Глава 17

В среду вечером, когда основная часть подготовки была завершена и оставалось только ждать четверга и пятницы, между ними произошёл разговор, начала которого она не планировала, но который, как выяснилось, ждал своего момента уже несколько дней. Они сидели на крыльце дачного домика — редкое для Морозовска безветренное вечернее — и смотрели на бухту, которая в тот час была спокойной и отражала низкое осеннее небо с точностью, делавшей горизонт почти неразличимым. Яблоня у дорожки стояла без листьев, и силуэт её был очень чёток на фоне светлой воды, и Ярина думала, что этот домик, который она годами воспринимала как административный объект из своей жизни — требующий обслуживания, не требующий присутствия, — за последние дни стал чем-то другим: местом, в котором она чувствовала нечто, чему не сразу нашла слово, а когда нашла, оно оказалось простым: спокойствие. Не отсутствие тревоги, которой было более чем достаточно, — а другой вид покоя, связанный с тем, что рядом был человек, в присутствии которого ей не нужно было объяснять или перекраивать себя.

Радим заговорил первым, и это само по себе было неожиданностью: он, как правило, ждал, пока заговорит она, и она давно отметила это как черту его характера, а не как недостаток разговорчивости.

— Знаешь... я всё время думаю о пятнице.

Она повернула голову.

— Об аукционе?

Он покачал головой.

— Нет. О том, что будет после.

Она молча ждала продолжения.

— Не о плане. Не о Корнееве. Не о том, как выбраться.

Он усмехнулся без веселья.

— А о том моменте, когда всё закончится и у нас исчезнет причина быть рядом.

Он ненадолго замолчал.

— И почему-то это оказалось для меня важнее, чем должно было.

Он посмотрел на бухту.

— Честно говоря, меня это раздражает.

— Почему?

— Потому что всё началось с контейнера в порту. А закончилось тем, что я думаю не о расследовании.

Ярина не ответила сразу, потому что честный ответ требовал признать вещи, которые она до этого момента держала в том отделе внутреннего пространства, где хранятся соображения, достаточно неудобные, чтобы не проговаривать их раньше времени.

— Я тоже об этом думала.

Он повернулся к ней.

— И?

Она тихо выдохнула.

— Не знаю, какой выйду из этой истории.

Она посмотрела на свои руки.

— Может быть, вернусь к прежней работе. А может быть... прежней работы для меня уже не останется. Не потому, что её не будет. Потому что я уже не смогу смотреть на неё так же.

Радим кивнул.

— Я понимаю.

Он немного помолчал.

— Поэтому я и не предлагаю ничего.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Ничего?

— Кроме одной просьбы.

— Какой?

— Когда найдёшь ответ... скажи его сначала мне.

Он чуть улыбнулся.

— Я умею ждать.

Она невольно усмехнулась.

— Конечно умеешь. У тебя совсем другое чувство времени.

— Именно.

В его голосе впервые прозвучала лёгкость.

— Поэтому и могу себе позволить терпение. Несколько недель. Несколько месяцев... для меня это не так много.

— Везёт тебе.

— Нет.

Он покачал головой.

— Просто впервые появилось что-то, ради чего ожидание кажется хорошей сделкой.

Потом они оба замолчали, и молчание было другим, чем все предыдущие их молчания: не паузой и не ожиданием, а тем редким состоянием, когда слова сказаны ровно в том количестве, которое нужно, и добавлять к ним больше нечего и незачем.

Перед тем как войти обратно в домик, она остановилась на крыльце и обернулась к нему, и он смотрел на неё, и она сделала то, о чём думала несколько дней, не называя это так: просто взяла его за руку — не порывисто и не как жест, требующий ответа прямо сейчас, а так, как берут что-то, в чём уверены, пусть и не вполне понимают ещё, что именно с этим делать дальше.

Он не убрал руку.

Только тихо сказал:

— Спасибо.

— За что?

Он посмотрел на их переплетённые пальцы.

— За то, что тогда открыла контейнер.

Она улыбнулась едва заметно.

— Забавно.

— Что?

— А я до сих пор думаю, что это контейнер открыл меня.

Он не сказал ничего в ответ, и несколько секунд они просто стояли так на крыльце перед бухтой, в которой отражалось вечернее небо, и это было достаточно — не как финал, а как обещание, которое оба дали без слов, не назначая ему срока.