Когда я говорю людям, что массовая безработица не лечится «творческой реализацией», мне обычно отвечают одно и то же. «Ну как же. Каждый человек — потенциальный художник, музыкант, писатель, повар, фотограф. Дайте людям свободное время, и они расцветут.» Эту фразу я слышал в разных вариациях от технооптимистов в Сан-Франциско, от европейских интеллектуалов на конференциях по будущему труда, и от одного моего коллеги в Калифорнии, который повторяет эту мысль абсолютно искренне, без всякой иронии — и это самое тревожное.
Я долго не мог чётко сформулировать, что именно меня в этой фразе раздражает. Чувствовал, что она ложна, но не мог её разобрать.
Разобрать оказалось просто. Достаточно сесть и посчитать.
В мире сейчас восемь миллиардов человек. Из них взрослых — около пяти с половиной миллиардов. Допустим, что после ИИ-революции работа кончилась для трёх с половиной миллиардов из них. Пусть остальные два миллиарда — это всё ещё работающие в сферах, до которых ИИ не дошёл, или те, кому повезло работать прямо в индустрии ИИ, или те, кто живёт с земли в местах, куда роботы пока не доехали.
Три с половиной миллиарда освобождённых от работы. Три с половиной миллиарда потенциальных художников, писателей, музыкантов и поваров. Так нам обещают в книжках про будущее.
Хорошо. Допустим. Каждый из них теперь сел и начал что-то делать. Большинство — слабо, с перерывами, без особых результатов, но процентов десять — серьёзно. Это значит триста пятьдесят миллионов человек, которые активно занимаются творчеством. Каждый из них в год выкладывает, скажем, один альбом музыки, или одну книгу, или пятьдесят картин, или сто видеороликов.
Теперь смотрим на сегодняшние цифры — без всякой ИИ-революции, в нынешнем мире, где большинство людей всё ещё работает.
На Spotify[8] сейчас больше ста миллионов треков. Каждый день туда выкладывается ещё около ста тысяч новых. Это больше, чем выходило виниловых пластинок за всё двадцатое столетие — каждые сутки. Из этих ста миллионов треков 99% не имеют ни одного значимого слушателя. У среднего трека на Spotify меньше десяти прослушиваний за всё время существования. Меньше десяти. То есть его послушала, скорее всего, мама автора, его девушка, и пара друзей из вежливости. Создатель не зарабатывает ничего. Никто, кроме него самого, его песню не услышит.
На YouTube каждый день выкладывается 720 000 часов видео. Это больше, чем один человек может посмотреть за всю свою жизнь — не выкладывается, а выходит каждый день. Восемьдесят процентов этих роликов наберут меньше тысячи просмотров. Половина — меньше ста.
На Amazon ежегодно публикуется около миллиона новых книг — больше, чем за всю эпоху Гутенберга от изобретения печатного станка до Второй мировой войны. Из них две трети продаются в количестве меньше ста экземпляров. Половина — меньше десяти.
На Etsy[9] около десяти миллионов магазинов с изделиями ручной работы. У большинства за год меньше двадцати заказов. На TikTok, Instagram, Pinterest, Behance[10] — везде один и тот же график: один процент собирает девяносто девять процентов внимания, остальные стучатся в стену.
Это не оттого, что люди плохо творят. Это оттого, что внимание — единственный по-настоящему ограниченный ресурс эпохи. Производство контента стоит копейки. ИИ помогает делать его ещё дешевле и быстрее. А вот потребление контента упирается в физический потолок — в шестнадцать часов бодрствования в сутки на каждого живущего человека. Этот потолок не двигается уже сто тысяч лет. Сколько ни добавляй создателей, число ушей и глаз остаётся прежним.
И вот теперь представьте, что не сто миллионов человек выкладывают музыку, а три миллиарда. Каждый делает, скажем, по альбому в год, потому что свободного времени у него теперь вагон. Это получается тридцать миллиардов треков в год. Восемьдесят миллионов треков в день. Шестьдесят тысяч треков в минуту.
Кто их слушает?
Ответ: никто. Точнее, в основном — другие такие же. Но и они слушать не могут, потому что у них нет времени — они продвигают свои собственные треки. Получается замкнутая система, в которой все производят и никто не потребляет. Это не творчество. Это шум, в котором тонет всё, в том числе настоящее творчество, если оно вдруг рождается. Гениальный композитор, рождённый в этом мире, никогда не будет услышан, потому что его трек № 47 392 858 219 в общей ленте, и алгоритм не доносит его ни до кого.
И это ещё не всё.
Допустим, среди этих трёх миллиардов освобождённых нашёлся один процент действительно одарённых людей — настоящих художников, музыкантов, писателей, поваров, режиссёров. Это тридцать миллионов гениев. Звучит как утопия — тридцать миллионов гениев одновременно живут на одной планете и творят. Но даже из этих тридцати миллионов признание получит максимум тридцать тысяч. Потому что число «звёзд», которые публика готова держать в голове одновременно, ограничено. Одних имён певцов на одного слушателя помещается, скажем, двести–триста. Художников — пятьдесят. Писателей — двадцать. Поваров — пять. Перемножьте на восемь миллиардов слушателей, поделите на правдоподобный коэффициент пересечения вкусов — получите верхний потолок «известных творцов» в районе двух–трёх миллионов на всю планету. Точно — не тридцать.
Остальные двадцать восемь миллионов одарённых людей будут считать себя художниками, у них будет произведение, у них будет внутреннее ощущение призвания, но к ним никто не придёт. И они будут смотреть, как кто-то менее одарённый, но более удачливый или более продвинутый алгоритмом, собирает миллион подписчиков на пустом месте.
Через три–пять лет этот непризнанный художник либо сломается, либо начнёт ненавидеть тех, кому повезло, и тех, кто их любит. Непризнанный художник — одна из самых злых форм безработного. Это не тихий алкоголик. Это будущий революционер.
Французская революция, между прочим, началась не с голодных крестьян. Она началась с непризнанных литераторов, которые писали в стол, не могли пробиться, и в итоге направили свою обиженную энергию на разрушение общества, которое их «не оценило». Робеспьер был юристом и неудавшимся поэтом. Марат — неудавшимся учёным. Демулен — неудавшимся писателем. Все трое были типичные творческие неудачники, которым революция дала наконец слушателей.
История повторяется. И в мире, где «творческой реализацией» накормят миллиарды, мы получим миллиарды Робеспьеров. Не способных, в отличие от исторического Робеспьера, написать пару хороших памфлетов — но зато с гораздо более широким арсеналом средств самовыражения. Дроны. Социальные сети. Подделанные с помощью ИИ видео. Дешёвое оружие, напечатанное на 3D-принтере.
Я не утверждаю, что это случится завтра. Я утверждаю, что арифметика творческой утопии не сходится. Не потому, что люди плохие. Потому, что внимание — конечный ресурс, и чем больше его делят, тем меньше достаётся каждому, и тем больше людей считают себя обиженными вселенной.
А вот теперь — давайте посмотрим, как это выглядит на одном конкретном человеке. На том самом Сергее, с которого мы начали Часть I.
Сергей теряет работу в первую неделю мая. До конца месяца он находится в состоянии лёгкого шока — кажется, что это какая-то ошибка, что компания одумается, что найдётся новая. К концу июня становится понятно: одумается ли компания или нет, нового места нет ни для него, ни для остальных уволенных коллег.
В июле жена устраивает ему серьёзный разговор. Ему тридцать три, у него двое детей, ипотека, машина в кредит. Сидеть и грустить — не вариант. Надо что-то делать.
Сергей открывает YouTube и видит, что там зарабатывают деньги, причём, как ему кажется, на ровном месте. Какой-то парень снимает, как он распаковывает посылки с Aliexpress, и собирает миллион подписчиков. Какая-то девушка ведёт блог про свою кошку, и кошка имеет рекламные контракты. Какой-то дед в деревне записывает видео, как он рубит дрова, и собирает аудиторию больше, чем у местного телеканала.
«Я могу так же», — думает Сергей. У него есть жизненный опыт. У него есть мнение. У него есть харизма — по крайней мере, его жена так считает. Он начнёт канал.
Канал называется «Жизнь после увольнения». Логотип Сергей просит сделать ИИ. Заставку — тоже. Сценарий первого видео он пишет сам, потому что хочет «человеческого, настоящего». В первом видео он сидит у себя на кухне, рассказывает свою историю — как его уволили, как он сначала растерялся, как теперь начинает новую жизнь, и как другие, попавшие в похожую ситуацию, тоже могут.
Видео получается длинным — двадцать восемь минут. Сергей очень старается. Шесть раз переснимает. Жена помогает с монтажом.
Через неделю у видео восемнадцать просмотров. Из них десять — он сам, потому что переслушивал. Подписчиков — четыре. Один из них — он сам, потому что подписался на свой канал, чтобы проверить, как это выглядит.
Сергей не сдаётся. Снимает второе видео — про то, как искать работу в новых условиях. Третье — про то, как урезать семейный бюджет. Четвёртое — про разные виды пособий по безработице. Пятое — обзор книги «Думай и богатей». Через два месяца у него двадцать три видео, девять подписчиков, и общее количество просмотров — четыреста семь.
В чём проблема Сергея? Не в том, что он плохо снимает. Снимает он нормально, говорит уверенно, картинка не дрожит. Проблема в другом.
Сергей думает, что у него есть жизненный опыт, который интересен другим. Это иллюзия. У него есть жизненный опыт, который интересен ему самому, потому что это его жизнь. Но для постороннего человека жизнь Сергея ничем не отличается от жизни ещё ста миллионов уволенных Сергеев по всему миру. Он не уникален. Он не президент, пишущий мемуары о принятых решениях. Он не учёный, открывший новый вид материи. Он не путешественник, побывавший там, куда никто не доходил. Он не врач, спасший пять тысяч жизней. Он офисный клерк, которого уволил ИИ.
Его «опыт» полезен ровно настолько же, насколько полезен опыт каждого второго пассажира поезда — то есть никак. Потому что не каждый человек, переживший что-то, способен чему-то научить. Учить — это отдельный талант. Извлекать уроки из своей жизни — отдельный талант. Складывать свои мысли в форму, которая будет интересна постороннему — отдельный талант. У Сергея этих талантов нет. У большинства уволенных Сергеев их тоже нет. Это не их вина, это статистика: у большинства людей нет специальных талантов, потому что специальные таланты — на то и специальные, что встречаются редко.
Сергею кажется, что его не слушают, потому что алгоритм его не продвигает. Он начинает читать про SEO[11], про оптимизацию заголовков, про триггеры[12] и хуки[13]. Покупает курс «Как зарабатывать на YouTube». Курс ему продаёт ещё один Сергей, который тоже не зарабатывает на YouTube, но зарабатывает на курсах для тех, кто хочет на нём зарабатывать.
К декабрю Сергей закрывает канал. На нём — сорок семь подписчиков и две тысячи общих просмотров за полгода. Дохода — ноль. Времени потрачено — сотни часов. Денег на оборудование, фон, освещение, монтажную программу и тот курс — около ста пятидесяти тысяч рублей.
Это первая смерть Сергея.
В январе Сергей решает, что у него всегда был «художественный талант». В детстве он, как и все, хорошо рисовал в тетради, в школе учительница хвалила его новогодний рисунок, потом, конечно, всё забылось — но талант, по его убеждению, никуда не делся.
Сергей записывается на онлайн-курсы рисования. Покупает iPad, программу Procreate, набор хороших карандашей. Тратит ещё восемьдесят тысяч рублей. Жена смотрит на это спокойнее, чем на YouTube-проект — рисование она считает «культурным», «развивающим». Лучше, чем пить.
Через два месяца Сергей рисует довольно прилично. На уровне студента художественного училища первого курса. Он выкладывает работы в Instagram, заводит отдельный аккаунт «Sergey Art», пишет на английском, потому что хочет «выйти на международный рынок». В первый месяц набирает тридцать одного подписчика, из которых пятнадцать — боты, продающие подписчиков.
Параллельно Сергей видит, что в Instagram уже есть около восьмидесяти миллионов аккаунтов с пометкой #digitalart. У большинства из них тоже по тридцать-сорок подписчиков. У одного процента — десятки тысяч. У одной тысячной — миллионы. Он не понимает, как пробиться в эту одну тысячную.
Он спрашивает у ИИ — буквально, открывает чат и спрашивает: «Как мне сделать так, чтобы мои рисунки заметили?» ИИ даёт ему развёрнутый, вежливый, бесполезный ответ. Найдите свой стиль. Будьте последовательны. Постите регулярно. Взаимодействуйте с аудиторией. Изучайте тренды. Сергей всё это делает. Не помогает.
Здесь надо понимать одну простую вещь, которую обычно забывают говорить тем, кто на тридцать пятом году жизни решил стать художником. Чтобы быть профессиональным рисовальщиком сегодня, нужно либо родиться с очень редким даром (один на миллион), либо начать в семь лет, рисовать каждый день по три часа до тридцати, и к тридцати быть уже сложившимся мастером. Третьего не дано. Просто потому, что тех, кто начал в семь, в мире — миллион, и они уже заняли все ниши.
Сергей этого не знает, потому что ему кажется, что в эпоху интернета любой может всё, начиная с любого возраста. Это и есть главная ложь нашего времени, о которой будут писать историки следующего века: «они верили, что технология отменила старые правила про возраст, талант и количество часов работы. Она их не отменила. Она просто скрыла».
К июню Сергей бросает рисование. Пятьдесят два подписчика в Instagram. Восемь продаж принтов на общую сумму семьдесят долларов. Минус полторы тысячи долларов на оборудование. Минус четыре месяца жизни.
Это вторая смерть Сергея.
Летом Сергея осеняет: настоящие деньги — в земле. Все эти его городские потуги — ерунда. Надо вернуться к корням. Купить участок, разводить кур, выращивать овощи без химии, продавать в город. Сейчас же модно органическое, фермерское, экологическое.
Сергей продаёт машину (так как ездить особо некуда), берёт кредит у родителей, покупает участок в полутора часах от города. Шесть гектаров, старый дом, заросший огород. Заводит кур, покупает двух коз. Сажает картошку, помидоры, огурцы. Заводит Telegram-канал «Ферма Сергея — натуральные продукты от души к душе».
Первый сезон Сергей пашет с пяти утра до десяти вечера. Худеет на восемь килограмм. У него болят все суставы. Он узнаёт, что куры умирают от незначительных причин. Что козы требуют постоянного внимания. Что картошка прорастает только если её правильно посадили в правильное время в правильную почву, а он этого не знал. Что для уборки нужна техника, которой у него нет. Что соседи — два таджика, нанятые местным крупным фермером, — за день вручную делают то, что у него занимает неделю, и за пятую часть его себестоимости.
Качество продукции у Сергея хорошее — он действительно не использует химию, его помидоры пахнут настоящими помидорами, его яйца ярко-оранжевые. Но клиентов мало. Он рекламирует канал в соцсетях, пытается выходить на местных фуд-блогеров, делает фотосессии своих овощей в красивых корзинках. Подписчиков — четыреста двадцать. Заказов в месяц — пятнадцать–двадцать.
Параллельно Сергей обнаруживает, что в Telegram таких каналов, как у него, около двенадцати тысяч в одной только России. Что каждый второй уволенный Сергей в стране тоже завёл ферму, тоже продаёт «органические помидоры от души», тоже делает фотосессии в корзинках. Что внимание к фермерским продуктам в соцсетях — конечный ресурс, как и всякое внимание, и оно делится между двенадцатью тысячами таких, как он, причём подавляющая его часть достаётся пяти–десяти крупным игрокам, у которых есть бюджет на рекламу и команда из десяти человек.
Тут тот же закон, что в музыке и видео. Чтобы пробиться, нужны не помидоры, нужно внимание. А внимание получает тот, у кого его уже много.
Через год Сергей закрывает ферму. Дом продаёт за треть от того, что в него вложил. Возвращается в город, в съёмную квартиру (свою сдают, чтобы платить ипотеку). Жена начинает смотреть на него по-другому — не с раздражением даже, а с усталостью, что хуже.
Это третья смерть Сергея.
Зимой следующего года Сергей решает, что его проблема была в том, что он брался не за то. Блог, рисование, ферма — это всё несерьёзно. Серьёзно — это бизнес. Свой ресторан. Точнее, маленькое, уютное заведение, которое будет приносить стабильный доход, и где он будет хозяином, а не наёмным работником.
Сергей читает книги о ресторанном бизнесе. Делает бизнес-план — точнее, делает его ИИ, потому что Сергей не умеет, и ИИ за полчаса выдаёт ему документ на пятнадцать страниц, в котором учтено больше деталей, чем Сергей способен удержать в голове. Сергей восхищается ИИ. Думает — вот сила! Вот с такой штукой можно горы свернуть.
Он находит помещение в спальном районе — небольшое, недорогое, на первом этаже жилого дома. Берёт кредит. Закупает оборудование. Нанимает повара (одного), бариста (одного), и сам берёт на себя всё остальное — кассу, логистику, маркетинг, уборку, общение с поставщиками.
Открывается. Первые две недели идёт хорошо — соседи приходят, потому что любопытно. Потом начинает идти всё хуже. Сергей не понимает почему.
Проблема в том, что в его микрорайоне на семь домов уже есть восемь кофеен. Сетевой «Starbucks» с проверенным меню. Маленькая «Coffee Like» со ста рублями за кофе. Узбекская закусочная с обедами за двести. Точка с шавермой, которая работает до часу ночи. Японская точка с роллами на вынос. Пекарня, где хлеб пекут в три утра. Бургерная при заправке. Ещё одна кофейня, открытая два месяца назад, тоже уволенным клерком, которого зовут не Сергей, но в остальном очень похоже.
Все эти заведения существовали до него. Все они сводят концы с концами на пределе рентабельности. Когда в район приходит ещё одна точка — Сергей — это не означает «теперь жители тратят больше на еду вне дома». Это означает «теперь те же деньги делятся ещё на одного». И поэтому каждое заведение зарабатывает чуть меньше, чем зарабатывало до Сергея, и Сергей зарабатывает то же самое — то есть не очень много.
Параллельно роботизация наступает и на ресторанный бизнес. К Сергею приходит представитель сети, который предлагает ему за небольшую плату установить ИИ-кассу, ИИ-кофемашину, и систему автоматического заказа продуктов. «Вы экономите на одном бариста и двух часах работы повара в день». Сергей отказывается, потому что не хочет терять «человеческое тепло» своего заведения. А через дорогу открывается новая кофейня, в которой человеческого тепла нет — там два робота и один менеджер на полставки. Кофе там стоит на двадцать процентов дешевле, чем у Сергея. И вкус, в общем, не хуже — потому что варит та самая ИИ-кофемашина, которую он отказался брать.
Через восемь месяцев Сергей закрывается. Кредит остаётся. Накопления, которые ещё были, — испарились. Жена больше не помогает с эмоциональной поддержкой. Она устала.
Это четвёртая смерть Сергея.
И заметьте: это была единственная попытка из всех, которая в принципе могла бы сработать. Если бы Сергей открыл свой ресторан в две тысячи десятом году, до всех этих ИИ-революций и до того, как полстраны увольняли с офисных мест и они тоже шли открывать рестораны, у него были бы шансы. Может быть, он бы выжил. Может быть, даже разбогател. Но он опоздал — не на пять лет, а на одну эпоху. И таких, как он, опоздавших на эпоху, теперь сотни миллионов по всему миру.
Последняя попытка Сергея — самая трогательная. Когда все его проекты провалились, он думает: ладно, в чём всё ещё нуждаются люди, чего не может ИИ? И отвечает себе: дети. Детям нужны живые учителя. Никакой робот не заменит человека, который посмотрит ребёнку в глаза и поймёт, что ему сейчас нужно.
Сергей идёт устраиваться репетитором. Преподавать, скажем, математику для младших классов. У него высшее образование, у него самого двое детей, ему сорок (за это время он постарел сильнее, чем за предыдущие пятнадцать лет), и у него — это важно — есть терпение, которого нет у молодых учителей в школах.
Он подаёт объявление. Вначале родители звонят. Сергей идёт на первое занятие к мальчику-четверокласснику. Мальчик вежливый, но слегка скучающий. Сергей старается, объясняет дроби с помощью пиццы и пирога. Мальчик слушает, кивает.
Через две недели мама мальчика пишет Сергею вежливое сообщение. Спасибо большое, было очень хорошо, но мы решили попробовать новый ИИ-сервис «Ментор». Он стоит дешевле, ребёнок занимается, когда ему удобно, материал подобран идеально под его темп, и есть отчёты для родителей. Извините.
Сергей ищет другого ученика. История повторяется. Ещё одного. История повторяется. Через три месяца он замечает, что родители отказываются от него один за другим. Они все переходят на ИИ-репетиторов. Не потому, что Сергей плохой. Потому что ИИ-репетитор: дешевле в десять раз, доступен двадцать четыре часа в сутки, объясняет десять раз без раздражения, помнит, на каком моменте ребёнок остановился вчера, подстраивается под темп ребёнка с первого занятия, не опаздывает, не болеет, не отменяет встречи, не стесняет ребёнка тем, что он чего-то не понимает, и, что самое странное, нравится самим детям больше, чем живой репетитор.
Последний пункт Сергей понимает с трудом. Как может ИИ нравиться больше, чем человек? Он спрашивает у одного из своих бывших учеников. Тот говорит честно, как умеют говорить только дети: «С ИИ я не стесняюсь спрашивать глупое. Он не закатывает глаза. Он не вздыхает. Он не пишет потом маме, что я не справляюсь. С тобой я как-то напряжённый. С ним я расслабленный».
Это разбивает Сергея окончательно.
Потому что он понимает: даже в той сфере, где, как ему казалось, человек ещё нужен — он, Сергей, не нужен. И не потому, что ИИ умнее. А потому, что ИИ, как ни странно, добрее. Терпеливее. Безопаснее в эмоциональном смысле. У него нет раздражения, нет усталости, нет необходимости поесть после смены, нет личной жизни, которая могла бы испортить его настроение и отразиться на ученике.
Сергей закрывает репетиторство. Это пятая, и последняя, смерть Сергея.
К концу второго года после увольнения Сергей возвращается туда, откуда начал. На пособие. Точнее — на новый «Универсальный базовый доход», который к этому моменту государство уже ввело, потому что без него страна бы просто легла. Восемьдесят тысяч рублей в месяц. Хватает на еду, коммуналку, минимальные расходы. Хватает.
Но к этому моменту Сергей уже не тот, что год назад.
В первой главе мы видели Сергея пассивным, симпатичным, немного жалким человеком, который сидит дома и которому жена всё больше не нравится. Этот Сергей был тихий. Этот Сергей мог опуститься в депрессию, начать пить, разойтись с женой, превратиться в безвредную тень. С таким Сергеем можно жить рядом. От такого Сергея нет угроз обществу.
Сергей, вернувшийся с пятой смерти — другой.
У него за плечами пять провалов. Пять попыток. Пять историй, в каждой из которых он работал, верил, вкладывался — и каждый раз система ему говорила: ты не нужен. Не потому, что ты плохой. Просто никому не нужен. Прошу прощения. Вот вам пособие.
Каждый из этих провалов он прокручивает в голове по сто раз. Сначала он винит себя. Потом перестаёт. Потом начинает винить обстоятельства. Потом — конкурентов. Потом — алгоритмы соцсетей. Потом — корпорации. Потом — государство. Потом — «эту систему». Потом — тех, кто эту систему построил.
А виноватые-то реально есть. Кто-то реально решил внедрить ИИ в его компанию. Кто-то реально написал алгоритм YouTube, который не показывал его видео. Кто-то реально установил такие правила Etsy, по которым его магазин шёл сорок седьмой страницей. Кто-то реально продал ИИ-репетитора маме его последнего ученика. Эти люди — конкретные. У них есть имена, лица, фотографии в LinkedIn[14]. Они живут в конкретных городах, в конкретных квартирах, у них есть дети, которые ходят в конкретные школы.
Сергей пока что никого не собирается убивать. Он сидит на пособии, ест, пьёт пиво по вечерам, смотрит видео в TikTok, переписывается в одном из закрытых чатов с такими же, как он. В этом чате пятнадцать тысяч человек. Они обсуждают, как их кинули. Они обсуждают, кто конкретно их кинул. Они обмениваются ссылками на личные страницы конкретных корпоративных исполнителей, на интервью CEO[15], на инвестиционные фонды, которые финансировали ИИ-стартапы. Они пока что просто обсуждают.
Но в чате таких, как Сергей, в этой стране — пять миллионов. А по всему миру — несколько сотен миллионов. И они, в отличие от Сергея первой главы, уже не одни. Они прошли через пять смертей. Они потеряли всё, что у них было — иллюзии о собственной уникальности, надежду на творческую реализацию, веру в то, что бизнес — это для каждого, мечту о том, что они нужны хотя бы детям. Они знают, что они не нужны. И они знают, что это не их вина.
И вот в этот момент в их чат приходит человек, который говорит: «А давайте сделаем так, чтобы было кому ответить».
И тут начинается уже совсем другая книга.
Часть I этой книги была про диагноз. Я попытался показать пять вещей.
Первая. ИИ заберёт работу не у «низкоквалифицированных», а у среднего класса — у Сергеев, чья работа выглядит сложной, а по сути является имитацией умственного труда. Этих людей сотни миллионов.
Вторая. Работа человеку нужна не ради денег. Деньги — последнее, что она даёт. Главное — структура, статус, группа, нужность, идентичность. UBI закрывает только деньги. Остальное закрыть нечем.
Третья. Мы это уже видели в маленьком масштабе — в развале СССР. Тогда советские люди пережили катастрофу потому, что у них был навык бедности и связь с землёй. У современного среднего класса по всему миру этого навыка нет. Поэтому переход будет хуже.
Четвёртая. Главный вопрос будущего — не «что делать с пассивными», а «куда денется энергия активных». Я провёл вас по шести мирам, в каждом из которых пассионарность ведёт себя по-своему: Эмираты, бедные страны с молодыми мужчинами, Европа, США, Китай, Россия. В каждом из них активные люди уже сейчас не находят себе места. После ИИ — найдут ещё меньше.
Пятая. «Творческая реализация» как лекарство — не сработает, потому что не сходится арифметика внимания. И попытки конкретного человека, нашего Сергея, переродиться в художника, фермера, предпринимателя или учителя кончаются провалом, потому что он опаздывает на эпоху, и потому что его ниши уже заняты другими такими же, как он, и потому что во всех тех нишах, где живые люди ещё нужны, ИИ оказывается дешевле, доступнее и часто человечнее, чем сам Сергей.
Это диагноз. Дальше — Часть II. Про то, что сделает общество, в котором сотни миллионов разозлённых Сергеев одновременно проходят через пять смертей. И Часть III. Про то, есть ли из всего этого выход.
Часть I была написана в самолётах. Конкретно — в течение одного маршрута с двумя перелётами и одной длинной пересадкой: семь с половиной часов в воздухе, потом десять часов в городе, который я люблю и по которому гулял между рейсами, потом ещё шесть с половиной часов до конечной точки. Двадцать четыре часа в дороге, в которые я и мой электронный соавтор написали то, что вы сейчас прочитали. Если бы не Starlink на борту и не возможность вести с ИИ полноценный разговор в полёте — этой книги не было бы вовсе.
Я уже несколько лет вынашивал её в голове, но не находил времени. Технология, о разрушительных последствиях которой я пишу, оказалась той самой технологией, благодаря которой я смог наконец это написать. В этом — характерная ирония нашего момента. И, может быть, актуальная нота, которую можно взять, начиная разговор о том, что нас всех ждёт.