Дмитрий замер. На его лице отразилась глубокая боль. Он опустил голову на мгновение, но после снова посмотрел на меня с такой нежностью и готовностью принять любой удар, что я поняла — он действительно искупил тот жестокий поступок. Тем, что публично признался в любви, наплевал на условности и не побоялся выставить свои чувства к крепостной девке на всеобщее обозрение.

— Если откажешь, — произнес он так тихо, что расслышала только я, — то останусь рядом до тех пор, пока ты не поверишь мне снова.

— Встаньте граф, — потянула его наверх, заставляя подняться. — Я согласна. Но предупреждаю: кроткой жены вы не получите. Вам придется терпеть мои реформы и в доме, и на работе.

— Согласен на все условия, любовь моя! — Дмитрий рассмеялся так открыто и счастливо, что у меня на глазах выступили слезы.

Ни разу за все это время я не видела его таким сияющим и воодушевленным. Он обнял меня за талию и притянул к себе, наплевав на приличия и протокол. И особенно на Анну, которая наблюдала за нами с выражением бешеной зависти и брезгливости на лице, а также на ее брата, в чьих глазах светился лишь холодный расчет.

— Поздравляю! — в оглушительной тишине раздались сухие хлопки.

Николай направился к нам, волнорезом рассекая толпу аристократов. Я почувствовала, как Дмитрий напрягся и крепче прижал меня к себе, готовый бороться до последнего. Император остановился в двух шагах от нас, рассматривая меня со странным выражением лица.

— Дмитрий Николаевич, вы всегда отличались оригинальностью, — произнес он добродушным тоном. — Однако Россия сегодня нуждается не в скандалах, а в тех, кто способен ее лечить.

Император выразительно посмотрел на Бенкендорфа, а затем снова на меня.

— Учитывая особые заслуги девицы Татьяны перед короной, спасение генерал-губернатора и неоспоримые успехи в обустройстве лазаретов, я нахожу возможным наградить Татьяну Степанову личным дворянством, — провозгласил он торжественно.

По залу пронесся слаженный вздох. Для студентки-историка из двадцать первого века подобные слова из уст императора звучали фантастически. С этого момента я больше не была вещью, а принадлежала самой себе.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество, — я опустилась в глубоком реверансе. — Обещаю, что мои труды заставят Петербург позабыть о лихорадке быстрее, чем о сегодняшнем вечере.

У Николая едва заметно дрогнул уголок рта. Кажется, моя дерзость начинала его забавлять. Кивнув мне, он развернулся и ушел, давая понять, что инцидент исчерпан.

И только Анна не могла смириться с тем, что ее лишили главного оружия. Александр отвел сестру в сторону и что-то холодно ей высказывал. Она пыталась возражать брату, активно жестикулировала, но он оставался равнодушен. Вражда со мной могла повредить его карьере, поэтому Бенкендорф, не колеблясь, выбрал сторону победителя.

— Ты проиграла, Анна, — прошептала одними губами, глядя ей прямо в глаза.

Она не ответила. Просто развернулась и исчезла в толпе, одарив напоследок ненавидящим взглядом.

После бала прошло две недели. Жизнь вошла в привычную колею. Я по-прежнему работала помощницей графа, теперь уже моего жениха, и вела дела в Странноприимном доме и остальных госпиталях, где активно применялись мои нововведения.

Тем вечером я задержалась в кабинете, разбирая отчеты о поставках медикаментов и списки лекарств. Внезапно в нос ударил странный запах, совсем не похожий на привычный дух спирта и хлорки.

— Пожар! — следом раздался истошный вопль из коридора. — Горим!

Я подскочила на месте, ощущая, как сердце пускается вскачь. Странноприимный дом был полон деревянных перекрытий и сухих стропил. Если же огонь доберется до аптечного склада со спиртом, а после перекинется на главный особняк, тут не станется ничего живого.

— Дмитрий! — я натолкнулась на него в коридоре, куда выбежала в испуге, не зная, что делать.

— Скорее во второе отделение, так лежачие! — скомандовал он, хватая меня за руку. — Архип, поднимай людей! — бросил слуге. — Выносите всех в сад, укрывайте теплыми одеялами.

По коридору уже стелился черный дым. Отовсюду слышались крики и стоны больных. Санитары метались, не зная, за кого первым хвататься. Паника сейчас была страшнее огня.

— Стоять! — рявкнула я, решая применить отработанный прием. — Сортировка! Те, кто ходит — помогают нести носилки. Сначала выносим тех, кто ближе к выходу! Быстро!

Все, кто мог передвигаться, помогали остальным. Дмитрий тоже выносил больных из огненного ада. С каждой минутой жар становился все более невыносимым. Волосы липли к лицу, легкие разрывались от удушливой гари.

Я тащила хрупкую старушку к выходу, когда заметила в конце коридора женскую фигуру. Она никуда не бежала. Стояла и смотрела, как огонь лижет дубовые панели. В руках она держала пустую склянку и обгоревшую лучину.

— Анна? — не поверила своим глазам.

Она обернулась, глядя на меня безумным взглядом. На некогда красивом лице застыла уродливая гримаса. Ее волосы сбились в колтун на голове, а дорогое платье перепачкалось в саже.

— Гори синим пламенем, ведьма! — выкрикнула Анна и расхохоталась. — Вместе со своим графом! Если не мне, то и тебе он не достанется!

Графиня бросилась к выходу, но отпрянула назад, когда путь ей заступил Дмитрий. Он стоял, тяжело дыша, весь черный от сажи и чертовски злой.

— Взять ее! — приказал он слугам.

Поджигательницу скрутили прямо там, в дыму рушащихся перекрытий. Она не сопротивлялась, только смеялась жутким надрывным смехом, от которого кровь стыла в жилах.

Пожар удалось потушить только к рассвету. Большая часть здания, к счастью, уцелела. Но главное, что никто не погиб. Всех раненых успели вытащить и разместить в саду.

— Все закончилось, Таня, — прошептал Дмитрий, крепко прижимая к себе и целуя в макушку. — Главное, что все живы.

Утром прибыл Александр Бенкендорф. Он долго смотрел на сестру, запертую в каретном сарае. Она сидела на соломе, ковыряя пальцем щепку и что-то бормотала про фиалки. Похоже, что ей самой был уготован путь в Обуховскую больницу, куда она недавно пыталась упрятать меня.

— Анна уедет в монастырь. Под мой личный надзор, без права переписки и визитов. Для всего света Анна Христофоровна скончается от внезапной горячки, — Бенкендорф посмотрел на меня усталым взглядом человека, который устал разгребать чужи проблемы. — Государь доволен вашими реформами, Татьяна Степановна. Проект с госпиталями получит финансирование. Мы должны сохранить порядок ради империи.

Александр предложил холодный мир, протягивая руку Дмитрию. И он пожал ее, потому что мы все слишком устали воевать там, где давно следовало объединиться.

Я наблюдала за тем, как карета навсегда увозит Анну, испытывая горькое сожаление о бездарно загубленной жизни. К чему была эта вражда? Она никогда не любила Дмитрия и могла бы быть счастлива с кем-то другим, но предпочла путь ненависти и разрушения.

Дмитрий стоял рядом со мной, тяжело опираясь на трость. Его сюртук был безнадежно испорчен, волосы растрепались, а на лице остались пятна сажи, но никогда еще он не выглядел таким живым. Не безликим графом с парадного портрета, а человеком, вырвавшим свое право на счастье.

— Анна больше никогда не вернется, — пообещал он, глядя на дорогу. — Я позабочусь, чтобы стены Тихвинского монастыря стали для нее надежным пределом.

— Ты же понимаешь, что нас все равно не оставят в покое? — повернулась к нему, щурясь от первых лучей зимнего солнца. — Александр будет следить за каждым шагом, а Николай — ждать новых чудес.

— Пусть ждут, — Дмитрий обнял меня, заглядывая в глаза с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. — Главное, что мы больше не враги друг другу.