Мы выбежали во двор, где к выезду уже подготовили легкую рессорную карету, выкрашенную в белый цвет. На дверцах красной краской были нарисованы кресты. Я не смогла удержаться, чтобы не ввести эту идею из будущего.

— Таня, ты куда собралась? Там опасно! — Дмитрий преградил мне путь.

— Там помощь требуется. Лучше позови Ремеза. Федор! — окликнула студента. — Захвати эфир и чистые корпии.

До места трагедии мы домчались за несколько минут. Недели не прошло, как сгорел доходный дом, а сегодня здесь опять случилась трагедия. Кирпичная стена рухнула, завалив под собой десяток рабочих. В известковой пыли, белым облаком висящей над местом обрушения, слышались крики, стоны и чей-то монотонный вой. Толпа зевак теснилась вокруг, мешая спасателям.

— А ну, посторонись! — гаркнул Дмитрий, расталкивая людей. — Дорогу, мерзавцы!

Молодого парнишку, придавленного дубовой балкой, я увидела сразу. Он весь побелел, как мел, и трясся мелкой дрожью. Из-под бревна натекала огромная лужа темной крови.

— Поднимайте балку, живо! — скомандовала рабочим, суетливо оттаскивающим камни. — Федор, давай эфир! Парень не выдержит, когда балку начнут двигать. Умрет от болевого шока.

Иноземцев побледнел не меньше, чем парнишка. Но бухнулся возле него на колени и шустро приложил к лицу самодельную маску. Со стороны зевак послышались настороженные возгласы.

— Гляди, девка колдует...

— Барина-то как за собой водит...

— Травят парня-то, ишь, затих как...

— Молчать! — рявкнул на них Дмитрий и подхватил рычаг, на который налегали мужики. — Раз, два… Взяли!

Парнишка дернулся, когда балка приподнялась, и глухо застонал во сне. Его в четыре руки оттащили в безопасное место, а Ремез тут же наложил жгут поверх разорванного бедра.

— Несите его скорее в карету и везите в операционную! — подстегнула лекаря, который впервые столкнулся с тем, что пациент не почувствовал боли. — Шевелитесь же!

Уже к вечеру по городу пошел слух, что господская карета примчала на помощь простому работяге. Через несколько часов Странноприимный дом осаждали толпы страждущих.

К себе мы вернулись затемно. У забора к этому времени собралась толпа из старух в платочках, мастеровых и детворы. Они стояли и смотрели на окна госпиталя, шептали молитвы.

— Знаешь, как в народе прозвали нашу больницу? Домом милосердия. Они считают, что здесь обитает ангел, который умеет договариваться со смертью.

— Вы же знаете, Дмитрий Николаевич, — тяжело вздохнула, — никакой я не ангел. Просто мне известно, что боли не обязательно быть частью жизни.

— Ты мой ангел, Таня, — он протянул руку, желая коснуться моей щеки, но в последний момент передумал. — И этого уже ничто не изменит.

Карета покатилась по улице, а в толпе кто-то запел молитву, и ее подхватили десятки нестройных голосов. В этот миг показалось, что время на секунду замедлило ход, давая нам шанс все исправить.

Но замедлилось оно ненадолго. Вскоре до столицы докатились первые вести из Таганрога. Слуги шептались по углам и крестились, с тревогой глядя на иконы. Говорили разное: мол, государь занемог, простудился на смотрах, слег в горячке.

Я слушала эти пересуды, и внутри все сжималось в тугой узел. История начинала воплощаться с пугающей точностью.

Дмитрий не выходил из кабинета уже вторые сутки. Он не вызывал меня, не требовал отчетов и никого не принимал.

Тишина, поселившаяся за дубовыми дверями, пугала больше любого крика. Вечером пятнадцатого ноября Архип передал, что барин просит меня зайти.

Когда я вошла, Дмитрий сидел за столом, подперев голову руками. Перед ним лежала депеша, на которую он смотрел, как на смертный приговор. Я невольно вздрогнула, когда граф поднял взгляд и посмотрел на меня ввалившимися глазами. Его лицо превратилось в серую маску, а на висках проступила первая проседь.

— Ты сказала, все случится девятнадцатого, — произнес Шереметев глухим голосом. — В письме из главной квартиры пишут, что государю стало совсем худо. Озноб, боли в боку, рвота. Лекари в растерянности. Ты описала недомогания так, будто сама стояла у постели Александра три недели назад.

— У нас осталось четыре дня, Дмитрий Николаевич, — завела руку назад, чтобы н не увидел, как у меня мелко подрагивают пальцы. — Россия уже не будет прежней. Списки, которые мы спрятали, скоро понадобятся, чтобы вы знали, кого спасать от виселицы.

Граф резко поднялся и в волнении принялся мерить комнату шагами. Пять шагов к окну, пять обратно к секретеру. Он явно нервничал и переживал.

— Таня, ты понимаешь, в какую бездну я лечу? — граф замер возле меня, обдавая жаром сильного тела. — Мои друзья, с которыми делил хлеб и клятвы, готовят восстание. Они ждут, что я выведу полк, считают меня своим. Если промолчу и не выйду на площадь, то стану трусом и предателем в их глазах. Но если выйду… — Дмитрий схватил табакерку со стола и бросил ее в камин. — Превращусь в изменника короны! Я не сплю уже несколько дней. Стоит закрыть глаза, как я вижу Сенатскую площадь и снег, окрашенный кровью. Лица друзей, которые смотрят на меня с осуждением. Я заперт между молотом и наковальней! На одной чаше весов — честное слово офицера, а на другой — правда, которую ты мне открыла. Кто я теперь? Шпион? Двойной агент? Или безумец, слушающий сказки горничной?

Шереметева трясло от переживаний. Он явно осознал масштабы катастрофы и проникся каждым словом о том будущем, что я напророчила. Его терзания между честью и долгом не каждому дано было понять.

Я подалась вперед и накрыла его ладонь своей рукой. Его пальцы на ощупь казались ледяными, хотя в комнате было жарко натоплено.

— Послушайте, Дмитрий Николаевич, — заглянула ему в глаза. — Сейчас не время думать о репутации. Вы не желаете быть предателем? Но предать кучку заговорщиков — не то же самое, что предать Россию!

— Они мои друзья, Таня… — простонал он, прислонясь щекой к моей ладони.

— Друзья, которые ведут страну к бессмысленной бойне? — вернула его к реальности. — Вам известен финал этого восстания: пять виселиц, сотни людей в кандалах, сосланных в Сибирь, тысячи погибших на площади. Если вы сейчас промолчите, их кровь будет и на ваших руках тоже. Спасти Россию важнее, чем сохранить лицо в офицерском собрании. Ваш долг не в том, чтобы красиво умереть за иллюзию, а в том, чтобы не дать истории сожрать живых людей.