Глава 16

Три дня подготовки были устроены так, что каждый из них требовал от Ярины делать одновременно две разные вещи, не позволяя одной мешать другой: на работе она оставалась тем, чем была всегда, — внимательным сотрудником с безупречным послужным списком и никаких внешних признаков того, что происходило за пределами таможенного терминала, — а после смены занималась тем, что могло бы показаться посторонним взглядом бессмысленной возней с бумагами, но что на самом деле было архитектурой их единственного шанса войти на аукцион законным путём.

Основой плана была жалоба — официальная, поданная в городскую инспекцию портового надзора и одновременно продублированная в региональное таможенное управление, — о систематических нарушениях при досмотре грузов на судах конкретной судоходной компании, той самой, чьи траулеры фигурировали во всех фотографиях архивных записей. Жалоба была составлена безупречно: только те факты, которые она могла подтвердить официальными документами, доступными любому сотруднику её уровня, без единого упоминания чего бы то ни было, выходящего за рамки её рабочих полномочий. Целью жалобы было не наказание судоходной компании, а получение официального предписания на внеплановую проверку объектов, связанных с её деятельностью, — и старый рыбоконсервный завод, числившийся в документах как один из адресов хранения грузов компании, попадал в этот список автоматически.

Это был изящный и совершенно законный манёвр, который требовал от неё точности в формулировках и терпения с бюрократическими сроками, обычно растягивающимися на недели, — и именно здесь её план держался на одном допущении, которое она позволила себе сделать сознательно: что в городе, где Корнеев восемь лет выстраивал своё влияние, региональное управление отреагирует быстрее обычного именно тогда, когда жалоба касается объекта, формально связанного с его ведомством, — потому что люди, привыкшие контролировать информационные потоки, реагируют на угрозу утечки быстрее, чем на любой другой стимул. Иными словами, она рассчитывала, что её жалоба создаст достаточно административного шума, чтобы ей выдали предписание раньше пятницы, и что это предписание даст ей право появиться на заводе в ночь аукциона с законными основаниями, которые нельзя просто так проигнорировать даже в городе, где многие вещи игнорировались годами.

Радим выслушал этот план в первый вечер подготовки, сидя за столом напротив неё с чашкой чая, которую он так и не выпил, и некоторое время молчал с тем выражением, которое она уже умела читать как смесь признания и нежелания признавать, — а потом сказал:

— Это очень красиво.

Она вопросительно посмотрела на него.

— И очень опасно.

Он откинулся на спинку стула.

— Либо всё сработает именно так, как ты рассчитала... либо город проснётся раньше, чем мы успеем сделать следующий шаг.

— Знаю.

— Ты уже отправила жалобу?

— Сегодня утром.

Радим медленно покачал головой.

— То есть разговор у нас сейчас не о плане.

Он усмехнулся одним уголком рта.

— А о свершившемся факте.

— Именно.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то, на что у неё не нашлось немедленного ответа, — не упрёк за единоличное решение и не удивление, а что-то сложнее, похожее на момент, когда человек видит в другом человеке черту, которую он прежде считал исключительно своей.

Она не стала объяснять, почему не предупредила его заранее: он бы стал думать о рисках, которые она уже взвесила и приняла, и это замедлило бы не принятие решения, а только его произнесение, а время было именно тем, чего у них не было.

Вместо объяснений она разложила на столе лист с расписанием ближайших трёх дней.

— Вот график.

Она провела пальцем по строкам.

— Кто где находится. Время выхода. Каналы связи. Сигналы тревоги. Если кто-то исчезает больше чем на двадцать минут, второй не геройствует, а действует по запасному варианту.

Радим внимательно просмотрел лист.

— Ты даже мои ошибки заранее расписала.

— Нет.

Она спокойно посмотрела ему в глаза.

— Только самые вероятные.

И они занялись этим вместе до полуночи, и в какой-то момент их руки оказались рядом на одном листе бумаги, оба тянулись к блокноту одновременно, и она первая убрала руку, но не сразу, и это «не сразу» было ровно той долей секунды, которую невозможно было не заметить.

На второй день подготовки из регионального управления пришёл ответ — значительно быстрее, чем она могла рассчитывать при стандартных сроках, что само по себе было подтверждением её расчёта: предписание на внеплановую проверку объектов судоходной компании было выдано с формулировкой «в связи со значимостью изложенных нарушений», и в перечне объектов проверки значился в том числе старый рыбоконсервный завод на южном берегу бухты. Она прочитала это в рабочей почте и позволила себе ровно две секунды закрыть глаза и выдохнуть, прежде чем переключиться на следующее письмо в очереди. Предписание было реальным инструментом и одновременно маяком: кто-то в системе теперь знал, что она собирается на завод, и этот кто-то мог быть как равнодушным чиновником, выполнившим формальную процедуру, так и человеком, передающим информацию туда, куда она не должна была попасть. Обе возможности существовали одновременно, и ни одну из них нельзя было устранить, не отказавшись от самого предписания.

Велга принесла вещество во вторник вечером — небольшой флакон тёмного стекла без маркировки, который она передала Радиму с короткими инструкциями и без лишних комментариев.

— Выпьешь за сорок минут до входа.

Радим повертел флакон в руках.

— Побочные эффекты?

— Будешь чувствовать себя человеком.

Он хмыкнул.

— Звучит как диагноз.

Велга впервые за вечер едва заметно улыбнулась.

— Не обольщайся. Всего на несколько часов.

Она стала серьёзной.

— Температура. Запах. Движения. Всё станет обычным. Но если тебя начнут проверять всерьёз, это не спасёт.

— Понял.

Вещество подавляло внешние признаки нечеловеческой природы на несколько часов: температуру тела, характер движений, запах, — достаточно, чтобы пройти поверхностную проверку у входа, недостаточно, чтобы обмануть кого-то, специально обученного и оснащённого для более глубокого распознавания.

Радим взял флакон, посмотрел на него несколько секунд и убрал в карман без слов, но Ярина видела, что он думает о том же, о чём думала она: что войти как товар было планом, имевшим смысл ровно до того момента, пока внутри не начнётся что-то непредвиденное, — а то, что что-то непредвиденное начнётся, было, по её опыту последних двух недель, самым предсказуемым элементом любого плана.