Я удивилась, получив приглашение от Николая Павловича на бал в честь годовщины его вступления на престол. Праздник обещал быть роскошным и собрал весь цвет высшего общества. Непонятно только, что мне там делать?

Однако подобные приглашения игнорировать было не принято, особенно людям моего происхождения, поэтому я тщательно готовилась к первому выходу в свет. Платье выбрала из тяжелого зеленого шелка, строгого фасона, максимально закрытое. Цвет подчеркивал мои глаза и фарфоровую бледность кожи. Я выглядела более чем скромно, но у Дмитрия на этот счет было иное мнение.

— Ты потрясающая, — восхищенно выдохнул он, появившись на пороге моей комнаты. — И невозможно красивая.

— Полно вам, Дмитрий Николаевич, — я горько усмехнулась, поправляя перчатки. — Под этим платьем все та же крепостная девка, которую вы когда-то велели выпороть.

Дмитрий вздрогнул, будто я влепила ему пощечину. В его глазах отразилась такая боль, что я на мгновение засомневалась, стоило ли цепляться за старые обиды.

— Неважно, кем ты была в прошлом, Таня, — произнес он упрямо. — Но сегодня ты — помощница императора. Этот мир падет к твоим ногам, хочешь ты того или нет.

Зимний дворец встретил нас ослепляющим светом тысяч свечей и смешавшимся ароматом тяжелых духов. При моем появлении отовсюду раздавались шепотки. Аристократы расступались перед нами, расшаркивались и даже угодливо кланялись, но в спину неизменно летело, что я выскочка, пророчица и тень графа Шереметева.

Я ощущала себя диковинной зверушкой, которую государь зачем-то приручил. Меня пронизывали десятки взглядов, полных любопытства и брезгливости. Но все это меркло перед тем, как бережно Дмитрий держал мою руку, давая понять, что не отпустит даже на секунду и не позволит никому меня обидеть.

— Взгляните, господа! — раздался звонкий голос Анны из яркой толпы придворных дам и кавалеров. — Неужели в Зимний стали пускать всех подряд, без разбора? Кажется, здесь остро запахло щелоком.

Я развернулась, сталкиваясь с ненавидящим взглядом графини Бенкендорф, утопающей в облаке розового атласа. Когда же она успокоится? После ее слов вокруг нас с Дмитрием мгновенно образовалась пустота.

— Анна Христофоровна, — холодно произнес Дмитрий, — полагаю, долгое отсутствие в столице сказалось на вашей памяти так сильно, что вы позабыли о правилах приличия.

— О каких приличиях вы рассуждаете, Дмитрий Николаевич, когда держите за руку выскочку из подвалов? — Анна звонко рассмеялась. — Грязная горничная возомнила себя советницей трона. Неужели вы думаете, что пара умных фраз и милость государя смыли с нее запах конюшни?

Распалившись от собственной речи и ощущая молчаливую поддержку других аристократов, Анна приблизилась к нам, источая презрение и надменность.

— Ты — никто, Татьяна! Пыль под сапогами моего брата. Как бы высоко ты ни взлетела, всегда будешь возвращаться в людскую и хлебать щи да кашу. Тебе не место под сводами дворца!

Дмитрий моментально напрягся, готовый разразиться гневной отповедью. Но я слегка сжала его пальцы, призывая сдержаться. Во мне проснулся злой азарт историка, блестяще сдавшего экзамен по французскому просвещению.

— Не знаю, известно ли вам, Анна Христофоровна, — заговорила спокойным голосом, демонстрируя достоинство и выдержку, — что Жан-Жак Руссо когда-то писал о том, что человек рождается свободным, но повсюду он остается в оковах. И худшие из них не те, что на руках, а те, что в головах.

Анна нахмурилась, явно не ожидая, что я начну цитировать философов.

— Судя по вашим словам, — продолжила я, набирая мощи, — вы застряли в эпохе до Вальтера. А ведь он утверждал, что достоинство человека определяется его разумом, а не гербом на карете. Дидро и вовсе полагал, что истинное величие — в пользе для отечества. Я строю больницы и дороги, графиня. А что создали вы, кроме интриг и ложных доносов в тайную канцелярию? Полагаю, Шарль Монтескье нашел бы ваше поведение прекрасным примером деспотии духа, лишенной всякого смысла.

Вокруг послышались сдавленные смешки. Дамы прикрывали рты веерами, мужчины откровенно ухмылялись. Анна стояла, багровая от ярости и совершенно не понимающая, что мне ответить. Я сильно сомневалась, что ее французский простирался дальше любовных романов, и била ее именами, которые в этом обществе считались опасными и оттого почитаемыми.

— Ты… Ты… — задыхалась она от ярости.

— Ах, да, — я иронично приподняла бровь. — Щи да каша — пища народа, на чьих плечах держится Российская империя. Если вам неприятен этот запах, возможно, стоит переехать в Париж? Там сейчас как раз неспокойно. Думаю, вам понравится.

— Довольно! — пресек нашу милую беседу Дмитрий.

Он выступил вперед, на мгновение отпуская мою руку. Граф окинул шумный зал взглядом, и голоса моментально стихли. Николай Павлович, стоящий в окружении преданных министров и офицеров, заинтересованно наблюдал за нами.

— Вот, что я вам скажу! — громко привлек к себе внимание Шереметев. — Анна Христофоровна права в одном: Татьяна была моей крепостной. И это — величайшее преступление, которое я совершил в жизни. Преступление против ее достоинства и свободы.

Дмитрий повернулся ко мне и посмотрел таким обжигающим взглядом, что я на секунду забыла, как дышать.

— Здесь и сейчас я стою не как граф Шереметев, а как мужчина, который обрел смысл жизни. И я обрел его только благодаря этой женщине.

Вызывая всеобщий вздох изумления, Дмитрий опустился на одно колено.

Неслыханно! Богатейший человек империи и потомственный дворянин стоял на коленях перед вчерашней девкой!

— Таня, — он бережно коснулся моей ладони губами. — Ты спасла мою душу, научила видеть будущее и не бояться его. Я прошу тебя стать моей женой. Прошу стать графиней Шереметевой не ради титула, а ради того, чтобы мы могли построить этот новый мир вместе. Ты — моя жизнь и величайшая любовь. Примешь ли ты меня?

В тот миг, когда я заглянула в его глаза, все остальное перестало существовать. Исчезло золото и роскошь дворца, затихли звуки возмущенной толпы и пристальное внимание императора. Сейчас передо мной был только человек, который прошел путь от деспота до созидателя.

Однако современная девчонка из двадцать первого века не могла просто так сдаться.

— А если я скажу «нет», Дмитрий Николаевич? — склонила голову набок и улыбнулась уголками губ. — Что тогда? Не отправите ли вы меня снова на конюшню за дерзость?

Зал ахнул, несколько впечатлительных дам бухнулись в обморок. Но я должна была вскрыть эту рану прямо здесь, в присутствии императорского двора.