У меня был дедушка. Восьмидесяти лет, строитель, бывший директор крупного предприятия в небольшом научном городке. К моменту, о котором я хочу рассказать, он не работал уже лет пятнадцать.

Я возил его с собой везде, куда мог. В бильярдную, в бассейн, в ресторан, к себе в офис, на склад, в свой ресторан, к партнёрам. Ему было важно выходить из дома. Мне было важно, чтобы он выходил.

И вот что происходило каждый раз. Не то чтобы регулярно — каждый раз, без исключения. Дедушка находил в любом помещении человека, к которому можно было обратиться: бармен, охранник, кто-то из моих сотрудников, незнакомый посетитель за соседним столом. И начинал. Что он построил такой-то завод. Что без него не было бы такого-то института. Что когда приехала комиссия из министерства, он сказал им вот это, а они сказали вот то. Что цемент тогда был не тот. Что планировка площадки была сделана по его настоянию, и если бы не он, всё бы пошло не так.

Это могло длиться минут двадцать. Бармен, который налил ему чай, кивал и улыбался, потому что был воспитанным человеком и потому что я ему за это, в каком-то смысле, платил — не дедушке за его рассказ, а бармену за терпение.

Я в первое время раздражался. Думал — ну зачем, дед, ну что ты опять. Потом понял.

Дедушка не хвастался. Дедушка существовал. Работа — то предприятие, тот завод, тот институт — была единственным местом, где его жизнь имела внешнюю форму, видимую другим. Всё остальное — детство, женитьба, дети, внуки, болезни, моя машина, в которой он сидел сейчас — это была его внутренняя жизнь, которую трудно объяснить незнакомцу за десять минут. А стройка тридцатилетней давности объяснялась легко: вот завод, вот институт, я их построил. Поэтому он рассказывал про неё. Не потому что без этого не мог жить, а потому что только об этом легко говорить с человеком, которого видишь первый раз.

Я тогда не знал, что напишу когда-нибудь книгу про ИИ. Если бы знал, наблюдал бы внимательнее. Дедушка показывал мне — без слов, ежедневно, на протяжении нескольких лет, что я наблюдал его до его ухода — как устроен человек, у которого работы больше нет, а жизнь ещё есть.

Так вот, об этом и есть глава.

Когда люди говорят о работе, они говорят о деньгах. Это первая ошибка нашего времени — и первая ловушка, в которую попадутся утописты UBI[1].

Деньги — последнее, что даёт работа. Перед деньгами идут пять других вещей, и если их не вернуть человеку чем-то другим, никакое пособие его не спасёт.

Первое — структура дня. Работа говорит: вставай в семь, выходи в восемь, возвращайся в шесть. Без работы человек не знает, в какое время лучше есть и в какое спать. Через месяц без структуры он начинает дрейфовать — ложится в три ночи, встаёт в полдень, обедает в полночь. Через полгода у него рассыпается режим, через год — здоровье. Это не лень. Это устройство нашей биологии. Тело и психика человека рассчитаны на ритм, и если ритм не задаёт работа, его не задаёт ничего.

Второе — повод выйти из дома. Это особенно важно для мужчин, и об этом редко говорят, хотя статистика однозначна: после потери работы социальная активность мужчины падает в разы. Без работы мужчина буквально не выходит из квартиры неделями — ни к друзьям, ни на улицу, ни в магазин. Жена ходит за продуктами, потому что мужу «не хочется». Не потому что он стал другим человеком. Потому что у него больше нет легальной причины оказаться в общественном месте. Без причины — стыдно. Стыд для мужчины — сильнее голода.

Третье — социальный статус. Это вертикаль. Это то, что вы отвечаете на вопрос «чем вы занимаетесь?» на ужине у малознакомых людей. Я инженер. Я хирург. Я управляю отделом. Я держу маленький ресторан. У каждого ответа — свой вес, своё место в невидимой иерархии. Ответ «я не работаю» — без веса. Это пустая графа. Человек без работы на ужине молчит, или врёт, или начинает рассказывать про то, как было раньше. Как мой дедушка.

Четвёртое — принадлежность к группе. Это горизонталь. Это то, что у вас есть свои. Коллеги, с которыми можно отправить мем в обед. Команда, в которой шутки понимают с полуслова. Профессиональный жаргон, на котором вы говорите свободно, как на родном языке. Когда работа кончается, через три месяца бывшие коллеги перестают звать на пиво. Не потому что они плохие. Им просто не о чем с вами говорить — у вас больше нет общего предмета. Это не предательство, это физика. И это второй удар, который бьёт почти насмерть, если первый — статус — не добил.

Пятое — чувство нужности. Это самое глубокое. Утром встать имеет смысл, потому что тебя ждут — клиент, пациент, ученик, начальник, проект, который без тебя не пойдёт. Это иллюзия — большинство нас заменимо за неделю — но иллюзия рабочая. Она держит человека в форме. Когда её нет, человек начинает спрашивать себя: а зачем я вообще встаю? И не находит ответа. И тогда он встаёт всё реже.

И только шестое — деньги.

Деньгами закрывается еда, крыша, лекарства, школа детям. Это, конечно, важно. Но если у человека есть только деньги, и нет ни структуры, ни статуса, ни группы, ни нужности — он умрёт быстрее, чем если бы у него ничего не было, кроме всего вышеперечисленного, но без денег.

Так умирают пенсионеры в богатых странах, у которых есть пенсия, бесплатная медицина и холодильник, забитый едой. Я не хочу сказать, что все пенсионеры обречены — кто-то находит силы и продолжает жить активно: спорт, путешествия, внуки. Это вопрос характера, генетики, здоровья и привычки не сдаваться. Но у человека есть законное право считать пенсию финишем, расслабиться и выдохнуть. И вот тех, кто этим правом воспользовался, потом надо кому-то поднимать. Хорошо, если есть дети. У многих не оказывается.

Так умирают вышедшие на пенсию топ-менеджеры в Швейцарии и Норвегии — спокойно, в полном финансовом достатке, в течение пяти–семи лет после последнего рабочего дня. По официальной статистике от «возрастных причин». Я бы это назвал по-другому. От ненужности.

Виктор Франкл, психиатр, прошедший Освенцим, написал в своей книге простую вещь, которую с тех пор бесконечно цитируют, не понимая до конца. Он сказал: в лагере выживали не самые сильные. Выживали те, у кого была причина жить. У кого-то — недописанная книга. У кого-то — жена, которую обещал найти. У кого-то — научная теория, которую надо было довести до конца.

Когда у человека отнимали еду, он не умирал сразу. Он сильно худел, но продолжал работать. Когда у человека отнимали тепло, он мёрз, но шёл на поверку. А вот когда у человека отнимали причину — он умирал за неделю. Просто переставал вставать с нар.

Я пишу эту книгу не для того, чтобы провести параллель между концлагерем и будущим миром UBI. Параллель кощунственная и несправедливая. У Сергея, который сидит дома на пособии, всё иначе: он сыт, он одет, его не бьют сапогом по почкам, и его не сожгут в крематории.

Но один механизм работает одинаково. У него заберут не еду — у него заберут причину. И вот этого механизма UBI не лечит. Никаким повышением пособия. Никаким индексированием.

Триста лет назад, если у крестьянина забирали корову, его семья умирала. Не от ненужности — от голода. Корова была не статусом, корова была пропитанием.

Сегодня у крестьянина, сегодняшнего, в развитой стране — пропадает зарплата. Он не умирает. Он идёт в банк и берёт кредит. Пропадает работа — он получает пособие по безработице. Пропадает квалификация — он переучивается за счёт государства. Пропадают сапоги, которые сто лет назад передавались от деда к внуку — он покупает новые в магазине, и они стóят как зарплата за один день. Все материальные катастрофы прошлого современная экономика более или менее научилась гасить. Это великое достижение цивилизации, и я не собираюсь его обесценивать.

Так вот, у Сергея заберут не корову. У Сергея заберут не сапоги. У Сергея заберут не зарплату — её, скорее всего, частично заместят пособием, налогом с робота, который занял его место, или какой-нибудь другой формой социальной выплаты. Технически Сергей не будет голодать.

У Сергея заберут идентичность.

Заберут ответ на вопрос «кто я». Заберут план на жизнь — не на выходные, а на десять лет вперёд. Заберут смысл вставать в семь утра. Заберут историю, которую Сергей будет рассказывать своим внукам, потому что рассказывать будет нечего. Заберут весь его маленький, вполне рабочий, вполне достойный мир.

И это та потеря, которую современная экономика гасить не умеет. Потому что её никогда раньше так не теряли — массово, одновременно, у нескольких миллиардов человек.

Здесь надо сказать вещь, которая многим не понравится, и именно поэтому её надо сказать.

Большинство людей не способны самостоятельно придумать себе занятие. Это не оскорбление и не приговор. Это медицинский, психологический и исторический факт.

Идея, что каждый человек, если его освободить от необходимости работать, расцветёт и найдёт своё призвание, — это фантазия европейского интеллигента девятнадцатого века, который судил по себе и своему ближнему кругу. Шиллер написал бы новую драму. Гумбольдт — лингвистический трактат. Толстой — ушёл бы пахать землю. Ну хорошо. А что сделает Сергей?

Сергей сделает то, что делал всегда, когда ему было нечего делать. Включит телевизор. Заведёт двадцатую переписку в WhatsApp. Откроет холодильник. Закроет холодильник. Полежит. Полистает ленту. Откроет холодильник ещё раз.

Это не его вина. Это не лень. Это устройство человеческой психики, выработанное тысячами лет эволюции в условиях, где у человека всегда была внешняя задача — выжить. Школа, армия, работа, церковь, семья, племя — все эти структуры существуют тысячелетиями именно потому, что задают человеку рамку, в которой он функционирует. Уберите рамку — большинство сложится. И это не плохо. Это норма.

Стыдиться тут нечего. Стыдно как раз обратное — притворяться, что Сергей в глубине души художник, и стоит ему дать пособие, как из него польётся Достоевский. Это ложь, которая удобно ложится в уши тем, кто хочет верить в красивый исход. Но это ложь.

И именно поэтому я пишу слово «геноцид». Потому что когда у миллиардов людей разом отнимают единственную внешнюю структуру, которая держала их в форме, и заменяют её пособием и подпиской на стриминг[2], — это не освобождение. Это убийство, растянутое на одно поколение.

Я знаю, что говорю, потому что я устроен наоборот.

Мне сорок три, и я не знаю, что такое неделя без работы. Если меня случайно положат с переломом ноги, я через два дня начну отвечать на письма из палаты. Мой отдых — это время с детьми, и я подгоняю его под их школу и каникулы, потому что вижу их редко из-за разъездов. Совместный отдых для меня — это не «расслабиться от работы». Это работа другая, более важная: не дать им превратиться в Сергеев.

Мне страшно представить себе человека, у которого нет ни дел, ни обязательств. Дедушке, когда я возил его по своим делам, было почти восемьдесят, и он уже не работал несколько лет. Но ему было о чём говорить с барменом и охранником, потому что в своей жизни он успел сделать столько, что хватало на двадцать минут разговора с любым случайным человеком. Сильный человек, у которого было дело, не пропадает и без дела. У него остаётся то, что он построил.

У Сергея через десять лет не будет ни того, ни другого. Не будет ни дела, ни построенного. Не будет даже что рассказать бармену. И таких, как он, будет миллиард.

Об этом — следующая глава.