный, густой пар с ароматом мужского геля. Стеклянная перегородка душевой кабины была приоткрыта, и сквозь клубы горячего тумана я увидела Кирилла... Спиной ко мне. Широкие плечи блестели от воды, струи стекали по рельефу мышц, собираясь в ручейки вдоль позвоночника. Голова – опущена, руки упирались в стену, будто он стоял так уже давно. Не мылся, а просто позволял воде бить по затылку и шее.

В этой сильной и одновременно усталой позе, было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Мужчина выглядел не всесильным хозяином положения, а человеком, который устал нести собственный вес. И мог позволить себе это лишь за закрытой дверью, где никто не видит.

Но я увидела…

Мои руки уже потянули вверх края домашней кофты. Пальцы чуть дрожали от слабости, которая ещё бродила в мышцах, и от того, что происходило внутри. Сняв кофту, я следом стянула легкие штаны, переступила через них. Без раздумий начала расстегивать бюстгальтер. Ткань соскользнула по рукам и беззвучно упала на кафель, затем одним быстрым движением я сняла трусики.

Обнажённая и босая, двинулась к кабине, ощущая как мурашки покрывают тело от волнения. Шаги по теплой плитке, порог кабины, и вода обрушилась мне на макушку и плечи, немного обжигая. Словно смывая последний слой сопротивления, за который я цеплялась столько дней.

Не отводя глаз от мужской спины с широким размахом плеч, я бесшумно приблизилась и мягко положила на нее ладони. Кирилл тут же обернулся. Резко, всем корпусом, как разворачивается хищник на звук. В серых глазах отразились удивление и знакомая тревога. Та, с которой он трогал мой лоб все эти дни. Взгляд скользнул по лицу, по телу, словно оценивая состояние, но со мной все было прекрасно…

Я шагнула к нему вплотную.

Так близко, что моя обнаженная грудь коснулась его мокрой, горячей и твёрдой. Вода била нам обоим по плечам и стекала между телами. Ни слова. Ни объяснений, зачем пришла. Всё, что я хотела сказать, уже говорило мое появление, разрывающее все шаблоны, к которым Кирилл привык.

Его руки поднялись. Осторожно легли мне на талию, будто он опасался как-то оттолкнуть меня, спугнуть момент. Словно не верил, что это по-настоящему…

Не отрывая от меня взгляда, Кирилл убавил напор воды. Я наклонила голову и губами коснулась его груди. Горячей кожи прямо над сердцем, которое колотилось быстро и тяжело. Провела ртом ниже по рельефу грудных мышц, по ложбинке между ними, одновременно втягивая приятный запах мужчины… Мои ладони скользнули по прессу, ощупывая каждый твёрдый выступ, каждую бороздку. И ниже – по косым мышцам живота, по крепким бёдрам, будто изучая. Впервые не принимая, а выбирая.

Кирилл выдохнул. Глухо, рвано. Его пальцы подцепили мой подбородок, и наши глаза встретились. Я увидела потемневшие до грозового неба зрачки, а потом его рот накрыл мой.

Поцелуй прошил насквозь. Жадный, глубокий – он целовал меня так, будто пил, словно задыхался и я оказалась воздухом! Язык толкнулся навстречу моему, и между ног мгновенно стало горячо и тесно. Возбуждение ударило такой острой волной, что колени подогнулись. После дней болезни, и голода по прикосновениям, мое тело откликнулось жадно и бесстыдно...

Но я остановилась.

Разорвала поцелуй мягко, но решительно. Кирилл замер, глядя сверху вниз. Тяжело дышал с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и ждал. Его глаза гипнотизировали. Серые радужки с тонкими прожилками стального и синего ближе к зрачку. Красивые настолько, что казалось нечестным – такая красота у такого жёсткого человека.

Моя ладонь скользнула между нами. Пальцы обхватили твёрдый, горячий член, быстро набухающий в руке. Я сжала бережно, чуть двинула кистью, и Кирилл издал звук, от которого всё внутри приятно сжалось в ответ... Низкий утробный стон, вырвавшийся помимо воли. Его живот напрягся, мышцы окаменели, а хватка на моей талии усилилась.

Не прерывая зрительного контакта, я тихо выдохнула и начала плавно опускаться, пока колени не коснулись мокрого кафеля. Тёплые струи стекали по волосам, по спине и по бёдрам прямо передо мной. Кирилл внимательно смотрел. С налетом неверия, будто всё ещё ждал подвоха, подмены, пробуждения.

Но я не собиралась его огорчать…

Сосредоточила взгляд на массивном члене и бережно обхватила его рукой. Провела языком по всей длине – медленно, от основания до головки, ощущая каждую вену, каждый рельеф. Горячий, тяжёлый и пульсирующий – он был прекрасен... Я обвела кончиком языка головку и погрузила ее в рот, испытывая удовольствие от того, что делаю.

Кирилл ударил ладонью в стену. Откинулся спиной на кафель, запрокинул голову. Из горла вырвался хриплый выдох, больше похожий на рык. Я вобрала ствол глубже. Расслабила горло, пропуская его дальше, обхватив губами плотно и влажно. Двигалась ритмично, языком лаская снизу, а руками обхватывая то, что не помещалось.

Вода стекала по моему лицу, мешалась со слюной. Пальцы Кирилла зарылись в мои мокрые волосы на затылке – сначала мягко, почти нежно. Он гладил, перебирал пряди, будто благодарил. Но стоило мне ускориться, втянуть щёки и прижать языком плотнее, как хватка ужесточилась. Мужчина резко намотал волосы на кулак, властно потянул и я застонала с членом во рту. От вибрации Кирилл дёрнулся вперёд, толкнувшись глубже.

Я расслабила горло ещё больше, принимая его ритм, но дышать уже было тяжело. Мужские бёдра двигались достаточно резко, чтобы каждый толчок отдавался на языке, в горле, и между моих ног. Мне было хорошо от того, что ему хорошо. Болезненно, отчаянно – оттого, что могу довести этого железного человека до хриплых стонов.

Дыхание Кирилла стало рваным, прерывистым. Мышцы бёдер задрожали. Близко. Ещё немного, и…

– Встань! – неожиданно велел он, резко отстранившись.

Громко дыша, я подчинилась, когда мужчина потянул меня за плечи. Колени подрагивали, голова чуть кружилась, слабость напомнила о себе, но тут же отступила, вытесненная чем-то более сильным… Кирилл подхватил меня под бедра одним слитным движением, и прижал к стене.

Головка скользнула между моих ног. Мужчина вошел резким толчком, выбивая из меня громкий стон. Но я приняла до отказа возбужденный член, раскрываясь навстречу всем телом.

Кирилл замер на секунду. Уткнулся лбом в моё плечо, выдохнул сквозь зубы и начал двигаться. Терпимее, но также глубоко. Каждый толчок – до конца, до упора, с оттяжкой, от которой у меня темнело в глазах. Я чувствовала каждый сантиметр плоти, каждое движение внутри, и слабость в теле превращалась в томительную податливость. Мягкость от того, что я впервые не сопротивлялась ничему. И она делала ощущения в десять раз ярче!

Мужские пальцы с силой сжимали мои бедра, вода шелестела в ушах, пар обволакивал нас, и весь мир сузился до этой душевой кабины, горячей кожи и ритма, который Стахов задавал.

– Кирилл… – вытолкнул я жалобно, цепляясь за его мокрые плечи.

Он поднял голову. Серые глаза – близко, в упор. И в них что-то тяжёлое, голодное, отчаянное.

Мужчина ускорился. Я уткнулась в его шею, вцепилась ногтями в спину и очень скоро задрожала в оргазме. Он дал мне насладиться каждой секундой удовольствия, после чего вышел и бережно вынес из душевой.

Мы вернулись в спальню, но прежде, Кирилл заботливо обернул меня в полотенце. Он лег со мной на кровать, немного распахнул от прикрытия и вошел снова одним плавным, тягучим движением, от которого я выгнулась дугой.

Мужчина двигался неторопливо. Глубоко, размеренно, перекатываясь бёдрами так, что каждый толчок отзывался у меня тянущей сладостью внизу живота. Его лицо нависало близко над моим, капельки с его волос падали мне на щеки. Я убрала эти мокрые прядки со лба, провела пальцами по виску Кирилла, по скуле, обвела линию подбородка...

Замедлившись, он перехватил мою ладонь и поцеловал в самую серединку, подарив еще одну грань удовольствия. Простой жест, но такой интимный, близкий.

Удовольствие нарастало волнами. Я чувствовала его всем телом: животом, грудью, кончиками пальцев, которые впивались в предплечья Стахова. Оно поднималось изнутри, как тёплая тёмная вода, заполняя каждую клетку…

– Смотри на меня, – вдруг услышала низкое.

Тут же послушно распахнула веки и столкнулась со взглядом Кирилла – в упор. Лицо напряжённое, на скулах тени, челюсть стиснута. Но его глаза горели пламенем неистового возбуждения.

Волна внутри меня быстро превратилась в цунами. Мощные толчки, властный взгляд сверху, жесткое дыхание над моим лицом… Я кончила, не прерывая зрительного контакта. С несдержанным всхлипом, и протяжным стоном, ощущая как влагалище сжимается вокруг члена, как током пронзает каждую клеточку…

Кирилл почувствовал – дёрнулся, вбился в меня глубже, жёстче, и через несколько толчков кончил сам. Я буквально ощутила горячую тяжёлую пульсацию глубоко внутри. И блаженно улыбнулась, хотя мужские пальцы вжимались в мою кожу до боли.

Он вышел медленно и осторожно. Я тут же вздрогнула от остроты ощущений, но Кирилл продолжил придавливать меня бедрами между ног. Его губы невесомо коснулись моих, а горячая ладонь заскользила по изгибу талии, животу, поднялась к груди… Словно он успокаивал мое тело, которое все еще нуждалось во внимании, или наслаждался тактильностью.

Убрав прядку с моей щеки, мужчина провёл большим пальцем по нижней губе.

– Ты – невероятная… – прохрипел задумчиво. – Когда-то я увидел тебя в первый раз и уже знал это.

Дыхание перехватило. Я с растерянностью уставилась на Стахова, который произнёс это признание так, будто констатировал факт.

– Я бы никогда не подумала, – произнесла честно, невольно возвращаясь мыслями к совместным ужинам в доме Захара. – Мне казалось, я тебя раздражаю…

Губы Кирилла растянулись в обаятельной улыбке, он наклонился к моему уху.

– Меня раздражало только то, что такая роскошная женщина досталось такому редкому ублюдку.

– И ты нашел оригинальный способ исправить несправедливость, – не удержалась я от колкого замечания.

Его глаза вновь оказались напротив моих.

– На войне все средства хороши, Мия. Хотя тогда я не до конца осознавал масштабы своих планов…

Я медленно отвела взгляд. Тяжесть Кирилла становилась слишком ощутимой, а от эйфории уже не осталось следа.

Он повернул мое лицо, будто мгновенно уловил перемену.

– Тебе нечего бояться. Слышишь? – серьезно сказал. – Если ты еще не поняла – я влюблен в тебя не меньше, чем ты в меня.

Я обомлело застыла. А Стахов рывком поднялся и направился в ванную, оставляя меня переваривать услышанное.