Был раньше в Фуцзядяне на 16-й улице театр Да-У-тай. В подвале под этим театром имелась нора, в которой, по уверению окрестных жителей, жила лисица-оборотень. Там был сооружен алтарь, и суеверные обыватели часто возжигали там душистые курительные палочки сян, прося помощи у лисы в том или ином деле. Лет 12–13 тому назад театр сгорел. Суеверные почитатели лисицы считали, что, очевидно, кто-либо ее обидел и несчастье произошло не без ее участия.

Целый период его жизни остался загадкой. Его видели на ярмарке в Нижнем Новгороде во всем блеске своей отвратительной славы. Тогда он уже пел как никто другой в мире; он демонстрировал свое искусство чревовещания и делал поразительные магические трюки, о которых говорили в караванах на всем пути в Азию. Вот каким образом его слава достигла дворца в Мазендеране, где маленькая султанша, фаворитка шаха, страдала от скуки. Торговец мехами по пути из Нижнего Новгорода в Самарканд описал чудеса, которые видел в палатке Эрика. Торговца привели во дворец, и его расспрашивал дарога – начальник полиции Мазендерана. После этого дарога тот получил приказ отправиться на поиски Эрика. Он привез Эрика в Персию, где на протяжении некоторого времени тот имел большую власть.

Говорить, как здесь принято, о своих делах, довольно опасно. Я всякого насмотрелся в трущобах Будапешта, Парижа, Лондона и Берлина, но этот «Город на один день в году» – несомненно среди них первый.

Река была не так уж близко. От развалин городского театра ее отделял старый крепостной ров, где нынче была проложена дорога к бульвару-эспланаде, а также кремль с губернаторским дворцом и прочими административными зданиями. Из чего можно было заключить, что городской театр находился вовсе не на окраине. Но на взгляд тех, кто привык к городам более обширным и густонаселенным, было весьма удивительно, что развалины уже несколько лет стоят едва ли не в центре, и лишь забор ограждает их от оживленных улиц. В Москве, тем паче в Петербурге, власти давно уже озаботились бы застроить этот участок земли. Но здесь у городской думы никак не доходили руки.

По правде сказать, были и другие причины, кроме природной лени и отсутствия денег в городской казне. Близость кремля и бульваров не мешала горожанам воспринимать это место как дурное и посещаемое нечистой силой. Возможно, подобные слухи распространялись старообрядцами, каковые среди местных купцов и промышленников составляли большинство. Они считали театральные представления греховными бесовскими игрищами, и пожар был встречен ими с величайшей радостью, даже ликованием. Но ходили также слухи, что развалины являются прибежищем неупокоенных мертвецов, упырей, анчуток или других порождений кошмаров простонародья. Якобы в тумане, наползавшем с реки, видны были странные фигуры, мелькали огоньки, слышались разговоры на непонятном языке, и даже музыка и пение. Да, река была не так близко, но она была столь велика, что туман, наползающий с нее, мог служить укрытием лучше пресловутого забора. С наступлением же дня нечистики прятались. Да, обгорелые стены и сам остов злосчастного театра, грозивший обрушением, убрали сразу после пожара, так что сейчас участок земли густо зарос сорной травой и мог показаться обычным пустырем. Но, как у всякого театра, здесь имелись помещения под сценой, предназначенные дня разного рода сценической машинерии. Они как раз уцелели и могли быть уничтожены лишь при постройке нового здания. А пока этого не произошло, добрые граждане предпочитали сюда не соваться. Да и недобрые, по правде говоря, тоже.

– Третий брат! Третий брат! Ты наконец вернулся! Мы все так боялись за тебя…

– Третий приветствует братьев и умоляет простить за то, что заставил беспокоиться.

– Но для чего тебе понадобилось пропадать среди дня?

– Вы сами знаете, что на ночь наплавной мост разведут, а каменного моста за все эти годы здесь так и не построили.

– И все же, Третий, не стоило подвергать себя опасности.

– Прошу прощения у Старшего брата. Но ничтожный должен изыскать возможность доложить о том, что мы проведали. Иначе мы можем ютиться здесь невесть сколько лет, а когда местные все же соберутся застроить пустырь, нам придется искать новое убежище.

Братья смотрят друг на друга, вздыхают, в их маленьких черных глазках – печаль.

– Была бы здесь сестра Ху-цзе, она бы нашла выход, – грустно произносит Четвертый. – Помните, как жила она в подвалах театра и как отомстила, когда невежественные люди перестали ее почитать?

– Здешний театр сгорел по совсем другой причине, – сердито говорит Второй брат.

Они снова замолкают, вспоминая пламя, пожиравшее здание и отражавшееся в зрачках большого человека с широкой бородой. Он хохотал и хлопал в ладоши, глядя на пожар, а братья видели это, прячась в подворотне – тогда у них не было постоянного убежища.

– К тому же сестра Ху не имеет ранга и чина и вольна поступать, как хочет. Мы же, осененные доверием государя, обязаны действовать, как предписано.

– Ах да, – спохватывается Третий, а может, он просто хочет снять неловкость. – Не желают ли братья испробовать баоцзы? Я взял их в известных вам торговых рядах. К сожалению, они остыли, пока я возвращался. Но мне хотелось бы, чтоб вы припомнили этот вкус.

– Ах, как ты рискуешь, как ты рискуешь, – качает головой Старший. – Впрочем, и впрямь пора ужинать. Братья, несите все, что у нас есть.

Они выкладывают сегодняшнюю добычу – из соседних лавок и с ближайшего рынка. Кроме того, в городе немало домохозяев держат сады, и по нынешнему времени года там тоже можно поживиться. Правда, вишни и яблоки, пролежавшие на солнце несколько дней, успели забродить, и Пятый брат, опьянев, заводит привычное здесь:

– Тише, братец, услышат же!

– И что? Опять скажут – нечистики бродят или домовые, что без дома остались… Никто не сунется сюда, братья… И за бооорт ее бросает…

– Мы слишком долго живем здесь. Вот уже и вкус здешних баранок нам привычнее стал, чем булочек с кунжутом, – грустно говорит Второй брат Старшему. – И маньтоу мы называем мантами. И младший брат поет здешние варварские песни, в то время как в наших ушах еще звучит «Феникс ищет подругу».

– Третий брат прав, – отвечает Старший. – Мы обязаны доложить о том, что знаем. Но мы не можем в таком виде вернуться или предстать перед посланником императора. Нужно что-то делать.

– Нужно что-то делать…

Туман сгущается. Редкие в этот час прохожие шарахаются от пустыря.

После того как они покинули Большой ярмарочный дом и сели в экипаж, господин посланник не проронил ни слова. Чуть оживился, лишь когда они проезжали мимо пристаней на Нижней набережной, что-то спросил у переводчика.

Тот визгливо произнес:

– Его превосходительство изволит обеспокоиться, что там за шум. Не бунт ли?

Говорил переводчик по-русски гладко, а не на кяхтинском диалекте «твоя – моя не понимай», как большинство приезжающих на ярмарку купцов. Был как-то нездорово дороден телом, округл лицом, безбородостью и писклявым голосом напоминал одного из «белых голубей», которых пытались искоренить власти.

Впрочем, надо было ответить.

Барышников выглянул в окно экипажа, усмехнулся. Какой там к ляду бунт, батюшки!

– Ничего особенного. Это грузчики безобразят. Русские и татарские артели персиян бьют.

Он мазнул взглядом по афишной тумбе, зазывавшей на открытие свежеотстроенного Американского театра, ознаменованное гастролями знаменитого мага и чародея Эрика Дикреди, проездом из Сан-Франциско в Астрахань, и задернул занавеску.

Но посланник внезапно проявил интерес.

Голомордый перевел.

– Но татары, как и персы, исповедуют ислам?

– Да, так.

– Отчего же не защитят они своих единоверцев от русских?

Барышников усмехнулся. Эти китайцы со своими церемониями простых вещей не понимают. Хотя китаец тут только переводчик, посланник вроде из маньчжур должен быть…

– Татары, изволите ли знать, подданные империи и права свои знают. Им меньше положенного не заплатишь. А персы здесь чужие, в навигацию понаехали, за копейку готовы работать. Стало быть, у местных кусок хлеба отбирают, вот те и озлобились.

Больше посланник не открывал рта, пока экипаж катил по эспланаде в Верхней набережной.

Его превосходительство Айсингеро Сань Юн, посланник империи Цин, возымевший прихоть посетить Итильгородскую ярмарку, остановился во дворце промышленных магнатов Барышниковых, ибо не было в этом провинциальном городе более роскошного здания. О том, что китаезу следует пригласить, намекнул Константину Барышникову лично генерал-губернатор Овечкин – мол, не часто в нашем захолустье появляются столь высокие гости.

Отчего ж не пригласить? Покойник-батюшка, когда заводы строил, в Сибирь постоянно ездил и дела водил с разными купцами, в том числе с теми, что с Китайской стороны Амура. Константин по молодости батюшку не раз сопровождал, знал, с каким маслом этот хлеб едят. Впрочем, то были купцы, а вот с чиновниками, тем паче высокого ранга, дел иметь не приходилось. Но если бы Барышников отказался, генерал-губернатор обратился бы к Евстифею Бодрову, а этого допускать было нельзя.

Покойный старик Барышников, ходивший в больших миллионах, не обидел в духовной никого из дюжины детей, но большую часть состояния получил старший сын, Константин. Тот не стал расширять отцовские предприятия, а в основном употребил доходы с них на перестройку и украшение родового особняка, царившего на Верхней набережной. Газеты взахлеб писали о роскоши этого «палаццо», выразившейся не только в изобилии лепнины на стенах, статуях и вазонах на крыше и мраморных лестницах, но в достижениях прогресса, вроде полного электрического освещения дворца. Писали они в основном с чужих слов. Константин Барышников обитал в доме лишь с семьей и прислугой и гостей приглашал редко. Но на данный момент с братьями он был в очередной ссоре, супруга его поправляла здоровье на водах, сыновья обучались в столице и даже на каникулы не спешили под отчий кров. Так отчего же, в самом деле, не пригласить китайца? Все какое-то развлечение.

Правда, он еще не определился, как относиться к посланнику. Тот выглядел примерно так, как изображают китайцев в книжках и на коробках с чаем. Узколицый и узкоглазый, средних лет, с долгой жидкой бородой. Полубритую голову с косицей венчала дурацкая шапка с цветным камешком и перьями. Облачен он был в тяжелый халат, делавший его толще, чем был. Узоры на халате напоминали не то лоскутное одеяло, не то барыню на чайнике.

Эти шапочка и халат и сбивали с толку. Ну что такое – в наше время одеваться на столь варварский лад? То ли дело японский посол, как его … Эномотов? Он останавливался в городе несколько лет назад. И гляделся истинным современным господином. Одевался и стригся на европейский лад, говорил свободно по-английски, по-французски и даже немного по-русски. И жил в гостинице, не выделывался.

Но Барышников, конечно, не упоминал об этом. Еще из поездок с батюшкой он знал, что нет худшей обиды для китайцев, если их сравнивают с японцами. А теперь, потерпев поражение в войне, и подавно то примут за оскорбление.

Так вот, Сань Юн не выразил ни удивления, ни восхищения роскошью дворца. Воспринял ее как должное. Ладно, ради возможности накрутить хвост Бодрову можно и потерпеть.

После возвращения Барышников приказал подавать на стол. Обедали они вдвоем, без голомордого. Ибо на самом деле им не нужен был переводчик. Конечно, посланник не знал русского языка, а Барышников китайского. Но многие купцы из Китая – и те, с кем вел дела батюшка, и приезжавшие на ярмарку, – китайцами вовсе не были. Они были мусульманского закона и посещали мечеть, а не пагоду. Одни – именно они в основном вели дела на ярмарке, звались дунганами, другие были уйгуры. И говорили они на языке, близком к татарскому, и посланник мог на нем изъясняться. Татарским же языком Барышников владел – торгуя с Казанью, как-то поневоле научаешься. Поэтому переводчик сопровождал посланника лишь на официальных выходах, как сегодня.

У Барышниковых, пусть они и не были дворянами, слуг за господский стол сажать не было принято, и в этом взгляды гостя были сходны с хозяевами. Голомордый был отправлен на кухню вместе с другими слугами китайца.

Ел посланник немного, испробовав лишь несколько блюд из тех, что заполняли стол, и совсем не пил чаю, что весьма удивило хозяина – кому как не китайцу, ну ладно, маньчжуру, чай пить? Дорогие привозные вина тоже его не привлекали, зато он не пренебрег домашними наливками, которых, как во всяком почтенном местном доме, тут водилось множество – и грушевые, и яблочные, и всяческих ягод, из которых местные хозяйки и экономки особо гордились облепиховой, ибо облепиха в здешних краях не произрастала. Гость, однако, предпочел изрядно распространенную в городе вишневку.

Наливка ли возымела свое действие, или посланник счел, что предварительные церемонии соблюдены, но стал откровеннее и разговорчивее. Он поведал Барышникову, что, помимо изучения ярмарки, есть для его поездки еще одна причина. Ему поручено выяснить обстоятельство исчезновения нескольких китайских чиновников, сколько-то времени назад в сих краях запропавших.

Барышников немного удивился, ибо ни о каких китайских чиновниках в здешних краях не слышал.

Сань Юн пояснил, что те были здесь негласно и также с розыскной миссией.

Дело в том, что в надлежащие ведомства стали поступать жалобы на низкое качество чая, продающегося на Итильгородской ярмарке. Допрос купцов, поставлявших чай на ярмарку, проведенный даже и с применением суровых мер, ничего не дал, и потому чиновники отправились узнавать, в чем дело, непосредственно в Итиль-город. С тех пор о них никто не слышал.

Барышников, также успевший употребить, разгорячился, услышав этот рассказ.

– Да что ж вы сразу-то сюда не отписали! Скажу я, в чем дело. Купцы ваши вовсе ни при чем. Это староверы здешние копорскую траву вместо чая продают! В заволжских лесах засели, там свои поддельные чаи творят и на ярмарке сбывают! С тех пор, как господин Мамаев скиты разогнал, думал я, они поутихли. Ан нет, получается. Это все Бодров их прикрывает! – Он нахмурился. – Это что ж, вы чаю не пьете, оттого что подделки опасаетесь? Не извольте беспокоиться, у нас в дому все самое лучшее.

Посланник вряд ли понял содержание этого монолога, ибо вряд ли был осведомлен о староверах и борьбе с ними чиновника для особых поручений Мамаева. Но сохранил обычную невозмутимость и лишь поинтересовался, кто таков есть Бодров.

– Да вы видели его нынче, он подле генерал-губернатора стоял. Мордатый такой, борода лопатой. Мнит себя первейшим богачом, да что там, удельным князем. Из всех здешних староверов наиглавнейший. К министрам дверь с ноги открывает, при этом революционистам деньги горстями сыплет. Помяните мое слово – если с вашими чиновниками дурное случилось, Бодров и его клика к тому непременно причастны!

Посланник поблагодарил хозяина за полезные сведения, затем выразил желание пройти в отведенные ему покои для отдыха.

Барышников был не очень доволен – он только что вознамерился показать гостю свою коллекцию, но не стал настаивать. Нажал на кнопку электрического звонка, явились слуги посланника, среди них и голомордый, и Сань Юна, подхватив под руки, препроводили куда следует со всем почтением. А хозяин проследовал к себе, наперед распорядившись, чтоб железную дорогу приготовили для использования.

Страстью Константина Барышникова были механические игрушки, он приобретал их, где мог, от Екатеринбурга до Парижа, всевозможных видов и конструкций. Сейчас в наибольшем фаворе у Константина Николаевича была механическая железная дорога. Размеры особняка позволяли разложить рельсы по целой анфиладе комнат, а по рельсам следовали паровозы с вагончиками.

Эту игрушку Барышников предпочитал собственному семейному поезду, стоявшему в депо. Впрочем, любимица не была единственной. По углам умостились солдатики, способные совершать экзерциции, заводные жуки и ящеры. Ах, если бы он мог приобрести для своей коллекции знаменитую утку Пуассона! Но она, увы, сгорела еще полвека назад. Прославленный автомат демонстрировался в одном из ярмарочных театров, а они, несмотря на усилия пожарных команд, горели, как спички. Американский театр лишь недавно перестроили.

Впрочем, надобно признать, театры у нас горят не только на ярмарке…

«Итильский листок», август 1897 г.

Открытие заново отстроенного Американского театра ознаменовано в пору этой ярмарки гастролями знаменитого фокусника Эрика Дикреди, которого многие зарубежные газеты именуют не иначе как магом и чародеем. Однако же в беседе с нашим корреспондентом А. Вельзе маэстро с честностью, редкой для людей его профессии, заявил:

«Все что вы видите – результат упражнений. Никакой магии в природе не существует. Все, кто утверждают обратное – шарлатаны».

Театров на ярмарке традиционно было два – Большой Каменный и театр Русской оперы, он же Американский. Это не считая многочисленных балаганов, шапито, а также расплодившихся в последние годы кабаре. Но те были разбросаны по всей территории ярмарки, а приличные заведения были сосредоточены на улице, которая так и называлась – Театральная. Театр Русской оперы, построенный не столь добротно, как Каменный, горел неоднократно, а с тех пор, как пару лет назад Каменный театр приобрел в собственность солист императорских театров господин Вагнер, русская опера там не допускала конкуренции.

Владельцы Американского театра решили проблему привлечения публики с помощью полной перестройки здания и приглашения знаменитого гастролера, и впрямь американца. О чем и сообщали расклеенные по всему городу афиши.

ТОЛЬКО В АМЕРИКАНСКОМ ТЕАТРЕ

КАЖДЫЙ ВЕЧЕР – НЕПОСТИЖИМЫЙ ЧЕЛОВЕК-ЗАГАДКА ЭРИК ДИКРЕДИ

НЕВЕРОЯТНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ «АНГЕЛ МУЗЫКИ»

ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ЦЕПЕЙ

СПАСЕНИЕ ИЗ СЕЙФА НА ДНЕ ВОДОЕМА

ПОЛЕТЫ И ПРОХОЖДЕНИЕ СКВОЗЬ СТЕНУ

ЗАГАДОЧНЫЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ И ПОЯВЛЕНИЯ

ХОРЫ НЕБЕСНЫХ СФЕР

Также механический театр Ченебеева покажет нашумевшие фильмы «Торжественный выход папы Римского», «Граф Толстой в кругу семьи» и новейшую феерию господина Мельеса «Замок с привидениями».

Человек стоял у окна гостиничного номера. Гостиница «Европейская», одна из лучших на ярмарке, предлагая состоятельным постояльцам всевозможные удобства, не обещала при этом прекрасных видов. Но человек у окна упорно вглядывался. И неясно было, что он старается рассмотреть – многочисленные магазины, пассажи и лавки или виднеющуюся в просвете между ними Волгу. По наплавному мосту бойко стучал трамвай, сквозь марево над водой можно было различить крепостные башни и соборы на противоположном берегу.

– Как здесь все изменилось, – сказал он. – На ярмарке, разумеется – на том берегу никогда ничего не меняется. Здесь же новые постройки, стекло, бетон, электрическая реклама не хуже, чем в Чикаго. Я видел даже автомобили.

– Но ты ведь никогда не был на том берегу?

Женщина, лежавшая на кушетке, отложила книгу, которую читала.

Собеседник повернулся к ней.

– А зачем?

У него был красивый, чарующий голос. Да он и сам был красив – среднего роста, стройный, с правильным тонким лицом. Безупречно сшитый костюм скрывал сложение атлета, что для джентльмена считалось неприличным. Впрочем, джентльменом он не был, и афиши демонстрировали его полуобнаженный торс, обвитый цепями.

Возраст его определить было затруднительно. С первого взгляда он казался совсем молодым, порой представлялось, что в юношеском облике он застыл невесть когда, а на самом деле гораздо старше.

Глаза у него карие, очень светлые, так что их можно было называть желтыми. Это обычно считается признаком дурного глаза, но женщину на кушетке эти глаза явно не пугали.

– Чего я там не видел? – продолжал он. – Эту полуразваленную крепость и луковицы церквей? После Лондона, Парижа, Нью-Йорка? Даже Москва выглядит передовым городом рядом с этим сонным царством, где ничего не менялось со времен, когда по степям бродили дикие татарские племена. Нет, вся здешняя жизнь сосредоточена на левом берегу. Тут не только ярмарка, но заводы, верфи, электростанции, железная дорога. Это совсем другой город, и будущее за ним, а не за тем, что напротив.

– Я могла бы также добавить, что нам пришлось давать взятку полицмейстеру, чтоб он позволил мне появиться на сцене, ибо из-за обилия женщин известного поведения, заполняющих этот «город будущего», здесь не могут представить, чтоб в представлениях участвовала приличная дама. Но я не буду. Напомню другие твои слова – рядом с тем, что здесь творится, опасности трущоб Лондона и Парижа, вместе взятых, не идут ни в какое сравнение. И все же ты вернулся. Почему? Я не верю, что из-за денег, сколько бы тебе ни обещал антрепренер. Если б ты продлил гастроли в Москве, заработок был бы не меньше. Да, устроить выступления в столице было бы сложно, там большая конкуренция. Но ведь есть Варшава, Рига, Вильно, другие города империи. Однако ты выбрал это, как ты выражаешься, сонное царство, которое пробуждается лишь во время ярмарки. Зачем?

– Затем, Крисси, что именно здесь все началось. И я чувствую, что здесь эта глава моей жизни должна завершиться.

– Но для чего? – в голосе женщины, хорошо поставленном, с артистической артикуляцией, впервые послышались умоляющие ноты. – Ты же победил Мазендеранца! Ты заполучил его силу! Все уже закончилось!

– Не уверен, – покачал головой собеседник. – Я лишил Мазендеранца сил, а ты помогла мне ими полностью овладеть. Однако у него остались некие нити, за которые он может дергать. И ведут эти нити сюда. Их нужно оборвать.

– Но…

– Крисси, чего ты боишься? Узнать меня никто не может. Никому в этом мире, кроме тебя, не ведомо о моем прошлом. Никто не свяжет чудовище из балагана у Сибирских пристаней с Эриком Дикреди, знаменитым американским фокусником, повсеместно разоблачающим медиумов, духовидцев, теософов и прочих шарлатанов от магии. Ведь магии не существует, верно? Вдобавок мы с тобой щедры и интересуемся восточной экзотикой, которую в изобилии здесь предлагают: выделанными татарскими конскими кожами, сибирскими мехами, индийскими благовониями… исфаганскими коврами…

Он вернулся к окну, за которым, над крышами других магазинов, виднелось заведение, привлекавшее публику не менее Китайских рядов – Персидский Караван-сарай.

– Осмелюсь сообщить, относительно поддельного чая богатый варвар сказал правду. Как известно вашему превосходительству, у меня есть свои люди среди хуацзы, и они подтверждают, что дикие народности, населяющие здешние леса, наживаются на подделке чая. Но вот относительно всего прочего…

Евнух Ван прервался, сложив на груди пухлые руки, и поклонился.

– Хуацзы нельзя доверять, – обронил посланник. Название «дунгане» в хорошем обществе употреблять было не принято. – Они даже хуже, чем здешние варвары. Потому что знают человеческий язык.

Все помнили об указе императора Цяньлуна, запрещавшем иностранцам изучать китайский язык под угрозой смертной казни. Болтали, что сделал он это, опасаясь, что варвары начнут в своих газетах писать всякие гадости об его стихах – а к своему творчеству его величество относился крайне трепетно. Тогда и стали обучать купцов, торговавших на великом чайном пути, варварским языкам. А то обстоятельство, что большинство этих купцов не принадлежали к коренному китайскому населению, а хоть и были гражданами империи, даже считалось удобным. Но это было давно, когда Великая Цин находилась на вершине могущества. Теперь наступила пора перемен, а мудрецы древности не зря считали ее проклятием.

Сань Юн откинулся на спинку мягкого дивана. По крайней мере ложи для отдыха здесь были удобные. И сладкие вина, подаваемые к столу, приятны на вкус. Все остальное было ужасно. А ведь Айсингеро Сань Юн служил на границе и должен был привыкнуть к тому, как выглядят эти существа. Но там по возвращении с переговоров его ждала привычная обстановка, а здесь они были решительно везде! Были они, как в песне ихэтуаней, проклинающей иноземных варваров, рыжие и голубоглазые. (Сань Юн, как положено маньчжуркому аристократу, ненавидел ихэтуаней, но тут он мог с ними согласиться.) Одинаковы с лица. А их грубость! Их невежество! Они неспособны отличить наглого выскочку от родственника императора с правом ношения красного пояса!

Он вспомнил, что не успел завершить фразу и довести мысль до конца.

– Хуацзы доверять нельзя. Они хитры и не знают разницы между добром и злом, правильным и неправильным. Не зря же их прозвание пишется сходно со словом «лиса». Однако не стоит и пренебрегать сведениями, которые они могли представить. Займись, только осторожно. Среди них могут быть люди государева наставника.

– Ваше превосходительство изволит изречь истину. То, что эти люди имеют дела с персами, не подлежит сомнению. Но делают ли они это ради собственной выгоды, или действуют по указу государева наставника – пока не ясно.

– Это тебе и предстоит выяснить. И помни – помимо нахождения доказательств, что канцлер использует свою власть, чтобы нарушать законы империи, государь доверил нам задачу чрезвычайной важности – поиск хранителей печати, братьев Цивэй. Теперь ступай.

Евнух Ван приоткрыл было рот, очевидно, намереваясь сказать, что братья Цивэй пропали в сих диких местах так давно, что найти их следы, тем паче – их самих живыми нет никакой возможности, но возразить не решился. Поклонился и вышел, пятясь толстым задом.

Посланник прикрыл глаза. Все-таки это ягодное вино расслабляет не хуже опиума, но притом не вредно для здоровья… При слове «опиум» в его сознании возник образ надменного старика с оттопыренной нижней губой, горбатым носом и козлиной бородкой.

Ли Хунчжэн, канцлер, государев наставник. Низкородный – всякий китаец, независимо от происхождения, низкороден в глазах маньчжура. Главная опора вдовствующей императрицы Цыси, и главное же препятствие к полноправному правлению молодого государя. Человек, которого в Великой Цин ненавидят больше всех. Даже больше императрицы. Тот, кто подписал позорный для империи мирный договор с японцами, тот, кто присвоил государственную монополию на торговлю опиумом. Этот образ был настолько отвратителен, что Айсингеро Сань Юн постарался вытеснить его из сознания. К счастью, этот образ тотчас сменился другим – тонким, красивым лицом государя.

Принц Цзайтянь унаследовал престол в возрасте четырех лет. Подлинной же властью все годы эры Гуаньсюй обладала тетка государя Цыси. Ребенком он с этим мирился, но теперь, по прошествии четверти века, государь был намерен вернуть то, что причиталось ему по праву. И даже более. Несмотря на то, что молодой государь никогда не покидал Запретного города, он был осведомлен о положении, в котором находилась Великая Цин. А оно, если признать правду, было наихудшим за все время существования династии. Чтобы исправить это, государь Гуаньсюй должен был обзавестись союзниками и избавиться от противников. И союзники нужны были не только среди поддерживающих государя сторонников реформ и модернизации империи на западный манер. Их было явно недостаточно.

– Большая часть знати этого не поймет, – говорил молодой государь дальнему родственнику, прибывшему в столицу за новым назначением. – Что не менее важно, этого не поймет народ, который ненавидит варваров. Разумеется, варвары сделали все, чтоб эту ненависть заслужить… Учитывая все это, мы должны в своих действиях опираться на традиции, дабы привлечь на свою сторону законников-конфуцианцев, имеющих на страну огромное влияние.

Айсингеро Сань Юн не очень понимал ход мысли его величества, но дальнейшие слова все прояснили. То есть ему так показалось.

Первым шагом к реформам должно стать устранение от власти канцлера Ли Хунчжэна. Без него у старой императрицы будут связаны руки. Но для этого нужна основательная причина. Подписывая гнусный договор в Симоносеки, формально он не нарушил законов. Но если он совершил государственную измену в другом месте? В прошлом году он посетил Россию. Официально он был почетным гостем промышленной выставки. Но у нас есть основания предполагать, что цель его визита была иная. Наши английские друзья, – император саркастически усмехнулся, – думают, что полностью контролируют поставки опиума в Цин. Но мы-то знаем, что персы давно проложили другой путь поставок – через Россию. И мы полагаем, что канцлер ездил туда, чтобы договориться о доставках без посредников.

– Но, ваше величество, он имеет право…

– Да, формально он имеет право на исключительную торговлю опиумом в империи. Но монополия, дарованная ему теткой, регламентирует объемы и формы этой торговли. А столь жадному человеку этого недостаточно. Увеличивая неконтролируемые поставки, он совершает государственную измену. Также подобная торговля не облагается налогами, а это хуже, чем измена. Потому, цзюэло[3], мы хотим, чтоб вы направились туда и нашли доказательства преступлений Ли Хунчжэна. Мы выбрали вас, так как у вас имеется опыт общения с тамошними туземцами. Понимаем, что это сложная задача. Поэтому даем вам в помощь своего доверенного человека, евнуха Вана, обладающего необходимыми навыками.

– Подданный принял приказ.

– Погодите, не торопитесь. Это не единственное поручение, которое вы должны исполнить в тех краях.

Государь на некоторое время замолчал, раздумывая, как донести до собеседника свою мысль.

– Вы поедете в город, известный ярмаркой, где совершаются преступления, связанные с чаем и опиумом. Для расследования их можно было бы послать любого знающего чиновника. Но есть дело, которое я могу доверить только человеку нашей крови. Именно в тех местах в годы Сяньфэн[4] пропали посланные проводить расследование чиновники. Братья Цивэй.

– В годы Сяньфэн? Государь, с тех пор миновало столько лет…

– Да, и будь они обычными людьми, их бы наверняка не было в живых. Но мы говорим о хранителях печатей.

Император снова смолк, ожидая, поймет ли его провинциальный аристократ.

Сань Юн понял. Да, большую часть жизни он проводил на границе. Но в Запретном городе бывал и знал, как тут все устроено. Видел он и варварских посланников, тупо скаливших зубы над древними обычаями, не умея понять их смысла. Подумать только – в Запретном городе есть Лисий храм! Здесь поклоняются лисам!

Им никогда, никогда не понять, что лисицы бывают разные. И помимо зловредных духов, оборотней, есть лисы божественные. Только таким разрешен вход в Запретный город. Когда-то они заключили договор с династией Мин. Но та со временем выродилась, забыла о надлежащих церемониях, чем оскорбила лис. Нельзя сказать, что это было единственной причиной падения Мин, но одной из многих – безусловно.

Когда пришли маньчжуры, они приняли те китайские обычаи, которые сочли разумными и способными укрепить новую династию. Государи Цин возобновили договор с лисами и другими дружественными духами, которым, как правило, присваивали звание хранителей печатей с первым придворным рангом. А как иначе, болтали сведущие люди, не отдать печати – украдут же!

Да, императорам Цин, как правило, служили лисы. Но прославленный своей эксцентричностью государь Цяньлун сделал хранителями ежей, пятерых братьев, и те повсюду его сопровождали.

– Простите подданному невежество, государь, но я слышал, что они вышли в отставку и уехали на юг.

– Потом они вернулись. Изучая документы годов Сяньфэн, я узнал, что они отправились в Россию, расследовать дело о подделке чая. И не вернулись.

– Ежи, как и лисы, капризны и своенравны, государь.

– Но они принесли присягу. Стало быть, с ними что-то случилось. Я хочу, чтоб вы их нашли, цзюэло. И не только потому, что у нас перед ними долг. А потому, что они служили Цяньлуну. Свидетели великой эпохи понадобятся нам, когда мы приступим к реформам.

– Именно государь Цяньлун закрыл страну от чужеземцев, – напомнил провинциальный князь.

– Вот именно. А еще при нем империя достигла величия, которого не знала тысячу лет, а может и более. Это сейчас народ и помнит, а не то, что едва ли не все земледельцы тогда против него бунтовали. Мы должны этим воспользоваться, цзюэло.

Теперь Сань Юн понял замысел молодого императора во всем его величии.

– Подданный принимает… Но, – он внезапно осекся, – что, если их все же нет в живых?

– Тогда найдите доказательства их смерти. Официально вы будете расследовать то же, что и они – подделку чая. На самом деле чай не так важен. Англичане приучают мир к индийскому мусору, который именуют чаем. – Он поморщился от отвращения. – Вы вынуждены будете ехать с небольшой свитой, но я распоряжусь, чтоб вам выделили лучших слуг. И помните – братья Цивэй могли выжить там, где никакие люди выжить не могут.

Так князь, облеченный доверием государя, отправился исполнять его поручения. Евнух Ван и впрямь знал свое дело. Он одновременно рассылал лазутчиков и следил, чтоб князя не отравили. Не обязательно намеренно – на здоровье его превосходительства могли дурно сказаться незнакомые кушанья. Потому все их пробовали заранее. Здешний хозяин был так глуп, что не замечал этого.

Итак, следовало искать торговцев, связанных с поставщиками опиума, и с канцлером, и, что гораздо трудней, следы братьев Цивэй. Прав ли был здешний хозяин, обвиняя в преступных деяниях того промышленника, что был близок к губернатору?

Все это можно было выяснить только на ярмарке.

Пара иностранцев, бродящих по торговым рядам в поисках впечатлений и экзотических товаров, никого не удивляла. Конечно, таких не грех было бы пощипать, но в эти недели не зря была мобилизована полиция со всей губернии. Так что средь бела дня щипачи – по крайней мере на главных улицах и площадях, – на дело не ходили. На окраинах и в переулках – дело иное, там и ограбить могли. И уж, конечно, с наступлением темноты всякое могло случиться. С семи часов вечера торговля начинала сворачиваться, в девять – десять, когда начинались представления, прекращалась, зато била ключом ночная жизнь ярмарки, и тут порой творилось такое, что и впрямь европейские столицы не видывали. Ну, так если ты не дурак, сиди вечером в общей зале гостиницы или приличного ресторана. А коли уж пустился искать развлечений – пеняй на себя. И не грабители представляли главную угрозу. Порой вся выручка за проданное на ярмарке спускалась за считаные часы в игорных домах и борделях. Ибо в эти же недели съезжались сюда девицы со всех концов империи, особливо из прибалтийских ее губерний. Те, что почище, именовали себя хористками, арфистками, шансонетками, но большинство своей профессии не скрывало и прямо предъявляло полиции желтый билет.

Но супружеская пара, бродившая по ярмарке, этих дам заинтересовать не могла. Зато они казались заманчивой добычей для разнообразных мошенников, которые с радостью облапошат доверчивых иностранцев, впарив им какую-нибудь ржавую железяку за антик из сокровищницы Казанского ханства, или представив карту подземелий под кремлем, где спрятана библиотека Ивана Грозного, каковую здесь безуспешно ищут экспедиции Сорбонны и Геттингенского университета.

Однако любопытные иностранцы, говорившие между собою на английском и, похоже, других языков не знающие, счастливо умудрялись уклоняться от подобных предложений.

Они миновали Китайские ряды, над которыми полоскалось множество флагов с драконами, фениксами, черепахами и прочими созданиями, названий коих здесь никто не знал, и Сибирские пристани. Здесь выгружали товары, ввозимые из Китая – главном образом цыбики чая. Прежде чай был главным товаром на ярмарке, а чаеторговцы – первыми людьми, и вокруг пристаней было не протолкнуться. Но после того, как чай стал поставляться морским путем, торговля снизила масштабы. Народу тут стало поменьше, некоторые склады и балаганы вовсе снесли. Впрочем, местные жители все-таки сохраняли верность чаю, и Бразильский павильон, где негоцианты – ясное дело, из Бразилии, продавали кофе, – размерами уступал Китайским рядам. И, наконец, путешественники остановились перед трехэтажным корпусом Караван-сарая, отведенного купцам из Персии.

– Раньше этого не было, – сказал Эрик Дикреди. – Торговые ряды были, и большие. Но такого претенциозного пассажа я и представить не мог. Полагаю, это инициатива местных властей. Купцов спасает любовь здешних жителей к восточной роскоши. Впрочем, не только здешних. Потому что страна, которая была одной из величайших монархий мира, превратилась в игровую доску в партии между Англией и Россией.

– А раз так – стоит ли тебе ввязываться во все это? Я же вижу – ты не столь невозмутим, как обычно. А при нашей профессии волноваться – последнее дело.

– Просто вспомнил юность, Крисси, глядя на эти пристани и балаганы. Меня же там хорошо знали. Хотя, конечно, никакого «ангела музыки» и «короля цепей» никто не предвидел, и я сам в том числе. Я просто хотел кантором стать, вот и учился изо всех сил. А потом ребе сказал: «Прости, Арье, ты хороший мальчик, но ты здесь всех прихожан распугаешь». На сем моей учебе пению пришел конец, и родители отдали меня в подмастерья к слесарю. А тот, поглядев, как я наловчился работать с замками и запорами, посоветовал идти в балаганы выступать, там заработаю больше. Это, кстати, был хороший совет, и вовремя данный. Был бы я постарше, подался бы в медвежатники, а так не сообразил. И в те годы, что я по балаганам с песнями рвал цепи и вскрывал замки, я ни о чем не подозревал. Думал, что все это навыки, которые приобрел во время учебы. Пока Мазендеранец не решил проверить, что я есть на самом деле.

Он замолчал. Крисси, которая терпеливо слушала то, что ей давно было известно, тронула его за рукав.

И они вошли в Караван-сарай, где их тут же захлестнула волна сладких и пряных запахов. Большую часть того, что продавалось здесь, составляли товары, к которым не хотелось применять пошлое слово «бакалея».

В здешних краях в изобилии росли яблоки и груши, вишни и сливы, про лесные ягоды и речи нет, казалось бы, ешь и радуйся. Однако ж горожанам, как уже было сказано, хотелось приобщиться к роскоши Востока. Хотя бы и в виде лакомств.

Сюда в изобилии везли изюм, курагу и чернослив, грецкие орехи, фисташки и миндаль, а также пшено и рис. Нынешние достижения цивилизации позволяли доставить сюда виноград и персики свежими – или почти свежими.

Разумеется, этими товарами ассортимент не ограничивался, но именно за ними сюда шла основная масса народу. И здесь можно было увидеть покупателей всех возрастов и сословий – бедных вдов, желавших хоть в праздник порадовать детей кульками изюма и орехов, франтоватых молодых мещан, покупавших для бойких подружек колечки с бирюзой, мрачных владельцев красилен, затаривавшихся кошенилью и индиго, почтенных рестораторов, желавших добавить в меню своих заведений немного экзотики, да мало ли кого еще.

Те, кто брал товары оптом и более дорогие, поднимались выше. На втором этаже торговали в основном мерлушкой, которая в краю долгих зим пользовалась устойчивым спросом, и мехами. Казалось бы – к чему везти меха в Россию, там свои девать некуда, однако ж шкуры персидских лисиц и куниц находили покупателей.

Верхний этаж заполняли предметы роскоши – ковры, шелка и прочие дорогие ткани, жемчуг, оружие с золотой насечкой – все, что принято определять как сокровища Персии.

Можно было предполагать, что продавцы, как это водится на восточных базарах, будут громогласно нахваливать свои товары и заманивать-затаскивать посетителей в лавчонки и магазины. Но такую картину можно было узреть только на нижнем этаже пассажа. На верхних этажах хозяева магазинов вели себя так, будто делали покупателям одолжение, каждый из них был достоин любования, ибо никто не снисходил до ношения презренной гяурской одежды. Они были облачены в шелковые халаты, опоясанные кашемировыми кушаками, за которые были заткнуты кривые кинжалы в узорных ножнах. Они восседали на мягких диванах, среди груд парчи, бархата и ковров. Их красивые тонкие лица, обрамленные бородами – черными либо крашеными хной, выражали исключительную надменность и безразличие к царящей вокруг толкотне.

Эрик Дикреди прекрасно знал, что эти изысканная красота и холодное равнодушие – лишь щит, которым персы прикрываются от грубой действительности. Тряпки, сласти и безделушки – все, что Персия способна предложить миру. И тон в торговле сейчас задают совсем другие люди, далеко не столь красивые и эффектно одетые, порой бесцветные, порой, напротив, мужиковатые вроде Евстифея Бодрова, – те, которые в эти дни на бирже заняты торгами за нефть. И, кстати, нарядные эфенди в своих лавочках должны бы этому радоваться. Если в Персии, спаси Аллах, найдут нефть, начнется такое, что нынешние проблемы покажутся детскими играми. А пока они могут обитать в своем сказочном мирке.

Конечно, совсем без завлечения покупателей обойтись было нельзя. Для того существовали приказчики. Таковыми в основном были уроженцы Туркестана, заодно служившие переводчиками – а Эрик Дикреди не собирался выдавать, что владеет фарси в совершенстве.

Когда супруги Дикреди, обойдя второй этаж, не нашли там для себя ничего особо интересного (господин Дикреди, впрочем, купил для жены вышитую шелковую шаль и распорядился доставить сверток в гостинцу), то поднялись на третий. Немного походили, пригляделись, остановились в задумчивости. К ним тут же подскочило с полдюжины таких приказчиков, наперебой расхваливавших товары своих хозяев. Галдели они по-русски, и Эрик Дикреди холодно сообщил, что этого языка не понимает. После мгновенного общего замешательства вперед протолкнулся тощий человечек в полосатом бухарском халате и тюбетейке. Он залопотал – с ошибками, но довольно бойко – на французском, потом на немецком, когда дошел до английского, Эрик милостиво кивнул.

– Господин, благородный господин, извольте посетить магазин торгового дома «Энзелийские ковры и кисея». Нигде здесь – да не только здесь! – вы не найдете ничего лучше и по сходной цене. Я, недостойный, сразу вижу настоящих покупателей. Наш хозяин, благороднейший Масуд-эфенди, сам примет вас и покажет товары, несравнимые ни с чем…

– Энзели? – Дикреди приподнял бровь. – Даже не слышал такого названия. Все персидские товары поставляются из Тегерана, а не из каких-то городишек, не отмеченных на карте.

– Господин, господин, вас ввели в заблуждение! В Тегеран как раз везут всякий мусор, ничего не стоящий, чтоб сбыть его… – приказчик запнулся, чтобы найти не слишком оскорбительное слово, – несведущим людям. Истинные сокровища создаются мастерами вне столицы – в Исфахане, в Хорасане, Энзели, Мазендеране…

– Что ж, – сказал Дикреди, – веди.

Похоже, болтливый бухарец не солгал. Магазину энзелийского торгового дома было отведено на этаже довольно много места, а обстановку его привычный к штампам европеец сравнил бы с пещерой Али-Бабы, понимающий же покупатель оценил бы качество представленных товаров.

Эфенди, как и обещалось, был на месте и являл собою воплощение благородного персидского купечества. Халат на нем отливал бесчисленным количеством оттенков, пальцы были унизаны перстнями, лицо под сенью причудливо намотанного тюрбана казалось бледным. Он перебирал янтарные четки. На низком столике рядом с ним красовался кальян. Эфенди кивнул вошедшим, но не более. На лицо женщины он не взглянул, но Крисси, словно спохватившись, опустила вуаль со шляпки.

– Скажи своему господину вот что, – произнес Дикреди. – Я собираюсь устроить представление для первых людей города – генерал-губернатора и его присных. Для этого мне понадобятся ковры и кисейные занавеси. Не самые роскошные из того, что здесь имеется, но хорошего качества.

Бухарец, как ни странно, перевел его слова довольно верно и от себя добавил, что, по его мнению, покупатель денежный и цену можно назначать хорошую. Последнему Эрик не удивился.

Масуд-эфенди хлопнул в ладоши, и появилось двое слуг. Им было приказано подать сиденья для покупателя и его ханум, принести кофе, трубки и папиросы, а затем показать образцы товаров.

Ханум скромно присела на табурет, инкрустированный перламутром, приняла маленькую чашечку кофе и душистую египетскую папиросу. Дикреди также выпил кофе и приступил к осмотру, отговорившись, что не курит.

Масуд-эфенди сообщил, а бухарец перевел, что в этом магазине не доверяют чековым книжкам, а принимают только наличные, лучше всего в золоте.

– Если бы я таскал с собой кошельки с золотом, – усмехнулся Дикреди, – мне понадобился бы отряд носильщиков.

Бухарец заверил, что ассигнации – как в рублях, так во франках и фунтах, – вполне подойдут.

Затем начался осмотр, весьма тщательный. Никакого яростного торга, который считается непременным спутником процесса купли-продажи на Востоке, не происходило. Шел обмен краткими репликами между деловыми людьми.

Порой в магазин заглядывали, а то и заходили другие покупатели, но, видимо, они были сочтены не настолько денежными, им не предлагали кофе и занимались ими приказчики. Так что магазин не пустовал, здесь все время кто-нибудь крутился. Эрик приметил, что несколько человек прошло внутрь заведения – вероятно, это были подчиненные эфенди либо его торговые партнеры. Один из них привлек внимание тем, что одежда его отличалась от той, что носили персы и бухарцы, вдобавок он, несмотря на теплую летнюю погоду, был в круглой меховой шапке. И лицом он не был похож на перса. Впрочем, учитывая, сколько сюда наезжало татар, ногайцев и киргизов, это мог быть кто-то из них.

Так или иначе, Дикреди и Масуд-эфенди пришли к соглашению, и «король цепей» уже отсчитывал ассигнации, когда заметил, что из внутренних дверей смотрят на него двое. Один был тот самый тип в меховой шапке. Другой был одет примерно так же, как эфенди, но не столь богато, и выглядел не так впечатляюще – вероятно, был его младшим компаньоном. Именно он пристально смотрел на Дикреди, сузив глаза. Взгляд человека в шапке выражал скорее удивление. Это продолжалось несколько мгновений, потом оба исчезли за занавесью.

– Переведи, – сказал Дикреди бухарцу. – Твой хозяин радушно принял нас. Я также хочу сделать ему подарок и пригласить на представление, ради которого я и совершал покупки. – Он вынул из бумажника три билета. – Вот билеты на наилучшие места. Для твоего господина и для тех, кому он доверяет.

– Да говорю же тебе, это он!

Масуд-эфенди сделал компаньону знак молчать.

– Муса, ступай в банк Барышниковых. – Он передал бухарцу стопку банкнот, полученных от Дикреди и других покупателей. – Обменяй это на золото, в крайнем случае на серебро.

Когда Муса отправился выполнять приказ, эфенди распорядился, чтобы другой приказчик занял его место, и вместе со спутниками прошел вглубь магазина.

– Ты его отпустил! – шипел Абдаллах, нисколько не смущаясь присутствием постороннего. – Он ушел, и неизвестно, где мы эту тварь настигнем!

– Погоди, – эфенди продолжал сохранять хладнокровие. – Ты сам уверял, что Ари Проклятый был так уродлив, что дети плакали от вида его лица, кони шарахались, а птицы дохли на лету.

– Он таким был, – настаивал Абдаллах. – Но, видно, после бегства освоил умение заново лепить облик. Раньше это искусство ему никак не давалось, но тут Иблис ему помог. Однако глаза никак при таком не изменишь. А эти буркалы ни за что не позабудешь!

Эфенди задумчиво кивнул, о чем-то размышляя. Абдаллах продолжал кипятиться.

– Велик был и мудр был покойный дарога-хан. Даже тебе с ним не сравниться, хоть ты и силен. Но одну ошибку в своей жизни он совершил. Ради торжества великого дела он принимал под свое крыло и огнепоклонников, и езидов, и вот вас, дунган. – Он адресовался к человеку в меховой шапке. – И когда один из наших разведчиков сообщил ему, что урод, кривляющийся в здешнем балагане, обладает даром, которого сам не сознает, забрал урода отсюда, дабы обучить ремеслу и поставить на службу мирзе, который был тогда еще дитятею. А подлейший из подлых, обучившись надлежащему, похитил дар своего наставника и бежал! Есть ли муки, которых не заслужил этот сын шелудивой собаки?

– Если это и впрямь он, распознал ли он нас?

– Конечно! Тебя он не видел, ибо не было тебя в Мазендеране, когда он там жил. Но меня заметил, а ведь мы встречались во дворце Михр-Султан.

– И притом он зазывал нас к себе. Стало быть, имеет умысел.

– Какая разница? Мы могли покарать его здесь же!

– Он, сдается мне, считает, что нет. И мы не знаем его нынешних сил и умений. Не стоит спешить. Мы знаем, где он находится. Нужно выяснить все прочее и не забывать, зачем мы здесь. Михр-Султан послала нас сюда добыть средства для великой цели. Ни ее чар, ни наших умений недостаточно. Чтобы юный мирза стал шахом, нужно золото, и в таких количествах, какие не добудешь, торгуя коврами, тебе ли не знать, Рустем? – он также обратился к дунганину. – Кстати, зачем ты явился? Разве сделка не завершена?

– Возникли сложности, эфенди, – ответил дунганин, – и они не связаны с деньгами.

– Так что же может быть важнее денег.

– У нас в Китайских рядах есть разные люди… и шпионы тоже. Мы их терпим, они есть всегда и везде, а здешняя полиция закрывает глаза на нашу торговлю. Эти глупцы даже не знают, что с опиумом делать, им бы все водку глушить…

– Водка здесь при чем?

– Ни при чем… я увидел возле трактира, кому докладывает один из этих шпионов. – Дунганин вздрогнул. – Я бы эту голую морду везде узнал. Это евнух Ван, глава личной разведки императора. Я разузнал – он приехал вместе с князем Айсингеро, родичем государя. Вы, может, его знаете – в Цин сохраняют древний обычай, по которому евнухи могут служить только императорской семье. Поэтому государь этого князишку сюда и послал, чтоб обычай соблюсти. А на деле, получается, государь послал Вана-скопца расследовать сделки, которые государев наставник с вами наладил при нашем посредничестве. Так он хочет низвергнуть канцлера с поста. А этого никак нельзя допустить.

– Да что тебе в этом Ли Хунчжэне? Мы стараемся для того, чтобы возвести на шахский престол наследника от истинной крови. А вам-то какой смысл рвать жилы ради очередного жадного чиновника? В Цин, слышал я, уже давно так – не один временщик, так другой.

Рустем посмотрел на собеседника мрачно.

– Уж тебе ли, ас-Энзели, и не твоим ли сородичам не знать, каково жить преследуемым и гонимым! Я слышал от отца, как ваш дарога-хан боролся с шейх-уль-исламом, и как ему пришлось скрываться, прежде чем он поднялся до поста верховного судьи. Да, он умер, но теперь вы можете себя защитить. Хуацзы совсем в ином положении, и государев наставник – наша единственная защита. Ханьцы нас ненавидят, маньчжуры презирают. Молодой император провозглашает, что печется о своем народе, и слова не скажет против, когда этот народ примется резать иностранцев и иноверцев. Господин канцлер печется только о своей мошне, которую мы заполняем, поэтому надо сделать так, чтобы победил он.

Эфенди еще поразмыслил. Спросил:

– Где остановился этот князь?

– В доме богача Барышникова, того, что владеет банком.

– И ты говоришь, что князь сам по себе значения не имеет.

Купец-хуацзы, похоже, уловил мысль собеседника.

– Мне кажется, это та фигура, которой император согласится пожертвовать ради пользы дела. Но я не знаю, что Ван успел ему сообщить, а что нет.

– Что ж, я понял, как мы можем поступить к обоюдной пользе. Перешлем это, – эфенди помахал пригласительными билетами, – в дом богача. Заманим князишку в логово отступника, сами же явимся туда скрыто и неузнанно. И избавимся разом ото всех.

Абдаллах склонил голову.

– Прости меня, брат и господин, за то, что я осмелился сказать, будто ты не в силах наследовать дарога-хану. Убьем разом и злодея-колдуна, и тех, кто мешает нам заполучить средства для великого дела.

Его пафосные речи прервал пронзительный визг.

– Крыса! Крыса! – верещала какая-то посетительница.

Послышались заверения приказчика, что никакой крысы здесь нет и быть не может, почтеннейшей ханум померещилось, и возмущенные вопли ханум о том, что вон там, из-за ковра высунулась морда гадкого животного. Супруг ханум что-то угрюмо бубнил, слов было не разобрать.

– Ступай, разберись, – сказал эфенди Абдаллаху. Хуацзы он также велел готовиться, чтоб после того, как необходимое будет свершено, покинуть ярмарку вместе с товаром немедля, не дожидаясь официального закрытия.

Покуда он отдавал распоряжения, Абдаллах, узрев, что покупатели покинули магазин, отходил приказчика чубуком длинной трубки, оставленной на столике. Побитый приказчик униженно кланялся, но продолжал клясться, что никаких крыс здесь нет. Подбежавший мальчишка-рассыльный подтвердил – нет, нет, никаких крыс, это вовсе еж был.

Тут Абдаллах окончательно рассвирепел, врезал и мальчишке, потом схватился за голову.

– О, горе мне среди глупцов! Какие еще здесь ежи? Откуда?

Под этот шум дунганин покинул магазин Энзелийского торгового дома. Масуд-эфенди молча глядел ему вслед. Если бы кто-то в этот миг взглянул ему в глаза, то увидел бы, что зрачки в них вертикальные.

– Эх, и зачем тебя туда понесло, братец, глупый братец?

Ежи сидят в своем убежище в погорелом театре, горестно фыркают.

– Затем, Старший брат, что тот хуацзы, что был мне особо подозрителен, побежал к персам. А раньше он так никогда не делал, в других местах встречались. И кого же я там увидел, братья мои? Приспешников черного колдуна, что лишил нас человеческого облика.

На сей раз фыркнули угрожающе, хотя братья Цивэй уже знали о происходящем.

– Ты был в опасности, в очень большой опасности, Третий брат. В этом облике мы особенно уязвимы.

– Но мы знаем зато, знаем, братья мои, о гнусных замыслах этих тварей. Они намерены убить князя! А мы присягнули дому Айсингеро.

– Князь – не император, – уточнил Старший брат.

– Но благородные мужи должны держать слово, – возразил Второй. – Даже если они ежи.

– Но что мы можем сделать? Предупредить князя? Он не поймет, – сказал Четвертый. – Да мы и не проникнем во дворец, где он гостит, там строгая охрана.

– Погоди. Они хотят зазвать князя со слугой на представление чародея, так? А чародей – враг того черного колдуна? – уточнил Второй.

– Так они говорили. И что чародей тот победил злочинного перса и как бы не убил его.

– За чем же дело стало! – радостно пищит Пятый. – Отправимся на это представление, а там что-нибудь придумаем.

– Младший, ты опять лежалых паданцев наелся?

– А еще персы, я сам видел, – с негодованием добавляет Третий, – торгуют лисьими шкурами. Они убивают лис!

Это решило дело.

– Опять лишние расходы! – вздыхала Крисси Дикреди. – К чему нам эти ковры?

– Не огорчайся. Когда покончим с кочевой жизнью и купим особняк где-нибудь в Мэриленде, ковры лишними не будут.

Супруги Дикреди за кулисами проверяли машинерию и реквизит для вечернего представления.

Крисси начинала карьеру в качестве певицы в труппе, гастролировавшей по западным штатам, и довольно удачно, газетчики даже именовали ее «новой Лили Лэнгтри». Но после замужества она оставила прежние мечты и предпочла стать ассистенткой мужа. Доброжелателям, сожалевшим, что она принесла себя в жертву и добровольно ушла в тень, Крисси отвечала, что Эрик, в отличие от других иллюзионистов, хотя бы не распиливает жену на сцене. Действительно, к этому трюку он не прибегал.

– По-твоему, они придут? – спросила она, заглядывая в ящик с зеркальными перегородками.

– Непременно придут. Нынешнего главаря я не знаю, но уверен, что все они твари одной породы. Что ж, я встречу их на своей территории и буду готов.

Крисси села на свернутый в рулон ковер, обхватила колени руками.

– Я вижу, что предстоящее пугает тебя. – Эрик ловко освободился от наручников, охватывавших его запястья, уселся на тумбу. – А ведь ты самая храбрая женщина, которую я знаю. И твой дар в чем-то превосходит мой.

– Не надо мне льстить, чтоб успокоить.

– Это правда. В свое время я с радостью уехал отсюда. Думал, в сказку попаду. В «Тысячу и одну ночь». Это единственная восточная эпопея, переведенная на западные языки. А переводить-то надо было Фирдоуси… Когда я понял, во что влип, то по-настоящему испугался. Одно дело, когда тебя называют чудовищем, другое – обнаружить, что ты чудовище и есть. А еще хуже – увидеть, что тебя окружают другие чудовища. Люди, наделенные особым даром… и не совсем люди. Поэты пишут, что тысячи лет назад Мазендеран был страной, населенной монстрами и демонами. Но кто решится сообщить миру, что они обитают там до сих пор? Что любимая наложница шаха, которой Мазендеран отдан во владение, считает своим предком Белого дэва, низвергнутого Кей-Кавусом? Каким образом у них вера во все это, и еще поклонение Заххоку и Анахите, сочетается с исламом, я не понимаю и понять не могу. Их лидер, верховный судья, был образованным по нашим понятиям человеком, свободно владел полудюжиной языков, одевался по-европейски, в любом салоне Лондона или Парижа он сошел бы за своего. И он был тем, перед кем персонажи «Тысячи и одной ночи» преклонили бы колени. Когда он начал учить меня, я был в восторге. Но чем больше приемов я осваивал, тем больший страх охватывал меня. Может быть, именно он мешал мне, когда я, научившись менять чужое обличье, ничего не мог поделать со своим. И я снова повторял по ночам слова матери: «Лучше бы ты стал кантором, Арье», а потом вспоминал слова ребе, что я лишь распугаю всех прихожан. Но после того как я услышал об их планах, о том, что они намерены делать после того, как они усадят сына Михр-Султан на шахский престол, я не выдержал и вызвал Мазендеранца на поединок. До сих пор не понимаю, как мне удалось победить. Но я был все еще испуган и растерян. И бежал. Все мои мысли тогда были о том, чтоб оказаться как можно дальше от Персии. И думать не хочу, что стало бы со мной, если б я не уехал в Штаты и не встретил тебя. Именно ты помогла мне овладеть даром в полной мере, стать тем, кто не пугает, а привлекает людей. Но я думал, что после поражения Мазендеранца его гадюшник развалится. Как видишь, я ошибся. Они не отказались от своих замыслов.

– Ну и ладно. – Крисси встала, оперлась на мощный сейф, из которого Эрику придется выбираться вечером. – Делай, что решил, а я буду тебе помогать. Кстати, ты выписал контрамарку репортерше, которая брала у тебя интервью?

– Конечно. Странная женщина… но вопросы задавала более умные, чем принято у журналистской братии. А в чем дело? Она слишком некрасива, чтоб вызвать у тебя ревность, да и немолода уже.

– Понимаешь, я порасспрашивала о ней и в театре, и в гостинице. Ее здесь считают кем-то вроде городской сумасшедшей… и в то же время относятся с определенным почтением. Особенно среди простонародья. Говорят, она видит что-то такое, чего другим видеть не дано.

Эрик рассмеялся.

– Подобный дар совершенно необходим репортерам в их работе, ты не находишь? Что ж, пусть приходит, посмотрим, что она здесь увидит…

– И не уговаривай, твое превосходительство. Грех. Не пойду.

– А водку пить не грех? А ведь пьешь, Евстифей Ермолаич.

– Ну, тот грех учительные матери в скитах отмолят. Зря я им, что ли, от своих барышей отстегиваю.

– А за посещение театра не отмолят?

– Еще и проклянут вдобавок. И верно сделают! Нельзя нам по позорищам шляться, на осквернение образа человеческого смотреть, тьфу!

Евстифей Бодров сердито отставил стопку, и половой (слово «официант» упорно не приживалось в этой среде) услужливо ее наполнил.

Генерал-губернатор Овечкин, напротив, пребывал в отличном расположении духа. Откинувшись на спинку венского стула, он оглядел ресторанный зал. Чистая публика обмывала удачные сделки и заключала новые, цыганка на сцене под звуки гитары и скрипки распевала про жестокую любовь.

– А вот прикинь. Ни в одном хорошем ресторане без хористок, арфисток, цыганок и немок не обходится. Иные на подмостках юбки задирают выше головы, или такие неприличности поют, что я и в Париже не слыхивал. А ты туда ходишь, и никакое древлее благочестие тебе не мешает!

– Так это же другое дело! Я в эти блудилища хожу, чтоб сделки обсудить, ну и выпить-закусить, вот как сейчас.

– Ну и с Американским театром то же самое. Это ж не театр, а так, слово одно. Нету там актеров и актерок, на которых ты плюешься.

– И не зря! То-то позорище городское сгорело! Кара божья на всех комедиантов! Молния небесная притон разразила!

– Да лампу там погасить забыли или окурок бросили. Впрочем, леший с ними. – Овечкин махнул рукой. – Вот когда у тебя в рабочих поселках по праздникам девки на улицах пляшут, а мужики и парни стенка на стенку идут, ты же их не разгоняешь? Опять скажешь – другое дело, народ для отдохновения веселится? Так с Американским театром то же самое. Это ж не настоящий театр, пойми ты, башка раскольничья. Там фокусы-покусы показывают, синематографисты фильмы крутят. Потому как веселье и отдохновение есть для населения важнейшая вещь. Если людей этого лишить, они, пожалуй, еще и бунтовать начнут. И я, как человек государственный, развлекательные мероприятия с участием заморских знаменитостей всячески одобряю и потому на заключительное представление намерен пойти. И тебе, как виднейшему промышленнику нашей губернии, тоже следовало бы нигилистам-революционистам показать благие намерения власти и крупного капитала. Я ж тебя не в театр Вагнера на «Хованщину» зову, где твоих собратьев-староверов на сцене представляют.

– Ну, если так подумать… – Бодров в задумчивости пригубил водки. Потом опрокинул стопку махом.

Еще одного человека пришлось уговаривать пойти на закрытие гастролей Эрика Дикреди – и с большими усилиями.

Конверт с пригласительными билетами был доставлен в особняк Барышниковых, и принявший его дворецкий передал конверт хозяину, хотя адресован тот был «его превосходительству Айсинь Геро». Барышников вскрыл конверт, не колеблясь, все равно маньчжурец по-русски не читает и даже не говорит. А, обнаружив там пригласительные билеты на прощальное представление заезжего фокусника, обрадовался как дитя. На самом деле ему хотелось посмотреть на эти фокусы. Если верить «Итильскому листку», иллюзионист был человек разумный и уверял, что никакого чародейства в его представлении не содержится. Потому Барышников и желал посмотреть, не покажут ли там какие интересные механизмы, и может быть, прикупить их у американца для своей коллекции. Но приличия ради он не мог пойти без гостя. А тут вопрос решился сам собой.

Но у князя предложение энтузиазма не вызвало. Напротив, он отозвался о западных фокусниках с величайшим пренебрежением. А голомордый, на сей раз присутствовавший при разговоре, развел руками и сообщил, что, к сожалению, у его превосходительства есть все основания для подобных суждений. Мастера… Как это здесь называется?.. престидижитаторы в Да Цин достигли исключительных высот в своем искусстве, европейцам с ними не равняться, а чего уж ожидать от гастролера из дикой Америки?

Барышников раздраженно уткнулся в свежий номер «Итильского листка» и почти успокоился, читая биржевые котировки. Но на последней странице увидел заметку о грядущем завершении гастролей «короля цепей» и о том, что грандиозное представление собираются посетить лучшие люди города – первым был назван генерал-губернатор, затем следовали другие фамилии, среди которых значилась и фамилия распроклятого Бодрова, ради рекламы позабывшего свое хваленое благочестие. А его, Барышникова, фамилии не было! Он сердито отшвырнул газету и удалился к своим паровозикам.

Айсингеро Сань Юн тоже ушел к себе, евнух Ван последовал за ним.

– Господин, ничтожный осмеливается дать вам совет. Примите приглашение, и не ради развлечения, а ради поручения государя.

– Какое отношение к нему имеет варварский фокусник?

– Он – никакого. Но я, жалкий слуга, подумал вот о чем. Да, в незаконных сделках, коим покровительствует государев наставник, скорее всего замешаны дунгане. Но в деле об исчезновении братьев Цивэй пока нет никаких подвижек. И что, если я поначалу по глупости своей допустил ошибку и варварский купец, которого обвинил владелец этого дома, все же замешан? Вот что навело меня на это предположение – губернатор всячески ему покровительствует. Что же может быть тому причиной? Я проверил – к сделкам с опиумом этот купец не причастен. Все утверждают, что он владеет множеством паровых мельниц по всей провинции и снабжает мукой чуть ли не всю империю. Но мне, ничтожному, такая причина не кажется убедительной. Что если он выполняет тайные поручения властей, захвативших братьев? Мои люди не имеют к нему доступа, но в театре, рядом с вами, я, возможно, сумею что-то сделать.

И князь согласился. По правде говоря, он уже заскучал, а как бы ни были примитивны варварские трюки, это все же развлечение.

Князь бы очень удивился, узнав, что хозяин дома точно так же расценивает его визит.

Это не цирк, это театр, господа, пусть даже сегодня здесь не показывают драму или комедию. И это хорошо. Театральные здания для престидижитаторов приспособлены лучше. Оркестр гремит, огни рампы сияют, разномастная публика жадно пялится на сцену, разделенную на сектора кисейными занавесями. В одной ложе генерал-губернатор с супругой, в обществе толстопузых купцов и фабрикантов, в другой – какие-то китайцы. Они не интересны, они не имеют значения. Но они создают правильный настрой.

Женщина в поношенном платье, похожая на внезапно постаревшую девочку, примостившись на приставном стуле, строчит карандашом в пухлом блокноте – готовит рецензию для завтрашнего выпуска газеты.

Они появляются внезапно, неслышно ступая по пушистым коврам, устилающим сцену. Оба красивы, оба эффектны – атлетически сложенный мужчина во фраке и женщина в белом хитоне на манер античного. Впрочем, на нее никто не смотрит, она всего лишь ассистентка.

Публика разражается аплодисментами.

С помощью ассистентки иллюзионист освобождается от большей части одежды. При других обстоятельствах это могло бы выглядеть непристойным. Но почему-то не выглядело. Тем более что фокусника тут же опутали железными цепями, сковали руки и ноги железными браслетами. Господин Дикреди предложил желающим из публики проверить цепи – настоящие ли и заперты ли замки. Желающие, разумеется, нашлись. А затем постепенно, со звоном и лязгом он начал освобождаться от пут. Это был самый популярный из трюков Дикреди, публика смотрела на него с интересом, но без удивления. Полицмейстер, также присутствующий в зале, комментировал приятелям происходящее со знанием дела, добавляя: «Вот Васька Брудастрый из Большого Погоста еще и не такое мог!» Правда, когда на сцену выкатили сейф с новейшим кодовым замком, умолк. Ассистентка вынесла ларец, заполненный билетиками, где были обозначены номера мест в зале. Поднесла к губернаторской ложе. Губернаторша вытянула билетик с номером, и тому, кому он выпал, было предложено самолично набрать код на замке сейфа, в котором на глазах у публики закроется иллюзионист. Конечно же, Дикреди из сейфа выбрался. А для тех, кто усомнился в том, что трюк исполнен честно, предложил усложнить его. И пошло, и пошло. На сцене обнаружил заполненный водой огромный аквариум. Сейф, к которому прицепили чугунные гири, заперев там Дикреди, замотанного в цепи так, что он напоминал уже не атлета, а железную гусеницу. Но он неизменно освобождался, исчезал и появлялся. И не только он исчезал – и сейф, и аквариум растворялись в воздухе на глазах изумленной публики. Откуда-то возникали каменные стены, сквозь которые Дикреди без труда проходил, в воздухе появлялись лестницы, по которым он взбегал, и все меньше зрителей стремилось понять, как это делается, как работают зеркала и раздвижные двери, разве что Константин Барышников что-то довольно бормотал по поводу того, как работают механизмы фокусника.

Перед залом был престидижитатор. В этом городе мало кто учил латынь, и уж вовсе никто – или почти никто не задумывался, как это слово когда-то звучало.

Prestiagar. Маг.

Никто не заметил, когда Эрик Дикреди запел. Ну да, ну да, ангельское пение и музыка небесных сфер были обещаны в афише.

У него и в самом деле был прекрасный голос. Певцы из соседнего театра Вагнера могли бы обрыдаться от зависти. Но голос Эрика – совсем не оперный, он принадлежит совсем иным сферам, и кто знает, небесным ли. Из-за широкого диапазона и впрямь может примерещиться небесный хор. Но это не хор. Дуэт. Женщина в белом хитоне тоже поет. Только попав в унисон с правильным партнером – или партнершей, неважно, невероятный голос обретает истинную силу.

Теперь эскаписту уже не нужна зависающая в воздухе лестница. Эрик Дикреди отбрасывает ее и делает шаг в пустоту, парит над сценой.

Весь переполненный театр под ним, и престиагар владеет им. Он обещал им освобождение от цепей, нечеловеческую музыку. Он исполнит свои обещания. И да примут те, кто носит чужую личину, свой прежний облик.

То, что случилось потом, зрители вспоминали смутно, некоторые с восторгом, некоторые со страхом. Этого не было в программе – но, очевидно, фокусник запланировал этот номер для закрытия гастролей. Клубок гигантских змей выметнулся на сцену, и они распрямились, подняли головы, пытаясь дотянуться до зависшего в воздухе иллюзиониста. Одной из змей, самой большой, это почти удалось. Змея обладала видом особенно устрашающим – пятнистого окраса, она имела на голове демонические рога, а хвост ее, ко всеобщему ужасу, перерастал в шевелящегося черного паука. Присутствовавший в зале представитель Императорского Русского Географического общества позже предполагал, что иллюзионист воспроизвел изображение Pseudocerastes persicus, что водятся в Западной Персии – наличие разновидностей с паукообразными наростами на хвосте не подтверждено наукой. Ну и, конечно, фокусник увеличил изображение в размерах.

Но прежде чем фокусник успел что-то предпринять, на сцену выскочили пятеро мужчин азиатской наружности, причем прикрытые лишь исключительно длинными волосами, и бросились на змей. При этом они как-то умудрялись периодически кланяться ложе, ангажированной китайцами и господином Барышниковым.

Иллюзионист расхохотался и спланировал на сцену. Облик его тоже менялся. Точнее, фигура его и глаза остались прежними, но вместо красивого лица, которым любовались на открытках и афишах купчихи и мещанки, зрителям предстала жуткая морда. Хищная, нечеловеческая. Представитель Географического общества мог бы опознать ее как тигриную, но ему было не до того. Он, как и большинство зрителей, начал впадать в панику.

Змеи и азиаты продолжали сражаться. Существо с тигриной мордой хохотало, ощущая полную власть. Женщина в белом пела.

Другая женщина складывает блокнот, поднимается с приставного стульчика, идет по проходу к сцене. У нее невероятно синие глаза, пронзительные, совсем чужие на этом детско-старческом лице.

Синие и желтые глаза встречаются взглядами.

Желтые глаза видят то же самое, что видят синие. Воинов, закованных в бронзу, что врываются в белый город под яростным солнцем. Их длинные мечи и шипастые колесницы терзают плоть побежденных, и кровь течет по раскаленному песку. У побежденных звериные головы и птичье крылья, клыки и чешуя. Так, как рассказывал наставник о гибели царства Белого дэва.

Похоже на истории про погромы, слышанные от матушки.

Лучше бы ты стал кантором, Арье…

Желтые глаза закрываются.

На сцене – только один человек. Женщина в белом, змеи и азиаты скрылись, только сквозняки колышут оборванную кисею.

Взволнованная публика гудит. Китайцы покинули ложу. Барышников остался на месте. Он совершенно невозмутим и спокойно поглядывает на бранящегося Бодрова. Подумаешь, змеи с тиграми. Видели бы вы, господа хорошие, тварь, что покойному папаше руду из глубин таскала, с этой мелочугой не сравнить, всем зверям зверь. А так и волноваться не стоит. Одного жаль – ничего интересного для коллекции здесь, похоже, нет.

Спохватившиеся музыканты играют «Марш Радецкого». Господин Ченебеев, владелец механического театра, спешно устанавливает все необходимое для синематографического сеанса. Перепуганный помощник вместо «Выхода Папы Римского» заряжает фильм про Льва Толстого, но кому какая разница?

– Говорил я, твое превосходительство, – мерзость все эти театры, как их ни назови, дьявольские козни и блуда поощрение. Тьфу! Я еще понимаю, когда бабы голые по сцене скачут, но голые мужики только в бане годны! Никогда больше в театр не пойду, хоть ты калачами с маком заманивай.

– Да, как-то перебрал гастролер наш заморский по части фокусов. Хорошо еще, Вельзиха в газетенке статьей не разразилась, прямо не похоже на нее. А все-таки, Евстифей Ермолаич, театр городу необходим. Благоприличный, без этих штук. И гастролеров будем приглашать наших, вроде этого, молодого, который у Мамонтова в труппе поет, тот тоже вроде из Поволжья. Как бишь его фамилия… Шляпин?