Прятаться я больше не видела смысла, поэтому откинула тяжелую ткань портьеры и вышла на свет. Взгляд Дмитрия встретила смело, не стала опускать глаза.

— Ваше Сиятельство, — присела в реверансе.

Гипнотизируя тяжелым взглядом, Дмитрий подошел ко мне и жестом велел подняться, после чего указал на стол, где лежали бумаги.

— Это ведь ты написала! — указательным пальцем ткнул в книгу расходов. — Твой почерк. И это — тоже!

— Верно, Дмитрий Николаевич, — признала, гордо вскинув голову.

— Кто ты такая? — Шереметев схватил меня за плечи. — Как узнала о планах Тайной канцелярии? Какая девка из людской способна писать так, как учат в лучших пансионах для благородных девиц? Ты не моя Татьяна! Она была совершенно другой…

— Та Татьяна, которую вы помните, умерла, — еще раз повторила то, что уже не раз говорила. — И вы сами приложили к этому руку. А я пришла на ее место для того, чтобы вы не отправились вслед за ней в могилу. Или в Сибирь…

Шереметев отпрянул, словно я ударила его током.

— Значит, списки... — он оглянулся на секретер.

— Спрятаны за портретом императора, — кивком указала на стену. — Механизм тайника замаскирован лепниной. Пусть они полежат там, хотя лучше всего их сжечь на случай повторного обыска.

— Бенкендорф не имел права… — начал было Шереметев, но осекся и долго смотрел на меня не верящим взглядом, будто увидел привидение.

— Ты спасла меня, — наконец, выдавил он.

— Вовсе нет, — пожала плечами и невольно поморщилась, когда сломанную рука отозвалась тянущей болью. — Я спасала себя. Что со мной будет, если вас арестуют? Имущество будет конфисковано, а крепостных продадут с молотка. И не факт, что новый хозяин будет обращаться лучше.

— Откуда ты? Как… Как, вообще, такое возможно? У меня в голове не укладывается.

— На самом деле я такой же человек, как и вы. Только родилась на двести лет позже. В том моем будущем я умерла, и это произошло здесь, в вашем доме. Вероятно, моя душа переместилась в прошлое и заняла освободившееся тело. Очнулась я уже в каморке, когда вы пришли проведать Татьяну.

— Разве так бывает? — Дмитрий уставился на меня, как на чудо, и протянул руку, погладив по щеке. — Так странно, ты теплая и живая. Выходит, ты знаешь все, что должно произойти?

— Не все, но достаточно, чтобы предупредить вас: декабрь будет кровавым, — смахнула его ладонь и посмотрела в глаза. — Если хотите пережить восстание, вам придется меня выслушать. И очень внимательно!

— Говори, Татьяна. Я тебя внимательно слушаю… — Дмитрий перехватил мою руку и поцеловал, проникновенно глядя в глаза.

Невесомое прикосновение его губ отозвалось в теле электрическим разрядом. В мире, где я находилась в положении бесправной вещи, этот поцелуй означал признание равной себе.

Прежняя Татьяна в этот момент растаяла бы и простила графу всю боль, которую он причинил. А я хотела выжить и не сгинуть в грядущем безумии. И для этого необходимо было заставить его меня выслушать и, главное, поверить.

— Вы желаете узнать будущее, Дмитрий Николаевич? — осторожно высвободила руку. — Боюсь, оно вам не понравится. Правда — слишком горькое лекарство, а вы привыкли к сладкой лжи. Готовы ли вы узнать, чем закончится ваше восстание и что оно принесет заговорщикам?

Дмитрий выпрямился, досадливо поджав губы. Он вернулся к столу и подхватил записку, сминая ее в кулаке.

— Ты спасла меня, — снова повторил он. — Ты, которая должна меня ненавидеть за то, как с тобой обошелся. А вот Анна, которой я так доверял, намеревалась меня уничтожить. Как ты узнала? Когда подменила бумаги, ведь я сам положил их в ящик не далее, как полчаса назад? И главное, зачем?

— Затем, что не желаю гнить в тюрьме, — подошла ближе к графу, но так, чтобы нас разделял край стола. — Ваше «Северное общество» — карточный домик. Вы строите его на песке, воображая, что возводите храм свободы. Но наступит прилив, и от вашего храма не останется ни песчинки.

— Как ты смеешь судить о вещах, в которых не разбираешься? — вскинулся Дмитрий, полыхнув гневом. — Мы хотим блага для России! Мы желаем, чтобы наступила эпоха чести и закона!

— Чести? — усмехнулась, игнорируя вспышку боли в плече. — Вы говорите о чести, пряча в столе списки заговорщиков, готовых выступить против законной власти? Или о законе, который сами же нарушаете, владея другими людьми, как скотом? Очнитесь уже! Ваше восстание обречено.

— Откуда это в тебе? — Дмитрий подался вперед, склоняясь так близко, что наши лица оказались на одном уровне. — Ты говоришь ее голосом, но двигаешься и думаешь совершенно иначе! Ты совсем другая. Прежняя Татьяна была кроткой и ласковой. Она любила меня…

— Я ведь уже сказала, что она умерла. Вы убили ее своим решением отослать с глаз долой, чтобы угодить невесте, которая вас предала, — выпалила, испытывая горькое удовлетворение от того, как на лице Дмитрия проступает мертвенная бледность. — Теперь вместо вашей Татьяны я. И мне известно будущее, которое вы еще можете изменить.

— Ты ведьма? Или юродивая? — отшатнулся от меня, как ужаленный.

— Называйте, как хотите, — я тяжело вздохнула, понимая, что от дальнейшей реакции Дмитрия зависит будущее. — Но выслушайте меня: сентябрь уже пролетел, осень в разгаре. До кровавой развязки осталось не так много времени. Император Александр не доживет до конца года. В ноябре он отправится в Таганрог, откуда живым уже не вернется. В поездке он подхватит лихорадку, от которой сгорит меньше, чем за две недели.

В кабинете повисла тягостная тишина. Дмитрий замер, опасаясь пошевелиться. В этом времени предсказание смерти императора приравнивалось к государственной измене.

— Замолчи! — выдохнул он. — За такие слова тебе язык могут вырвать.

— А за правду — выпороть или даже казнить, — печально усмехнулась. — Но я не предсказываю его смерть, а знаю, что его не станет девятнадцатого ноября тысяча восемьсот двадцать пятого года. После его трагической смерти наступит междуцарствие. Вы будете метаться, не зная, кому из наследников присягать — Константину или Николаю. Ваше тайное общество решит, что это тот самый момент, когда следует заявить о себе. Четырнадцатого декабря вы выйдете на площадь…