— Ты так легко об этом говоришь, — Дмитрий посмотрел на меня воспаленным взглядом. — Будто не понимаешь, как трудно сделать выбор. Это моя жизнь и моя совесть. Каждое принятое решение либо спасет нас, либо уничтожит окончательно.

— Я говорю так, потому что видел финал этой истории. И не хочу, чтобы ваша жизнь оборвалась на Сенатской площади.

Шумно вздохнув, Дмитрий порывисто притянул меня к себе, обнимая за талию, а второй рукой запутываясь в моих волосах. Он прижал к себе так сильно, что я почувствовала, как в его груди бешено колотится сердце.

— Что, если все пойдет прахом? Если меня арестуют раньше, чем я успею что-либо изменить… — он запнулся, уткнувшись носом в мою макушку.

— Я буду рядом, — выдохнула, прикрывая глаза. — Что бы ни случилось, я не оставлю вас. Но вы должны действовать. Важно предупредить как можно больше народа и предотвратить кровопролитие.

Дмитрий чуть отстранился, заглядывая мне в глаза. Напряжение в нем никуда не делась, но появилась отчаянная решимость, будто он окончательно выбрал сторону.

— Завтра я попробую передать весточку Николаю и предупредить о готовящемся восстании. Ты права в том, что честь — это не только верность слову, но и верность жизни.

Шереметев поцеловал мою ладонь и снова прижался к ней щекой, как будто наслаждался моим теплом. Что-то внутри меня дрогнуло от этой трогательной потребности просто быть рядом.

— Иди в себе, Таня, — нехотя отстранившись, отпустил он. — Завтра предстоит сложный день.

В этом безумном времени сложным был каждый день. Но в последние дни ноября фонтанный дом застыл в ожидании беды. Горничные передвигались неслышными тенями, мужики угрюмо выполняли свою рутинную работу, даже Прасковья и та заперлась в бельевой, тщательнее прежнего пересчитывая расходы.

Дмитрий изменился. В его взгляде появилась пугающая сосредоточенность. Он больше не спорил со мной о будущем, но жадно впитывал каждое слово о предстоящей трагедии и расстановке сил.

— Ты уверена в почте? — уточнил он следующим вечером. — Что, если курьеры задержатся из-за распутицы?

— Плохие вести разлетаются быстро, — я пожала плечами, наблюдая, как граф запечатывает конверт без герба. — Девятнадцатое число станет решающим. К двадцать пятому ноября в Петербурге уже все поймут. У вас есть неделя, чтобы подготовить лазарет и предупредить тех, кто окажется под пушками.

В письме, которое Дмитрий адресовал Николаю Павловичу, не были указаны имена заговорщиков, но содержалось предупреждение о грядущем перевороте.

«В полках зреет недовольство, в случае перемен на престоле возможны волнения».

Записку будущему царю Дмитрий намеревался передать через доверенного человека из манежа, минуя официальные каналы канцелярии. Шанс, что это послание воспримут всерьез, был слабым, но граф ухватился за него, как за соломинку.

Однако куда больше сил уходило на то, что его друзьям казалось безумием. Пока Рылеев и Оболенский правили формулировки манифестов, Шереметев опустошал свои счета. В Странноприимный дом завезли медикаменты, мешки сухарей, теплую одежду, одеяла и даже дрова.

— Зачем нам столько? — удивлялся Ремез, глядя на растущие горы добра. — У нас нет столько коек.

— Скоро будут, — не стал вдаваться в подробности Дмитрий. — И они все нам понадобятся.

Я помогала Шереметеву, как могла, исполняя роль личного секретаря. Теперь я не только подбивала счета, но и составляла списки необходимых товаров: йод, спирт, чистая холстина, морфий.

Мы закупали лошадей для «летучих карет», нанимали лекарей-недоучек из студентов, которых работать за гроши и идею. Я погрузилась в эти хлопоты с головой, испытывая странный азарт с каждым новым днем, приближающим нас к роковой дате.

Неотвратимо наступило девятнадцатое ноября. Город будто укрылся свинцовым одеялом, как саваном. Новости из Таганрога подтвердились — император Александр Павлович скончался.

В Фонтанном доме это известие встретили пугающей тишиной. Дмитрий просто кивнул мне, когда Архип подал очередную депешу. В его глазах погасла последняя надежда на то, что я ошиблась.

А вечером в доме Шереметева собрались «друзья». Прибыли главные заговорщики — Рылеев, Оболенский и Трубецкой. Они выглядели, как люди, получившие в руки заряженное оружие и не знающие, куда из него выстрелить.

— Настало наше время! — Кондратий Федорович почти кричал, его лицо горело лихорадочным румянцем. — Константин не примет престол. Мы должны выступить сейчас, пока гвардия в замешательстве. Это лучший момент для нашего дела. Дмитрий, ты обещал нам поддержку кавалергардов!

— Вывести полк под присягу Николаю — это одно, — ответил граф, скрестив руки на груди. В его голосе я различила сталь, которую мы ковали весь последний месяц. — Но вывести людей на площадь без четкого плана и поддержки артиллерии, под огонь верных престолу частей — это не революция Кондратий, а настоящая бойня.

— Шереметев, ты струсил? — с вызовом бросил Оболенский, непроизвольно положив руку на эфес сабли. — Вспомни клятвы! Мы обещали волю народу!

— Волю? — Дмитрий вскинулся. — Ты хочешь дать людям волю, усеяв их телами Сенатскую площадь? Я видел, как заживо горят люди, Евгений. Видел, как они кричат от боли в моем госпитале. У нас нет пушек, нет единства. Мы даже с диктатором определиться не можем!

— Диктатор — Трубецкой! — огрызнулся Рылеев. — Мы уже все решили: кавалергарды должны поддержать московцев. Ты с нами или против нас?

Слово «предатель» повисло в воздухе. Я замерла в тени кабинета, наблюдая, как Дмитрий стиснул кулаки до побелевших костяшек.

— Если верность отечеству и здравому смыслу вы называете предательством, то пусть будет так, — процедил Шереметев. — Я не поведу полк на убой и сделаю все, чтобы мои люди остались в казармах.

— Ты выдашь нас? — дрогнувшим голосом спросил Трубецкой.

— Я не доносчик, — Дмитрий окатил князя ледяным презрением. — Идите, господа, готовьте свой манифест. Но помните: кровь каждого солдата, который погибнет на площади, будет на вашей совести. А я… Я буду лечить тех, кого вы подставите под пули.

Гости молча поднялись и покинули дом. Когда за ними захлопнулась дверь, Дмитрий рухнул в кресло и посмотрел на меня. В его взгляде сквозила бесконечная усталость.

— Они меня не услышали, — обреченно произнес граф.

— Они и не могли услышать, — я подошла ближе. — У них в головах звучат оды, а в глазах горит фанатичная вера в высшую справедливость. А мы живем в реальности, которая скоро проявит истинное лицо.

— Скоро все начнется, — Дмитрий накрыл мою руку своей ладонью. — И это будет самая длинная зима в нашей жизни.

Я тяжело вздохнула и ничего не ответила. Что я могла сказать? Что в моем времени этот день назовут великим подвигом, позабыв о крови и грязи? Или о том, что сама боюсь грядущих событий до дрожи в коленях?