Глава 23

Через несколько дней после аукциона Ярина поехала к матери — не потому что нужно было, а потому что внезапно захотела, что само по себе было нетипично: она звонила матери регулярно, заезжала по праздникам и по дням рождения, но ехать без повода и без договорённости было не в её привычке, и именно это отсутствие повода в данном случае казалось ей наиболее точным поводом из возможных. Мать жила в той же квартире, в которой Ярина выросла, — пятый этаж стандартной девятиэтажки в жилом квартале в двух автобусных остановках от порта, с видом из кухонного окна на крыши соседних домов и узкую полоску залива между ними, видную только в ясную погоду, которая в Морозовске случалась достаточно редко, чтобы этот вид воспринимался как подарок.

Мать открыла дверь и удивлённо всплеснула руками.

— Яра?

Потом сразу нахмурилась.

— Что случилось?

— Ничего.

— Не верю.

Ярина улыбнулась.

— Мам, правда ничего.

Мать прищурилась.

— Тогда почему без звонка?

— Просто захотелось приехать.

Несколько секунд мать внимательно смотрела на неё, а потом отступила в сторону.

— Ну раз захотелось, заходи. Только сначала скажи честно... ела сегодня?

— Уже начинаешь?

— Конечно. Я же мать.

Они сидели за кухонным столом с чаем и пирогом, который мать достала из морозилки и разогрела раньше, чем Ярина успела сказать, что не голодна, — и Ярина смотрела на кухню, которую знала наизусть до последней царапины на столешнице, и думала о том, что хотела бы спросить об отце и что не знает, как именно это сформулировать, чтобы вопрос содержал то, что она хочет знать, и не содержал того, о чём матери незачем знать, по крайней мере сейчас.

Мать подвинула к ней ещё один кусок пирога.

— Ешь.

— Мам, я не...

— Ешь.

Ярина рассмеялась.

— Спорить бесполезно?

— Абсолютно.

Она удовлетворённо кивнула.

— Вот теперь правильно.

Мать первая заговорила об отце — не прямо, а через боковую дверь, как говорят о людях, отсутствие которых стало привычным, но не перестало быть реальным.

— Представляешь, вчера нашла папин свитер.

Она задумчиво покрутила чашку.

— Была уверена, что давно его кому-то отдала.

— И?

— Достала...

Она невесело улыбнулась.

— Потом сложила обратно.

— Почему?

— Не смогла.

Она пожала плечами.

— Глупость, наверное.

Ярина покачала головой.

— Нет.

Мать внимательно посмотрела на дочь.

— Ты тоже что-то не можешь отпустить?

Ярина не ответила.

Она спросила в конце разговора — когда чай был допит и пирог съеден и разговор добрался до той естественной паузы, в которую вопросы входят легче, чем в середину:

— Мам...

— М-м?

— У папы... в последние годы были какие-то проблемы на работе?

Мать ответила не сразу.

— Были.

Ярина подняла взгляд.

— Какие?

— Не знаю.

Она покачала головой.

— Правда не знаю.

После паузы добавила:

— Но иногда он приходил домой... будто тащил что-то очень тяжёлое.

— Он рассказывал?

— Никогда.

Мать грустно усмехнулась.

— Ты же знаешь своего отца.

— Знаю.

— Если он не хотел говорить, то можно было хоть до утра спрашивать.

Она покачала головой.

— Он всё равно молчал.

Ярина тихо произнесла:

— Ты никогда не пыталась настоять?

— Один раз.

Мать улыбнулась уголком губ.

— Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать: "Не заставляй меня выбирать между работой и домом".

Она опустила глаза.

— Больше не спрашивала.

Это было сказано без упрёка и без горечи, просто как точное описание человека, которого она знала сорок лет, и Ярина слушала и думала, что это описание совпадало с тем, что она знала о нём сама, и что, пожалуй, они с матерью знали одного и того же человека, только с разных сторон, и что обе стороны были настоящими.

Уходя, она обняла мать дольше, чем обычно. Мать тихо погладила её по спине.

— Всё будет хорошо.

Ярина улыбнулась.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю.

Она чуть сильнее прижала дочь к себе.

— Но очень хочу оказаться права.

— Спасибо, мам.

— Приезжай почаще.

Мать отступила на шаг и строго добавила:

— И звони не только тогда, когда вспоминаешь, что у тебя есть мать.

— Постараюсь.

— Нет.

Она улыбнулась.

— Пообещай.

Ярина рассмеялась.

— Обещаю.

Она вышла в подъезд с тем ощущением, с которым выходишь из места, где тебе было хорошо и которое от этого не стало менее настоящим, а стало чуть более объёмным, чем казалось раньше. На улице был морозовский ветер и запах залива, и она шла к автобусной остановке, и думала об отце, и о матери, и о свитере в шкафу, и о том, что некоторые вещи не требуют решения — только времени, чтобы найти для них правильное место.