Глава 22

Радим уходил через неделю после аукциона — не из Морозовска, а с дачи, туда, откуда, по его словам, ему предстояло начинать нечто, что он описал как «разбираться с тем, что осталось от стаи», и что подразумевало поездку в город, из которого его вывезли в контейнере, и разговор с человеком, которого он пока ещё не был готов называть по имени вслух. Ярина знала, что этот разговор необходим и что оттягивать его невозможно бесконечно, и именно поэтому не стала говорить того, что было бы неправдой: что хотела бы, чтобы он остался. Она хотела, и она не стала делать из этого вопрос или требование, потому что понимала разницу между тем, что человеку нужно, и тем, что ты хочешь для него в конкретный момент, — и эта разница была именно той, которую она давно умела держать внутри, не позволяя ей выходить наружу в виде упрёка или давления.

Утро его отъезда было серым и ветреным, как большинство морозовских утр, и они стояли у порога дачного домика с той неловкостью, которая бывает между людьми, имеющими что сказать и не решившими окончательно, в каком именно порядке это говорить.

Радим заговорил первым.

— Есть одна вещь, которую я должен закончить.

Он посмотрел в сторону дороги.

— Если не закончу сейчас, она будет висеть на мне всю оставшуюся жизнь.

Ярина кивнула.

— Стая?

— То, что от неё осталось.

Он невесело усмехнулся.

— И человек, который решил, что может продать своих.

Несколько секунд он молчал.

— То, что произошло за эти две недели... для меня это не законченная история.

Он перевёл взгляд на неё.

— Я вернусь.

Ярина улыбнулась едва заметно.

— Как обещание?

— Нет.

Он покачал головой.

— Как намерение. Обещания любят ломаться о жизнь. Намерения... живучее.

Она некоторое время молчала, а потом сказала:

— Понимаю.

Сделала вдох.

— И подожду.

Он приподнял бровь.

— Даже несмотря на то, что время для тебя идёт иначе?

Она тихо фыркнула.

— Вот именно. У меня такого преимущества нет.

Потом улыбнулась уже теплее.

— Но, кажется, за последние две недели я обнаружила в себе способности, о которых не подозревала.

— Какие?

— Ждать. Не паниковать. Доверять.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Думаю, с этим тоже справлюсь.

Он ничего не ответил, только коротко кивнул.

Он уехал в начале десятого, и Ярина стояла у ворот участка, пока его машина не скрылась за поворотом, и ещё несколько секунд после того, как скрылась, — просто потому что имела на это право и никуда не торопилась. Потом вернулась в домик, сварила кофе — настоящий, в турке, которую нашла в шкафу среди отцовских вещей, — и открыла ноутбук, и начала писать служебную записку о систематических нарушениях при досмотре грузов через морозовский порт, которая была значительно длиннее и значительно более конкретной, чем та жалоба, с которой всё началось неделю назад. Это был её способ: делать следующее дело, потому что следующее дело всегда существует, и потому что именно в этом — в последовательности действий, каждое из которых точнее предыдущего, — она знала себя лучше всего.

Велга позвонила в тот же день около полудня — без предисловий, в своей обычной манере.

— Освободилась?

— Да. Что случилось?

— Вчера вечером была встреча.

— У кого?

— У тех, кто слишком долго молчал.

Велга ненадолго замолчала.

— О Корнееве говорили долго. О схеме тоже.

— И?

— Многие решили, что дальше жить по-старому не получится.

Ярина прислонилась к подоконнику.

— Это к чему ведёт?

— К тебе.

— Ко мне?

— Несколько кланов хотят сотрудничать.

После короткой паузы Велга добавила:

— С человеком, который умеет хранить чужие тайны и не превращает их в оружие.

Ярина подумала несколько секунд.

— Это официальное предложение?

На другом конце тихо хмыкнули.

— В нашем мире официальнее уже не бывает.

— Тогда... я согласна.

— Хорошо. В пятницу. «Солёный ветер». После закрытия.

— Буду.

Студенец появился сам — вечером того же дня, у водосброса под причальной стенкой, где они искали его две недели назад, как будто ждал там с тех самых пор. Он смотрел на неё с тем же внимательным, нечеловечески спокойным взглядом, что и при первой встрече.

— Я ждала, что ты появишься.

— Знал.

— Хочу спросить.

Он слегка наклонил голову.

— Спрашивай.

— Как ты оказался у завода так быстро?

— Для воды расстояний почти нет.

Она помолчала.

— А что произошло в цеху?

Студенец посмотрел на спокойную поверхность бухты.

— Не всё должно быть названо.

Ярина усмехнулась.

— Это значит "не отвечу"?

— Это значит "ты и так поняла достаточно".

Он уже собирался уходить, но остановился.

— Есть ещё одно.

Она подняла взгляд.

— Что?

— Твой отец пытался сделать почти то же самое.

Ярина замерла.

— Я знаю.

— Нет. Не всё.

Студенец говорил так же ровно, будто перечислял уровень воды.

— У него не получилось по одной причине.

— По какой?

— Рядом не оказалось нужного человека.

Она долго молчала.

— Это должно меня утешить?

— Нет.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Это просто правда.

С этими словами он исчез, и Ярина осталась у причала одна с этой фразой, и долго смотрела на воду в бухте, которая в темноте была тёмной и спокойной и ничем не выдавала того, что в ней или под ней или через неё происходит что-то, недоступное обычному взгляду.

Через три недели пришло сообщение — короткое, без предисловий:

«Разобрался. Еду обратно. Дня через два».

Она прочитала его за рабочим столом в таможенном терминале, среди грузовых деклараций и журналов входящих судов, и ничего не ответила сразу, потому что ответ, который у неё был, не помещался в одно сообщение, а растягивать его на несколько не было смысла. Она убрала телефон, вернулась к декларациям, и в следующей проверяемой накладной нашла несостыковку в весе — небольшую, на первый взгляд легко объяснимую погрешностью измерений, — и отложила её в отдельную стопку, потому что именно такие несостыковки стоило проверять внимательнее, чем выглядели с первого взгляда. Морозовск за окном терминала жил своей обычной жизнью: краны двигались вдоль причалов, суда входили и выходили из порта, ветер с залива нёс запах холодного моря, — и всё это было тем же городом, которым было всегда, только теперь она знала о нём больше, и это знание лежало в ней не как груз, а как инструмент, освоенный основательно и навсегда. Она взяла отложенную накладную, открыла её на первой странице и начала читать.