Глава 17

* Кирилл *

Медовые спутанные волосы рассыпались по моему предплечью, мокрое от слёз лицо уткнулось в рубашку. Горячая. Даже сквозь ткань чувствовался жар, что продолжало подпитывать тревогу внутри. Как я мог не заметить недомогание Мии? Теперь казалось, что упустил чертовски много времени.

На лестнице она затихла. Не шевелилась, только дышала часто и неровно, но слёзы продолжали впитываться в ткань на моей груди. Маленькое тёплое пятно, которое расползалось с каждой секундой. Я поднимался размеренно, контролируя каждый шаг, стараясь не качнуть её лишний раз. Тонкие пальцы слабо сжимали мою рубашку, будто Мия боялась, что я разожму руки.

В спальне я опустил её на кровать. Осторожно, придерживая голову, уложил на подушку, затем принялся неспешно разворачивать плед, чтобы укрыть бедняжку одеялом. Она лежала с закрытыми глазами: ресницы слиплись, губы побледнели, на скулах горел нездоровый румянец… Я собрался немного приподнять девушку, чтобы вытащить плед, но неожиданно ощутил сопротивление. Мия резко выставила ладони, делая попытку оттолкнуть меня.

– Хватит!.. – вытолкнула хриплым сорванным голосом.

Я замер, а она следом воскликнула:

– Не надо со мной возиться!

Ее глаза распахнулись. Мутные от жара, покрасневшие, злые. Девчонка приподнялась на локте, и я увидел, чего ей это стоило – каждая мышца дрожала, лицо исказилось от боли. Но она всё равно поднялась, упрямая и ощетинившаяся, как загнанный зверёк.

– Не трожь меня! – приказала сурово. – Я сама справлюсь… Сама, слышишь?!

В груди дернуло. Я вновь заметил пелену слез. Мия едва держалась, чтобы не заплакать и одновременно отталкивала меня, и в этом было столько отчаяния, что я на секунду опешил. Но быстро собрался – взявшись за край, ловко вытащил плед, и потянулся вытащить подушку.

– Я сказала хватит! – внезапно выплюнула она, отбиваясь с яростью, на которую явно не хватало сил. – Мне не нужна твои жалость и забота!.. Почему ты вообще здесь, а?! У тебя наверняка куча важных дел!

Стиснув челюсти, я молчал, продолжая расправлять постель. Будто не замечал мокрые, злые глаза, дрожащие губы и руки, которые толкали меня в грудь с силой котёнка.

– А та брюнетка?.. – услышал неожиданный вопрос. – Она разве не ждет тебя?! Или какая-нибудь другая…

Я встретился с глазами девчонки – осознание ударило как током. Вот оно.

Всё встало на место разом, за секунду. Как бы я себя ни успокаивал, появление Марго в ресторане не прошло бесследно. Выбило Мию из колеи, хотя она очень старалась показывать бесстрастие.

Разумеется, я не испытывала самодовольства или торжества. Напротив, ребра сдавило от чувства вины, за то, что не предусмотрел подобную встречу.

Не успел ничего ответить, как Мия внезапно дернулась, норовя встать с кровати. Сбежать, спрятаться от меня и от собственных слов. Я видел, как её шатает – она вцепилась в край матраса побелевшими пальцами, но сил встать не было.

Я резко притянул девчонку к себе. Перехватил руки, сковал запястья одним движением и прижал ее, не давая вырваться. Тело было обжигающим от жара… Конечно, она тут же начала брыкаться. Худенькие плечи ходили ходуном от рыданий, миниатюрные кулаки упирались мне в грудь, но с каждой секундой всё слабее.

Я уткнулся лицом в волосы Мии, ощутил запах шампуня и болезненного пота.

– Нет других, – сказал тихо, но твердо, прямо в медовые пряди, когда от ее истерики остались лишь глухие всхлипы. – Никого не хочу, кроме тебя, глупая…

Замерла. На секунду показалось, что снова начнёт отбиваться, выкрикнет что-нибудь колючее. Но вместо этого из горла вырвался только сдавленный стон, и девчонка обмякла. Вся, целиком. Будто из неё разом вытащили стержень, на котором держались последние силы. Лицо уткнулось мне в грудь, пальцы, секунду назад толкавшие, теперь вцепились в рубашку.

Под моим контролем Мия наконец легла и позволила укрыть себя. Я оставался рядом. В какой-то момент лег за ее спиной, обняв рукой поверх одеяла, и избегая лишнего беспокойства.

Постепенно дыхание девушки выровнялось, стало глубоким и тяжёлым. Она заснула. Но я продолжал неподвижно лежать, слегка касаясь подбородком ее макушки. За окном стемнело окончательно. В комнату заползали длинные тени, и только далёкий свет фонарей бросал тусклые полосы на потолок.

Нужно было подняться, пойти изучить назначение врача. Я умел ставить уколы, но не хотел быть тем, с кем будет ассоциироваться этот болезненный опыт у Мии, а значит стоило позаботиться о медсестре. И температуру не мешало бы померить… Периодически я трогал ее лоб – холодная испарина подсказывала, что жар отступает. Но я решил еще немного побыть с ней, заодно пытался успокоить мысли.

Марго.

Надо же было ей появиться именно тогда, когда я впервые решил побыть с Мией за пределами резиденции. Не по делу, не ради контроля – обычный обед. Настолько обычный, насколько вообще может быть что-то обычное между нами.

И тут она… С безошибочным чутьём на самый неподходящий момент.

Какое-то время мы были интересны друг другу. Ужины, ночи, ни к чему не обязывающий формат, который устраивал обоих. Марго умна, красива, знала правила игры и не требовала лишнего. Идеальная схема. Однако эта связь закончилось еще до того, как я привёз Мию из дома Игнатова. Я стал чаще переносить встречи, любовница перестала под меня подстраиваться, и мы обоюдно приняли решение.

Когда Марго отвела меня к бару, я сразу понял, о чём пойдёт разговор. Формально – деловое предложение, совместный проект с журналом, детали которого излагались с нарочитой серьёзностью. Но я слишком хорошо успел узнать ее. Каждый жест, наклон головы, случайное касание моего рукава – всё было направлено на одно: прощупать почву. Выяснить, есть ли ещё для неё место. В моей постели. И в целом в моей жизни.

Но возможно, причина крылась и в более примитивном ключе. Увидев рядом со мной другую, она просто захотела обозначить территорию. Продемонстрировать доступ, близость, право подойти и увести за собой. Маргарита всегда умела играть на таких вещах. Тонко, элегантно, почти незаметно. Но только не для меня.

Я отшил бывшую пассию деликатно. Без грубости и объяснений. Дал понять одной интонацией, что деловое предложение можно обсудить через моего помощника, а для ужина нет весомой причины. Она поняла. Улыбнулась чуть шире, чем следовало, попрощалась и ушла с достоинством, которое женщины надевают поверх задетого самолюбия.

Когда я вернулся к столу, Мия сидела с каменным лицом, ковыряясь вилкой в еде. Смотрела исключительно в тарелку, будто там было что-то невероятно важное. Не подняла глаз. Не сказала ни слова. Однако ее недовольство висело в воздухе так густо, что можно было резать ножом.

В ресторан она уже приехала не в духе. После разговора в машине, и моих слов о её чувствах – ощетинилась и закрылась, будто устрица. Девчонка злилась, что я произнес вслух то, что она прятала от самой себя. Но появление Маргариты явно добило ее настроение окончательно.

Я отметил, как потухли зеленые глаза, как напряглись плечи, как Мия механически отправляла еду в рот, будто не чувствуя вкуса. И молчит. Слишком громко молчит. Как если бы находилась в борьбе с самой собой против того, что испытывала.

Между тем, её влюблённость вовсе не казалась мне какой-то неожиданностью. Скорее закономерностью. Тем, к чему я целенаправленно вёл девушку с самого начала, хотя вряд ли признался бы в этом открыто.

Мне не нужен был сухой секс. Красивое послушное тело, которое отдаётся по обязательству и считает минуты до конца. Я желала взаимности, избегая давления. Чтобы хотела меня, как я ее. Осознанно. Чтобы тянулась, а в глазах было не смирение, а что-то настоящее, живое, пусть даже болезненное.

Пока я не мог дать нашим отношениям название. Определить статус, выстроить рамку, повесить табличку. Слишком сложная ситуация: чужая жена, Игнатов и его влияние на ее психику, обстоятельства, в которых любой нормальный человек давно бы отступил. Но я не собирался. Даже если по всем правилам, писаным и неписаным, по всем кодексам, которым следовал годами, она должна была остаться разовым эпизодом.

Я нарушил всё. Переступил все немыслимые границы, сначала оставив Мию у себя, а затем решив, что она станет идеальной матерью моего ребенка. Я действовал методично, терпеливо и упрямо, чтобы девушка привыкла. К моему голосу, рукам, присутствию. Чтобы стёрлась черта между вынужденным и желанным, и однажды она посмотрела на меня и поняла, что уже не может иначе. Ведь я смотрел на Мию именно так…

Не знаю, в какой момент сон подкрался и утащил меня на дно. Я не собирался засыпать. Лежал поверх одеяла, контролируя дыхание девушки, периодически касаясь её лба тыльной стороной ладони. Температура медленно отступала, испарина подсыхала на висках. Я слушал, как выравниваются вдохи, как уходит из них хрипотца, и в какой-то момент… просто провалился. Бесшумно. Без перехода. Как если бы пол подо мной разошёлся, и тело рухнуло в чёрный колодец.

Сначала была темнота. Плотная, ватная, без звуков и направлений. А потом появился холод… Сырой, земляной, тот, что поднимается от раскисшей почвы и забирается под одежду, как живое существо. Я ощутил его всем телом и понял, что стою. Ноги в ботинках – маленьких, тесных, с развязавшимся шнурком на левом – упирались в мокрую дорожку из бетонных плит. Короткие руки висели вдоль тела.

Двор. Частный дом с покосившимся деревянным забором и распахнутыми настежь воротами, сквозь которые входили люди. Много людей. Чёрные пальто, чёрные платки, зонты, хотя дождь ещё не начался – только обещал. Небо лежало так низко, что, казалось, давило на макушку. Свинцовые тучи ползли над крышей, тяжёлые и неповоротливые, как мокрые тряпки. Порывы ветра трепали голые ветки яблони у калитки и задирали край скатерти на столе, который кто-то вынес во двор. На столе стояли стаканы, накрытые кусками чёрного хлеба.

В центре двора – гроб.

Открытый. Обитый дешёвой красной тканью, потемневшей от влаги по краям. Вокруг толпились люди, заслоняя обзор своими спинами. Но я знал, кто там лежит. Знал так же точно, как и то, что не смогу подойти ближе. Ноги не слушались. Не от страха – от команды:

– Стой здесь и не шуми. Мать нужно чтить молча. Понял меня?

Голос отца – сухой, отрывистый, как треск переломленной ветки – прозвучал откуда-то из памяти, а не из двора. Его самого я не видел. Он был где-то впереди, среди чёрных силуэтов. Может, стоял у гроба. Или разговаривал с кем-то из мужчин, куривших у забора и прятавших сигареты в кулак от ветра. Мне было всё равно. Я стоял там, где велели. Маленький, продрогший, в куртке без капюшона. Стоял и смотрел на спины чужих взрослых людей, которые по очереди подходили к маме, крестились, качали головами и плакали. Потом отходили и начинали переговариваться вполголоса, будто меня не существовало.

Но я слышал. Каждое слово.

– Бедный мальчик… – причитала грузная женщина в чёрном платке, промокая глаза мятым платком. Она стояла в трёх шагах и даже не смотрела в мою сторону. – Как рано пришлось повзрослеть, Господи… Пяти лет нет ещё.

– Кто теперь с ним будет? – отозвался мужской голос из-за её плеча. Хриплый, прокуренный. – Отцу-то в рейсы надо. Он неделями дома не бывает…

– Может, к бабке отправит, – вступила другая женщина, понизив голос, но недостаточно. – Она, конечно, скромно живёт… Но всё лучше, чем детдом какой-нибудь! Или интернат.

Интернат. Детдом. Слова ударили в грудь тупой, взрослой болью, которую четырёхлетний мальчик не мог осмыслить, но чувствовал нутром. Что-то страшное. Что-то, откуда не забирают.

– Н-не х… х… хочу к баб-бабке!

Голос вырвался сам. Тонкий, звонкий, срывающийся и сломанный. Слова налетали друг на друга, спотыкались, застревали в горле, будто кто-то перекрыл трубу, по которой они шли. Я слышал себя со стороны и не узнавал. Рот открывался, язык бился о нёбо, но звуки выходили рваными, изуродованными, как мятая бумага, которую пытаешься расправить.

Нет. Нет! Я ведь умел говорить. Ушли годы терапии, унижений от сверстников и моего упорства… Но голос не подчинялся. Стал чужим, предательским, как всё вокруг.

– Я н-не… п-по… п-пойду!..

Женщина в платке наконец повернулась. Посмотрела сверху вниз, ее глаза были мокрыми, жалостливыми. Перевела взгляд на собеседницу и покачала головой. Вот и всё. Никто не подошёл, не присел рядом, не положил утешительно руку мне на плечо. Слова мальчика упали в воздух и растворились, словно ненужные…

Внезапно всё вокруг стихло. Ветер замер, голоса пропали, будто кто-то выкрутил громкость до нуля. Тучи остановились и даже скатерть на столе перестала шевелиться. Мир превратился в фотографию – серую, зернистую, с запахом сырой земли и дешёвых гвоздик.

Я дышал тяжело, как после бега. В груди саднило. Глаза горели от непролитых слёз, которые нельзя было выпустить, потому что отец сказал – молча. Чтить – молча. Быть мужчиной – молча. Даже если тебе четыре года, даже если мир раскалывается и язык больше не подчиняется.

Я посмотрел на маму.

Толпа расступилась – или исчезла, во сне это одно и то же. Между мной и гробом не осталось ничего. Три шага по мокрым плитам. Ноги сдвинулись сами, тесные ботинки зашаркали по бетону. Я подошёл, встал на цыпочки и заглянул через обитый тканью край.

Сначала – волосы. Светло-русые, длинные, разложенные кем-то аккуратно по плечам и белой подушке. Я помнил этот цвет. Единственное, что помнил отчётливо, ярко, как не помнил ничего другого из той жизни. Мамины волосы, когда утреннее солнце попадало на них сквозь кухонное окно и они становились почти золотыми.

А лицо… Оно было размытым. Словно кто-то провёл мокрой ладонью по незастывшей краске. Нос, губы, скулы – всё сливалось в бледное, нечёткое пятно, и сколько бы я ни вглядывался, черты ускользали. Не помнил в четыре года. Не помнил в пятнадцать. Не помнил и теперь, стоя на мокром бетоне в тесных ботинках, задыхаясь от невозможности вспомнить единственного человека, который…

– Мама…

Звонко. Чисто. Без единой запинки – будто заикание растворилось в этих двух слогах, которые шли не из горла, а из-под рёбер, из самого нутра, откуда ничего нельзя заглушить.

– Мама!

И лицо проступило.

Медленно, как проявляется старый снимок в растворе. Сначала – линия бровей, мягкая, тёмная. Потом нос, чуть вздёрнутый, с россыпью веснушек на переносице, которых я не мог помнить, но почему-то видел. Губы – бледные, сомкнутые, с трещинкой на нижней. Скулы – высокие, нежные. Молодое лицо. Красивое. Моложе, чем я сейчас.

Я смотрел и не дышал. Боялся моргнуть – закрою глаза хоть на мгновение, и пропадёт. Размоется снова. Навсегда.

А потом её веки дрогнули.

Лёгкое, едва уловимое движение, как трепет крыла бабочки. И медленно, невозможно медленно – мамины глаза открылись.

Я очнулся из сна, будто вынырнул из-под воды, в которой тонул. Тело бросило вверх, словно кто-то дёрнул за невидимый трос, привязанный к грудине. Сердце колотилось с такой яростью, что отдавало в горло, в виски и в кончики пальцев, а перед глазами стоялоее лицо…

Я сидел на кровати, опершись на руку, и ощущая холодный мерзкий пот на шее и спине. Как будто психика решила добить меня, вытащив из памяти один из самых тяжелых эпизодов. Сквозь грохот пульса, не сразу начал пробиваться настойчивый звук. Дыхание… Шумное, частое, неровное – совсем рядом.

Рука метнулась к Мие раньше, чем я успел о чём-то подумать. Пальцы коснулись щеки и обожглись.

– Чёрт…

Откинув с нее одеяло, я повернул девушку, лицо которой в свете лампы казалось неестественно красным. Она не проснулась, лишь беспокойно дёрнула головой, пытаясь уйти от прикосновения. Волосы прилипли к мокрым вискам, губы пересохли, дыхание вырывалось короткими рваными толчками…

Я поднялся, стряхивая с себя остатки сна, как грязь. Нашел телефон на тумбочке и набрал врача, не заботясь о том, сколько сейчас времени.