В семидесятые годы прошлого века один советский историк сидел в тюрьме, потом в ссылке, потом в полузабвении и думал о том, почему одни народы поднимаются, а другие проваливаются. Звали его Лев Гумилёв. Он был сыном двух известных поэтов, прошёл лагеря, и мысли у него были не книжные, а пещерные — оттуда, где видно, как устроена жизнь без декораций.
Он придумал слово «пассионарий».
Пассионарий — это не герой и не злодей. Это человек с избытком энергии. У него внутри больше горючего, чем нужно для собственной жизни, и поэтому ему всё время мало. Мало работы. Мало приключений. Мало смысла. Мало денег. Мало любви. Он не может сидеть спокойно. Сидит — значит, пропадает.
Гумилёв считал, что в любом народе таких людей небольшой процент — может быть, два, может быть, пять. Но именно от этого процента зависит, поднимется ли страна или умрёт тихо. Если пассионарии находят, куда деть свою энергию — страна расцветает. Если им не находится дела — энергия идёт в разрушение, и страну разносит изнутри.
Я долго не понимал Гумилёва. Слишком уж его теория казалась романтичной — этакая физика истории, в которой одни народы заряжены, а другие разряжены. Понял, когда сам начал летать по миру и видеть в каждой стране эти два–пять процентов своими глазами. И понял ещё одну вещь: главный вопрос ближайшего десятилетия — не «что делать с пассивным большинством, когда у них отнимут работу». С пассивными более-менее понятно: они опустятся в депрессию, алкоголь, виртуальную реальность, как мы уже подробно обсудили. Главный вопрос — куда денется энергия активных. Потому что активным виртуальная реальность не поможет. Им нужно дело. И если дела нет, они его себе придумают. И вот это и есть то, чего нам стоит бояться.
Я хочу провести вас по шести мирам, в которых я бывал и работал, и показать, как пассионарность выглядит в каждом из них. Шесть портретов. Шесть разных типов лишней энергии. И в конце — попытка ответить, что произойдёт со всеми этими людьми одновременно, когда ИИ заберёт у них работу.
Если вы хотите увидеть пассионария в концентрированном виде — приезжайте в Дубай.
Местный житель — эмиратец — не пассионарий по определению. У него есть всё. Гражданство, нефтяные дивиденды, бесплатное образование, бесплатная медицина, дом, квартира, женитьба, организованная государством, работа в министерстве, на которой можно появляться по желанию. У него нет дефицита, который заставлял бы шевелиться. Поэтому эмиратец вежлив, спокоен, доброжелателен, в халате, с чашкой кофе на террасе. Это не пассионарий. Это человек в хорошем балансе.
Пассионарий в ОАЭ — это иностранец. Любой национальности, потому что Дубай по природе своей — Вавилон. ОАЭ это двенадцать миллионов человек, говорящих на двухстах языках, из ста семидесяти стран, у каждого свой бизнес, свой загар и своя история о том, как он сюда попал.
Я насмотрелся на этих людей. Расскажу про двух.
Первый — ливанец на Range Rover, который скупает рестораны в Marina. Ему тридцать пять. Он одет всегда лучше, чем нужно. У него три телефона. На одном он говорит с поставщиками, на втором — с инвесторами, на третьем — с женщиной, которая не знает про двух других. Он не врёт. Он просто живёт в трёх параллельных жизнях, потому что в одной ему было бы тесно. Откуда у него деньги — никто точно не знает. Сам он говорит, что «семейный бизнес». В Бейруте у него действительно есть семья, и она действительно занимается бизнесом, но какая часть его капитала оттуда, а какая — из других, более сложных мест, никто не спрашивает. В Дубае не спрашивают. Это правило хорошего тона. Если бы спрашивали — Дубая бы не было.
Второй — иранец, у которого золото идёт через Стамбул. Ему лет пятьдесят. Он не носит костюмов, ходит в простой рубашке, ездит на старом Lexus, и если бы вы увидели его в кафе, вы бы подумали — обычный мужик, может быть, мелкий торговец. У него три ребёнка в швейцарских школах и квартира в Лондоне на имя двоюродного брата. Он не любит свою работу. Он бы хотел заниматься чем-то другим — может, открыть издательство, может, виноградники во Франции. Но он не может. Потому что его жизнь — это поток, в который он зашёл двадцать лет назад, когда в Иране стало невозможно дышать, и теперь поток несёт его сам. Он бы и хотел остановиться. Поток не разрешает.
Между ними — десятки тысяч промежуточных типов. Индус, продавший почку, чтобы оплатить визу, и через пять лет открывший сеть прачечных. Африканец из Лагоса[4], который начал с торговли подержанными телефонами и теперь возит контейнерами. Русский, бежавший от мобилизации и теперь занимающийся криптой, потому что больше нечем. Все они — люди, у которых дома было не выжить, и они приехали сюда, потому что Дубай — единственное место в мире, где не задают вопросов о происхождении денег и не препятствуют, если ты готов работать без перерыва.
Дубай не делает их честными. Дубай работает не как фильтр, а как ускоритель. Если ты приехал сюда нечестным, ты станешь миллионером быстрее. Если ты приехал честным, у тебя есть полтора года, чтобы понять, что в этом городе по правилам не выживают, и стать таким же, как все. Большинство приходит к этому за полгода.
Я не осуждаю никого из них. Большинство — нормальные люди, которым просто не повезло родиться в нормальной стране, где у пассионария есть выбор между «работать в науке» и «делать бизнес», а не между «уехать или утонуть». Дубай для них — спасение. И за это спасение они платят тем, что становятся другими, не теми, кем хотели стать в восемнадцать лет.
Когда ИИ заберёт работу в развитых странах, в Дубай приедет следующая волна. Те, кому не нашлось места дома. Они будут моложе, агрессивнее и безжалостнее предыдущих. Дубай уже сегодня перенаселён, и через десять лет он либо лопнет, либо станет другим городом — не таким уютным.
Это первый тип пассионарного будущего: международный город-Вавилон, куда стекается лишняя энергия мира.
Теперь поедем туда, где пассионарии есть, но идти им некуда.
Я бывал в Бишкеке, там очень красиво, небогато и очень молодо. Средний возраст в Киргизии — двадцать семь лет. При таком возрасте половина страны — это, по сути, молодёжь, и в первую очередь молодые мужчины: энергии на десятерых, образования не очень много, работы на одного из десяти.
Куда идёт их энергия?
Часть — на стройки в России и Казахстан. Много киргизов работают мигрантами в больших соседних городах, и это пока их канализирует — энергия уходит в физический труд, тоску по дому и переводы родственникам. Это работающее решение, но временное. Когда стройки в России закончатся (а они закончатся, потому что и там роботы в очереди), эти миллионы вернутся домой, в страну, где для них недостаточно работы.
Часть — в религиозный радикализм. Не такой громкий, как в Афганистане или Сирии, но тлеющий. Молодой киргиз, у которого нет работы, а в кармане смартфон, через полгода знает наизусть, кто такой настоящий мусульманин и кто такой неверный. Это не его вина. Это пустая голова, в которую кто-то сильный налил готовое содержание.
Часть — в обычную мелкую преступность. Грабежи, наркокурьеры, торговля контрафактом. Это тоже способ потратить энергию, который Гумилёв бы не одобрил, но понял.
Главное в среднем киргизском пассионарии — у него нет того, что есть у эмиратского. Нет достаточного образования, чтобы зайти в нормальный бизнес. Нет глубокой культуры, чтобы выстроить горизонт длиннее ужина. Он — голый сгусток энергии, без оболочки. И поэтому его энергия очень часто превращается в разрушение, и не приносит ничего полезного даже ему самому.
Это не критика киргизов. Это диагноз для всех бедных стран с молодым населением — а таких стран десятки. Есть еще более бедные страны вроде Афганистана, Пакистана, Йемена, Сомали, Эфиопии, Нигерии, Гватемалы, Гондураса. Сотни миллионов молодых мужчин, у которых пассионарность есть, а ёмкости для неё нет. Раньше им находили дело — войны, революции, миграция. Теперь войны мельчают, революции становятся невозможны при тотальной слежке, миграция закрывается стенами. А энергия — никуда не девается. Когда ИИ заберёт работу у Запада — сначала в этих бедных странах ничего не изменится, потому что у них и так не было работы по западным меркам. Но потом изменится сильно: международная помощь начнёт сокращаться, потому что у западных правительств появятся свои проблемы, миграционные двери закроются плотнее, а внутри этих стран несколько десятков миллионов молодых мужчин с пассионарной энергией не будут знать, куда деваться.
Если кто-нибудь захочет поднять полмиллиона солдат под зелёным знаменем Халифата или красным знаменем нового глобального восстания угнетённых, он легко найдёт армию в этих странах. Не потому что молодые люди в Пакистане или Лагосе плохие. Потому что они энергичны и не имеют дела.
Это второй тип пассионарного будущего: пороховые бочки бедных стран, где энергия активных идёт в самые тёмные русла, потому что светлых русел просто нет.
Хочется заметить, что в такой стране как Киргизия как раз рождается много пассионариев, потому что образование от СССР ещё осталось, рождаемость высокая, желание развиваться поощряется обществом и очевидно есть стремление к свершениям у молодого человека. И, конечно, неплохая часть из этого числа людей поедут и станут хорошими бизнесменами в ОАЭ.
А теперь — кейс, который для читателя, может быть, самый интересный, потому что он не про безработицу. Он про обратное. Это страны, где пассионариев вырастили — система работает, образование на уровне, медицина на уровне, доходы на уровне. Но энергию активных канализировали так, что она почти не оставляет следа в экономике или в творчестве, а уходит в бесконечные войны на тему того, кого как можно называть и как нельзя.
Я много времени провожу в Европе. У меня там бизнес, и я наблюдаю это вблизи. Современный европейский пассионарий тридцати лет — это, в типичном случае, выпускник хорошего университета, который работает на полставки в какой-нибудь некоммерческой организации, занимается активизмом[5], ведёт блог, ходит на демонстрации против чего-нибудь, и его жизнь полна моральной серьёзности. Он считает себя меньшинством, борющимся за справедливость. Объективно — он работает на ту самую систему, которую якобы критикует, потому что система специально сконструирована так, чтобы лучшая энергия его поколения уходила именно туда.
Это очень умный механизм. Вместо того, чтобы пассионарий сделал бизнес, который конкурирует со старыми европейскими компаниями, или построил что-то в науке, или поехал воевать с какой-нибудь несправедливостью с автоматом, ему говорят: ты можешь бороться с микроагрессиями. С неправильными местоимениями. С недостаточным включением кого-то куда-то. С тем, что в школьной программе мало писательниц.
Это всё, само по себе, может быть, неплохие задачи. Я не хочу сейчас вступать в спор о ценности этих движений по существу. Я говорю о другом. Это задачи, которые никогда не заканчиваются. Их нельзя выиграть. Их можно только бесконечно вести. И этим они идеально подходят для того, чтобы пассионарий тратил на них свою жизнь, не угрожая статусу-кво.
Старая европейская элита — потомки тех, кто эту Европу построил, — давно заняла свои места. У них недвижимость, наследство, семейные банки и связи в десятом поколении. Им не нужны новые предприниматели, потому что новые предприниматели нарушают расстановку сил. И они нашли элегантный способ обезвредить молодых пассионариев своего общества — направить их в моральные крестовые походы вместо реальных. Грантами, медиа-вниманием, статусом «правильного человека».
Параллельно эти же страны привезли из бывших колоний несколько десятков миллионов мигрантов, которые ведут себя как пассионарии киргизского типа: молодые мужчины с энергией, без культурной встроенности, без работы по уровню их амбиций. И эта категория ведёт себя ровно так, как ведёт себя такая категория всегда — преступностью, бандами, «NO-GO зонами»[6], атаками на полицию. Местная пассионарная молодёжь, занятая микроагрессиями, не может с этим ничего сделать, потому что для этого надо назвать вещи своими именами, а назвать — табу.
Получается уникальная картина. Старое европейское население пассионариев загнано в гетто для городских сумасшедших. У нового населения — пассионарии бесконтрольны и ведут себя по законам джунглей. Между ними — массы пассивных бюргеров, которые ничего не делают и хотят только, чтобы их оставили в покое.
Когда ИИ заберёт работу — у Европы случится то, что я бы назвал двойным кризисом. Старые европейцы потеряют свои офисные места, и их аккуратно поставят на пособие. Новые европейцы потеряют свои стройки и службы доставки, и их на пособие тоже поставят. Но старых это сломает по-тихому, через депрессию и алкоголь. Новых это не сломает — это их разозлит. И они выйдут на улицы. А выйти на улицы в современной Европе — это значит выйти в численном превосходстве, потому что у пассивных бюргеров уже нет ни сил, ни детей, ни идеи, за которую драться.
Мне жалко Европу. Я её знаю и люблю. Это страна музеев, архитектуры, музыки, ресторанов, кино — всего, что делает жизнь приятной. Но в её нынешнем виде она неспособна пережить шторм.
Это третий тип пассионарного будущего: общество, которое канализировало свою энергию в безопасные русла так успешно, что не успеет её вернуть в реальное русло, когда понадобится защищаться.
США — пока что главная пассионарная машина мира. Я говорю «пока что», потому что есть признаки, что машина начинает сбоить.
Америка веками работала как глобальный пылесос для активных людей со всего света. Если ты родился в Индии, в Иране, в Нигерии, в Китае, в Бразилии, в России — и в тебе слишком много энергии для твоей страны, — ты ехал в США. Там тебя не спрашивали, кто твой отец. Спрашивали, что ты умеешь и как быстро ты готов работать. И если ты был готов — тебе давали место. Это была единственная страна в мире, где пассионарию из Лагоса в первом поколении могли дать сделать миллиардную компанию. И давали. Дают до сих пор.
Поэтому американские пассионарии — это, в большинстве случаев, эмигранты в первом-–втором поколении. Маск из ЮАР через Канаду. Сергей Брин из Москвы. Сатья Наделла из Индии. Сундар Пичаи из Индии. Джен-Сун Хуан из Тайваня. Вся верхушка Кремниевой долины — иммигранты или их дети. Среди коренных белых американцев пассионариев тоже немало, но процент явно ниже, потому что коренной средний класс уже несколько поколений живёт в комфорте, который пассионарность глушит.
Это сильная конструкция. Пока работает.
Но есть проблема. Та самая модель «придай ускорения каждому, кто готов работать» начала крошиться. Пассионарии самой Америки — выпускники престижных университетов, выросшие в благополучных домах, — массово уходят в активизм, точно как в Европе. Только в Америке это другой активизм, более радикальный, потому что в Европе старого левого движения было больше, и идеологические традиции глубже. Большие корпорации сами стали площадками этого активизма, и теперь, чтобы продвинуться по карьере в крупной компании, надо уметь разговаривать на языке внутреннего движения за справедливость, что бы это ни значило в данный конкретный год.
Параллельно Америка теряет свою главную силу — открытость. Визы становятся жёстче, отношение к иностранцам подозрительнее, политическая поляризация выталкивает умных людей в Канаду, в Эмираты, в Сингапур, а скоро и в Москву. Ещё лет десять–пятнадцать назад умный пассионарий из Бомбея ехал бы в Силиконовую долину автоматически. Сейчас он сначала смотрит на Сингапур и Дубай. А некоторые остаются в Индии, потому что Бангалор сам стал нормальным технологическим центром.
Если этот процесс продолжится, через десять–пятнадцать лет Америка превратится в страну с двумя пассионарными группами, которые ненавидят друг друга. Старые предприниматели и инвесторы, которые уже стали богаче чем правительство и медленно становятся отдельной государствоподобной силой. И прогрессивные активисты, которые контролируют университеты, медиа, корпоративную бюрократию и часть правительства. Они уже сейчас живут в разных Америках, говорят на разных языках, читают разные новости. Будущее США, по крайней мере на ближайшие десять лет, будет определяться тем, как разрешится их конфликт.
Когда ИИ заберёт работу — Америку он разорвёт очень сильно. Потому что в США социальной ткани, которая в Европе ещё держит, уже нет. Нет всеобщей медицины. Нет крепкой пенсионной системы. Нет такого ощущения «мы все в одной лодке», которое в Европе хотя бы как риторика существует. Когда массовая безработица среднего класса станет реальностью, у американца не будет тех амортизаторов, которые есть у немца или француза. И зато у него есть ружьё в шкафу. У среднего американца — несколько ружей. У американских пассионариев — арсеналы.
Это четвёртый тип пассионарного будущего: страна, которая держится на работе пассионариев-эмигрантов, и теряет её одновременно с ИИ-революцией, в момент собственного внутреннего раскола.
Мне Китай ближе, чем многим западным авторам, потому что я в нём бывал лично — больше ста раз за двадцать четыре года, и значительную часть бизнеса делал именно там.
Я начинал ездить в Китай в 2002 году, когда был студентом и одновременно покупал контейнеры с керамической плиткой и продавал их в Россию. Мне было двадцать. Тогдашний Китай и сегодняшний Китай — это две разные страны, не похожие друг на друга. И отношение китайцев к иностранцам с европейской внешностью изменилось так, как меняется отношение бывшего бедного родственника, который сам стал богатым.
В 2002 году китайцы относились к европейцам с очень тёплым уважением, граничащим с восхищением. Будто мы были какими-то особенно хорошими, цивилизованными, правильными людьми. Меня — двадцатилетнего парня, мало что знавшего, кроме того, как купить контейнер плитки — встречали в фабриках с почестями, кормили лучшей едой, фотографировались со мной. Это было очень приятно и немного смущало.
Сегодня то же самое лицо, которое тогда улыбалось, смотрит на тебя с едва скрываемой холодностью. Ты для него больше не источник денег и не образец цивилизации. Ты — проблема, которую надо решить, или иностранец, которого можно обмануть, потому что мы теперь сами образец цивилизации, и наша экономика больше вашей, и наши города чище, и наши поезда быстрее. Это не агрессия. Это спокойное сознание собственного превосходства, к которому Китай шёл тридцать лет, и которое наконец стало его внутренним содержанием.
Китайская пассионарность — третьего типа. Не дубайская, не европейская, не американская. Это пассионарность нации, которая вдруг почувствовала, что становится первой державой мира, и теперь хочет это переживать как заслуженный реванш. Молодые китайцы сегодня — это не те улыбающиеся фабричные работники из десятых годов. Это амбициозные, образованные, технически грамотные ребята, которые уверены, что весь мир ХХI века принадлежит им. И, что важно, у них есть для этого основания.
Государство в Китае — главный инструмент канализации пассионарной энергии. Партия точно знает, что энергию активных надо тратить на большие задачи, и эти задачи всегда наготове. Космос. Полупроводники. ИИ. Биотехнологии. Электромобили. Зелёная энергетика. Африка. Шёлковый путь. Военное строительство. Любой пассионарий, у которого хватает мозгов и амбиций, в Китае знает, куда нести себя. Государство встретит, оценит, профинансирует, проконтролирует и направит.
Это сильная модель. Возможно, лучшая для пассионариев из всех, что я видел. Но у неё есть тёмная сторона.
Вторая часть китайской молодёжи — те, кто отказывается играть по правилам. Их называют тан-пин[7], что означает «лежать плашмя». Это движение возникло несколько лет назад как реакция на жесточайшую конкуренцию в школах, университетах, на работе. Молодой китаец, увидев, что чтобы соответствовать ожиданиям, ему нужно работать по двенадцать часов в день, никогда не отдыхать, отказаться от семьи, отказаться от детей, отказаться от собственных интересов — просто говорит «нет». Не бунтует, не выходит на площадь, не пишет манифест. Просто ложится. Перестаёт стараться. Живёт минимально.
Это китайская версия японских хикикомори (молодых людей, которые годами не выходят из своих комнат) и корейского сампо-сэдай (поколения, отказавшегося от отношений, брака и детей). Это медленный отказ от жизни целого региона — Японии, Кореи, Тайваня, и теперь Китая. Не громкий, не политический, не идеологический. Просто отступление в апатию.
Когда ИИ заберёт работу — Китай встретит это двумя силами одновременно. С одной стороны, государство, которое уже умеет занимать миллионы людей большими проектами и направлять их энергию. Если кто и сможет провести своё население через ИИ-революцию относительно мягко — то, скорее всего, Китай. У них есть институциональный опыт занимать массы делом, и они не страдают от западных моральных ограничений на использование этого опыта.
С другой стороны — растущая армия тан-пин, которая будет лежать плашмя независимо от того, что государство им предлагает. И этих будет всё больше. Потому что когда тебе вместо реальной работы предлагают картонную (например, «государственный проект ради государственного проекта»), ты начинаешь чувствовать ложь, и тебе становится противно вставать.
Финал китайской истории неясен. Я знаю Китай хорошо и не возьмусь предсказывать. Возможны два сценария, и оба правдоподобны. Первый — Китай выходит из ИИ-революции сильнее, чем зашёл, потому что государство сможет занять население большими задачами. Второй — Китай тихо стареет и пустеет, потому что молодые отказываются играть, и через двадцать лет от великой державы остаётся фасад с большим количеством инфраструктуры, в которой некому жить.
Я бы поставил на смесь: Китай станет ещё сильнее технологически, но демографически и психологически провалится. Это приемлемая для государства цена. Но не для китайского народа.
Это пятый тип пассионарного будущего: страна, в которой государство пытается направить энергию активных, и параллельно растёт массовое отступление от участия в жизни.
И вот мы добрались до самого знакомого мне случая.
Русский пассионарий — это не дубайский, не киргизский, не европейский, не американский, не китайский. Он отдельный тип, и у него есть своя редкая особенность. Он совмещает несовместимое.
Он, как правило, не богат — потому что в России последние тридцать лет ни одна честная карьера не вела к большому богатству, а нечестные ему не подходили или ему не дали. Он образован и культурен — потому что российская школа и университет, при всех их проблемах, всё ещё дают человеку базу, которой нет ни в Сан-Пауло, ни в Дели, ни в среднем американском или европейском городе.
Он амбициозен — потому что в нём всю жизнь жило ощущение, что Россия — больше, чем то, чем она сейчас является, и что лично он — больше, чем то, что ему дают делать. Он энергичен — потому что иначе в этой стране не выживают. И он часто умён, и в его уме есть тот склад, который в Советском Союзе называли «инженерным», а сейчас можно назвать «системным» — он любит докапываться до сути и не доверяет фасадам. Это очень опасное сочетание. Гремучее.
Гумилёв писал про русских как про этнос, у которого пассионарность ещё не выгорела. Он считал, что у нас впереди ещё несколько столетий взлёта, потому что мы относительно молодой народ — «нам ещё семьсот лет», — и у нас ещё не было своего восемнадцатого века в смысле того расслабления, которое настигло Европу. Я не согласен с ним по срокам, но согласен по сути. Русский пассионарий действительно ещё горит. И это создаёт уникальную проблему.
Куда он направлен сейчас? Куда уходит его энергия?
Часть — в эмиграцию. Лучшие умы российского IT, науки, бизнеса последние пятьдесят лет систематически уезжали — кто в Штаты, кто во Францию и Германию, кто в Лондон, а сейчас в Эмираты. Это огромный отток. Россия за это время потеряла, наверное, миллион пассионариев, а может, два. Я знаю их лично, многих — годами. Это люди, которые в другой эпохе могли бы строить страну, а сейчас строят чужие компании в чужих странах. Это огромная потеря, и её ещё не оценили в полной мере.
Часть — в бизнес внутри страны. Те, кто остался и продолжает что-то делать. Их меньше, чем уехавших, и им сильно сложнее, но они есть. Я один из них, по крайней мере частично.
Часть — в государственную службу. Там пассионариев тоже немало, но государство в его нынешнем виде их использует плохо: даёт мало настоящих задач, много бюрократии, и постоянно требует лояльности больше, чем компетенции. Поэтому пассионарий в госслужбе либо адаптируется и становится бюрократом, либо выгорает за три–пять лет, либо уходит.
И часть — в войну. Это самое трудное место. С двадцать второго года часть русских пассионариев нашла себя в той самой энергии, которая до этого не находила выхода. Кто-то на той стороне, кто-то на этой, кто-то делает дроны, кто-то их сбивает. Не хочу сейчас обсуждать политическую сторону этого вопроса — это не предмет данной книги. Я хочу обратить внимание на одну психологическую вещь: для значительной части русских пассионариев война оказалась первой за тридцать лет настоящей задачей. Не пародией задачи, как в офисе среднего звена. А буквальной задачей со ставкой жизни. И многие из них, оказавшись в этом, почувствовали себя живыми, впервые за долгое время. Это очень тревожный признак, и не потому, что война плохая (хотя она плохая). А потому, что общество, в котором пассионарии чувствуют себя живыми только на войне, — это общество, у которого что-то фундаментально не получилось с мирной жизнью.
Что произойдёт с русским пассионарием, когда ИИ заберёт работу? В России это будет дольше, потому что наша экономика технологически отстаёт, и ИИ-волну мы поймаем с опозданием. Может быть, на пять лет. Может быть, на семь. Но поймаем — потому что пользоваться тем, что разработали в Кремниевой долине и Шанхае, можно даже под санкциями. А пользоваться придётся, потому что отказаться от технологии конкуренты не дадут.
Когда волна придёт — она придёт в страну, где уже сейчас мало настоящих дел для активных людей. У русского пассионария отнимут последнюю осмысленную работу, которая ещё есть. И что он будет делать?
Сидеть на пособии он не сможет. Уехать тоже большинству уже будет некуда — Запад к тому моменту закроет двери, потому что у них будут свои безработные пассионарии. В монастырь не пойдёт, потому что Русская церковь в её нынешнем виде слишком плотно срослась с государством. В оппозицию не пойдёт — там никого приличного не осталось. В виртуальную реальность не уйдёт, потому что русский пассионарий по складу не виртуален — ему нужен материальный мир, ему нужны люди, реальные действия, реальные последствия.
И вот тут возникает та самая проблема, на которую я не хочу здесь давать однозначного ответа, но хочу зафиксировать как открытый вопрос. Что делает энергичный, умный, культурный, ничем не занятый мужчина в массе из миллионов таких же? Куда направляется их энергия?
Я дам свой ответ на этот вопрос в какой-нибудь части этой книги. Здесь — только обозначаю его. Но скажу так: тот, кто думает, что Россия в этой ситуации тихо угаснет, плохо знает русского пассионария. Тихо угасают другие нации. Эта — никогда не умела.
Шесть миров. Шесть типов пассионарной энергии.
Эмиратский Вавилон, который ускоряется до состояния перегрева. Бедные страны с молодыми мужчинами, у которых нет дела и, скорее всего, не будет. Европа, которая канализировала своих лучших в активизм и завезла чужих, у которых активизм работает по-другому. Америка, которая держится на иммигрантах и одновременно перестаёт их пускать, в момент, когда сама раскалывается на две враждующих половины. Китай, в котором государство умеет занять активных, но половина молодёжи отказывается участвовать. Россия, в которой пассионарность ещё горит, но дел почти не осталось.
Что будет, когда у всех этих людей одновременно отнимут работу? Я отвечу одной фразой и закрою главу. Это не предсказание. Это наблюдение, основанное на двадцати с лишним годах путешествий по этим странам и десятках разговоров с людьми каждого из этих типов.
Двадцатый век был веком, в котором энергия активных шла в строительство — заводов, городов, армий, империй, идеологий. Двадцать первый век, до сих пор, был веком, в котором эта энергия шла в технологии и бизнес. Двадцатые годы двадцать первого века — это переходный период. Мы ещё не знаем, куда она пойдёт дальше. Но мы знаем, что без работы она не остановится. Просто переключится в какой-то другой регистр.
И вот в каком именно регистре — это вопрос следующих частей книги.