Приподнять книгу – не поднять ее,

На руках держать – не сдержать.

А по книге ходить – всю не обходить,

По строкам глядеть – всю не выглядеть.

Прежде чем пройти в служебное помещение, Костров прогулялся по залам, отведенным западноевропейскому искусству. Коллекция зарубежной живописи здесь сильно уступала русской, которая и вправду была одной из лучших в стране. В основном это были реквизированные из барских усадеб картины, приобретенные в позапрошлом веке, когда провинциальное дворянство, свершая туры по Европе, прикупало себе что-нибудь из старых мастеров. Живописные сливки уже были сняты государственными музеями, вельможами и промышленными магнатами. Опоздавшим достались анонимные немцы веков ХV – ХVI и итальянцы века галантного. Все эти «Видения Магдалины в пустыне», «Легенды о святом Евстафии», «Труды святого Элигия в его мастерской», а также разнообразные сцены из комедии дель арте и виды венецианских каналов нынче бы проходили по категории «наивное искусство». Основным их достоинством была подлинность. Шедевры, вроде затесавшейся среди анонимных немцев «Юдифи с головой Олоферна» Кранаха-старшего, а среди итальянцев «Моста Риальто» Каналетто, можно было счесть по пальцам одной руки, но Костров подле них не задержался. Не останавливался он и у сцен из комедий. Слишком уж это «дель арте» напоминало народные пьесы, разыгранные на фольклорном празднике.

Ничего страшного, кстати, в тот день не случилось, кроме того, что из-за сильнейшего ливня десяток машин застряло в грязи, повалило полдюжины деревьев и оборвало провода на ближайшей линии. Но такие вещи обычны в здешних местах, и люди, выругав клятых синоптиков, быстро о них забывают.

Зато по крайней мере прояснилась расстановка фигур. Ядвига предпочла примкнуть к Сидоренкову, в то время как Костров с Катериной волею судеб оказались на одной стороне. Анастасия Шмальц держалась особняком. Остальные не в счет, сколько бы их ни было – они определенно не понимают, какая игра здесь ведется. Покамест казалось, что установился некий паритет, но долго так продолжаться не могло. Многое зависело от того, решится ли Шмальц примкнуть к одному из альянсов, и Костров вызвался поговорить с нею лично. Доселе она держалась отчужденно, но это ничего не значило. С Катериной у Кострова отношения были, прямо скажем, не из лучших, но при необходимости они могли выступить против общего врага.

Он созвонился со Шмальц, и та предложила ему зайти.

И теперь он шел по анфиладам этого здания, единственного, которое в ХIХ веке в этом городе именовалось дворцом. И это при том, что в Итиль-городе имели дома старинные княжеские и графские роды. Но то были городские усадьбы, не более. Иное дело особняки новой знати, финансовой и промышленной. Тем нужно было поразить окружающих зрелищем невиданной в провинции роскоши. И первым среди них был сталелитейный магнат Барышников, прозванный «железным старцем». Он вложил в строительство астрономические по тем временам суммы, потребовав, чтоб ему «сделали богато». И стало так. Дворец на набережной являлся одной из главных достопримечательностей города. Разумеется, он со своими стадами кариатид, маскотами, вазонами и прочими атрибутами «богатого и красивого» был чудовищно эклектичен, но по сравнению с укуренным имением Длиннопястых являл пример гармонии.

Железный старец был много богаче, чем князья Длиннопястые в лучшую свою пору, и следы былой роскоши дворец его хранил до сих пор. Как уже говорилось, галерея изящных искусств была призвана служить музейной витриной города, и мраморы лестниц, венецианские зеркала, наборные потолки, титанические люстры, панели из красного дерева и карельской березы не могли исчезнуть полностью. Даже в конце прошлого века – годы более тяжкие для дворца, чем послереволюционные и военные, они не были расхищены полностью. Может быть, потому, что их было слишком много.

А вот картины – картины появились здесь в более поздний период, Барышников в них не вкладывался.

Обойдя избранные залы, Костров замедлил шаг у картины, висевшей подле резной дубовой лестницы, уводившей в правое крыло. Она называлась «Масленичные гулянья в Бамберге» и была написана не слишком удачливым подражателем то ли позднего Босха, то ли раннего Брейгеля. И, если отвлечься от топорной манеры исполнения, можно было понять, что эти масленичные гулянья были довольно жуткими. Особенно жуткой выглядела пляшущая в центре особь в саване поверх шутовского наряда, брадатой деревянной маске и с дудкой в руке.

Затем Костров поднялся по этой самой лестнице в служебную часть. По крайней мере, с секретуткой выяснять отношения не пришлось, она была в курсе, что встреча назначена.

Кабинет Шмальц резко контрастировал с ее имиджем «строгой дамы». Венская мебель, отлично отреставрированная, мягкий диван, пуфы, бисер, вышивки, бахрома, акварели на стенах, и все это каких-то блеклых цветов, от розоватого до бледно-зеленого, оттенка болотной ряски. Как будто комната кого-то из тетушек или незамужних кузин, кормившихся от клана Барышниковых, сохранилась в первозданном виде. Если здесь имелась какая-то техника, то она была успешно скрыта в шкафах или за гобеленами.

Сама Шмальц восседала не за письменным столом, а возле столика кофейного, покрытого кружевными салфеточками. Эта диспозиция как бы указывала на неформальный характер встречи. Хотя, конечно, обедом, а тем паче, чем-то крепче кофе, как в усадьбе Медвежих, здесь не угостят.

Костров предпочел бы официоз. И дело не в том, с кем Шмальц заключит союз. Когда Костров шел к Волкогонову, то знал, как говорить с ним, потому что его природа была Кострову известна. Иное дело Шмальц. Она была хранителем музея, а в Итиль-городе это могло означать и очень много, и очень мало. Судя по доходившим до Кострова слухам, Анастасия обладала необходимой суммой знаний. Но как она ею распорядится, вот в чем вопрос.

Он поздоровался, Анастасия любезно ответила, и как следовало из местоположения, предложила ему кофе. Костров согласился, кофе возник мгновенно. Секретарша, видимо, приготовила, как только посетитель вошел. Хороший знак. Но кофе оказался растворимым, из самых дешевых. Плохой знак. Костров для приличия отпил, отставил фарфоровую чашку – ладно, хоть богомерзкими пластиковыми стаканами здесь не пользовались. Приличия соблюдены, два шага направо, два шага налево, шаг вперед и поворот, а теперь начинаем.

– Полагаю, вы знаете о цели моего прихода.

– Юный Сидоренков достаточно ясно объявил о грядущих действиях. – Гладкое лицо Анастасии было безмятежным. Костров подумал, что гладкость ее кожи достигнута не только стараниями косметолога. Шмальц явно скупилась на мимику. Некий обитатель недр снова выходит на свет. И Золтан, как смотритель заповедника рукокрылых, не может его не поддержать.

– Намерения Золтана ясны, а ваши?

– А вы как думаете?

Опять двадцать пять. У нас тут Итиль-город, а не что-нибудь, отвечать вопросом на вопрос – моветон.

– Видите ли, – медленно начал он, – участники этой игры следуют определенным традициям. В прошлый раз этот, как вы изволили выразиться, обитатель явился на свет в разгар Гражданской войны. Литературно-краеведческий музей и Медвежий Дол пусть и не были официально общественными учреждениями, но являлись жилищами людей, занимавших в этой игре ясную позицию. Но вот ваше учреждение… наследники Барышниковых только-только передали дворец новой власти. Этнографической деревни не существовало и в прожекте. Поэтому действий нынешних хранителей я предугадать не в состоянии. Мы все видели, какую сторону выбрала Ядвига Трембовецкая. Поэтому я спрашиваю без экивоков – на чьей стороне намерены выступить вы?

– На своей собственной. – Анастасия полюбовалась идеальным маникюром.

– То есть вы будете сохранять нейтралитет.

– Отнюдь. Просто я не собираюсь ни с кем кооперироваться.

– Мне кажется, вы не вполне представляете, с кем и с чем имеете дело.

– Это оскорбление? – наконец, какое-то движение на этом лице: чуть приподнялась безупречно выщипанная бровь.

Ох уж эти строгие дамы.

– Вовсе нет. Просто среди здравствующих людей нет никого, кто мог бы помнить, что это такое. Даже в теории наши сограждане плохо это представляют. Все-таки мы имеем дело с персонажем дославянского и дописьменного периода.

– Я совсем о другом. Вы изволили намекнуть, что выступаете от имени старейших культурных объектов города и области, а мой – своего рода выскочка, парвеню в калашном ряду.

– Позвольте, я и в мыслях не имел…

– Тем хуже. Потому что я предположила, что вы упомянули Барышниковых не случайно.

– Ну разумеется, все мы здесь уважаем наследие Барышниковых. Но и железный старец, и Мамаев-Панский принадлежат фактически новому времени. А наш противник – от времен столь давних, что о них не имеют понятия даже специалисты.

– Уверяю вас, о проблемах хтонических железный старец имел понятие гораздо большее, чем какой-нибудь пес-перевертыш.

– Но при чем здесь Барышниковы? Они ведь люди.

Анастасия посмотрела на него, будто прицеливаясь.

– Признаться, я была о вас лучшего мнения. Поскольку от вас, в отличие от многих здешних, я ни разу не слыхала о «проклятии железного старца». Однако представить, что это объясняется простым невежеством…

– Разумеется, я слышал эту легенду. Более того, наследники железного старца сами утверждали, будто на их семействе лежит проклятие – расплата за родовое богатство. Это зафиксировано во многих исторических источниках. Но какое отношение это имеет к теме нашего разговора?

– Непосредственное. Вы сами верите, что семья была проклята?

Костров пожал плечами.

– Вам ли не знать, что потомки Барышниковых прекрасно здравствуют и поныне. В отличие, скажем, от Длиннопястых, которых вроде бы никто не проклинал.

– О, да. Они настолько боялись родового проклятия, что предпочли передать дворец со всеми ценностями большевикам, не дожидаясь реквизиции. Благодаря чему успешно избежали репрессий. И, полагаю, нынешние Барышниковы уверены, что от проклятия тоже избавлены.

– Судя по вашему саркастическому тону, никакого проклятия не существовало.

– Разумеется, его не было. А что было – вот вопрос. Почему рядовой промышленник внезапно превращается в магната? Почему понадобилось строить чересчур монументальное для провинциального города здание именно здесь, на высоком берегу? Только не повторяйте расхожего – Барышников подгадал к эпохе индустриального подъема и этим дворцом хотел продемонстрировать всем свое богатство. Демонстрация обычно служит для того, чтоб нечто скрыть.

Она сделала паузу, дожидаясь, что Костров задаст наводящий вопрос, но он предпочел промолчать. Несколько оскорбленная тем, что ее ораторский прием пропал втуне, Анастасия продолжала:

– В отличие от большинства промышленников этого региона, которые сделали ставку на мукомольное дело и производство текстиля, старик Барышников, точнее, еще молодой Барышников строил литейные заводы. А для их функционирования необходима разведка недр и добыча руды. А наша губерния не славится обилием полезных ископаемых. И все же Барышников преуспел. Конечно, можно счесть, что сырье для его заводов было привозным. И да, после того, как чугунка стала ходить до Урала, так и было. Но заводы Барышникова успешно работали и раньше. Притом что сведений о том, что он находил здесь богатые месторождения, нету. Однако что-то во время своих изысканий, а он разъезжал сам, не доверяя это нанятым инженерам, Барышников нашел.

Она снова сделала паузу. На сей раз Костров не отказался от возможности подать реплику.

– Что-то. Или кого-то.

Шмальц довольно улыбнулась.

– А вы все-таки не столь невежественны, как хотели показать. Барышников нашел нечто, благодаря чему или кому мог добывать руду там, где другие не могли ее найти. И, похоже, вы не очень удивлены постановкой вопроса.

– Кажется, я довольно ясно выразился, когда ответил, что нынешние Барышниковы избавились от проклятия.

– Нет, вы выразились весьма уклончиво. Но я понимаю вашу мысль. Дети, а затем внуки железного старца не понимали природы существа, нашедшего приют под их дворцом. И уж тем более не умели им управлять. Для них то, что совершил Барышников, было подобно сделке с дьяволом. Им легче было отказаться от наследия, чем принять его. И они отказались и уехали из Итиль-города в столицу и, как верно подмечено, сбросив эту ношу, вполне благоденствуют. Но наследие никуда не делось. И оно не имеет с дьяволом ничего общего.

– «Ходы кривые роет подземный умный крот», – пробормотал Костров.

– Вот именно. Барышниковы-младшие изобразили собою Дюймовочек, убежавших от крота. Но ведь крот владел богатством, которое Дюймовочке и предлагал.

– Оставим околичности. Я вас понял. Вы отказываетесь быть Дюймовочкой и хотите добиться соглашения с кротом.

– Вы неправильно поняли. Я действительно не Дюймовочка и в соглашениях не нуждаюсь. Как хранитель этого дворца, я собираюсь делать то же, что его строитель. Управлять.

– Вы уверены, что справитесь? Ведь на это не пошли даже во время войны.

– Тогдашние хранители подчинились приказу властей. А те после нескольких неудачных инцидентов, обжегшись на молоке, дули на воду. В данном случае на землю. Поэтому шахта была замурована. Но у меня было время подготовиться.

– Вот, значит, для чего была затея с ремонтом и реконструкцией здания. Все это время вы расчищали шахту.

– Не только. – На сей раз она смотрела на Кострова, как на слабоумного ребенка. – Вы же не думаете, что я бы приступила к делу, не располагая надлежащей инструкцией? Я знала, что у Барышникова она была, и не верила, что наследники ее уничтожили. Как бы ни были они суеверны, страсть к собирательству старинных вещей, в том числе рукописей, в них была очень сильна.

– Полный экземпляр «Голубиной книги», – медленно произнес Костров. – Выходит, он существует.

– Разумеется! У многих народов есть книга – сокровищница тайн. У кого-то «Изумрудная скрижаль» или «Сефер йецира», а у нас – «Голубиная книга». Что характерно, подлинный древний текст, не новодел и не выдумка, Велесовы дщицы и Некрономикон. Пусть даже книга и не выпала из грозовой тучи, как верили в народе. Эта тайна – давно не тайна. Ее можно найти в любой хрестоматии по древнерусской литературе, в Интернете она открывается в один клик. И никто не догадывается, что доступный текст – это лишь первые главы.

– Ну, не то чтобы никто…

– Я прекрасно осведомлена о разысканиях, проводимых Институтом древнерусской книги. Но они, как и их предшественники, допустили принципиальную ошибку. Они отряжали экспедиции в старообрядческие поселения, в которых действительно сохранялся, да и сейчас сохраняется, огромный корпус рукописей. Но Барышников не был старообрядцем и не имел доступа к их хранилищам. Более того, книга написана до раскола, а ее первоначальный вариант – и до крещения Руси. Этот вариант не сохранился, что верно, то верно. Но и того, который еще-не-старик Барышников обнаружил, когда разведывал места для добычи руды, достаточно. И, представьте себе, эта рукопись свыше ста лет провалялась сначала в семейном, потом в музейном собрании, среди всяческих «Сказаний о походе Иоанна Грозного на Казань» и «Странствий некоего паломника благочестивого на гору Афон».

– Представляю. В собраниях здешних музеев, храмов и библиотек можно найти исключительные артефакты, прошу простить мне это слово.

– Прощу. – Анастасия решила проявить несвойственное ей великодушие. – Теперь я полностью объяснила вам ситуацию, и, надеюсь, вы понимаете, что ни в каких альянсах я не нуждаюсь.

– Вероятно, в альянсах вы не нуждаетесь. – Костров встал. – Но будете нуждаться в помощи, если не в спасении. Вы действительно думаете, что Старик-из-Горы будет вас слушаться?

Ее губы изогнулись в усмешке, хотя такое способствует появлению морщин.

– Он уже слушается, уверяю вас. Вы, как и прочие, слышавшие об этой силе, склонны придавать ей антропоморфный облик. Стариком-из-Горы его назвали местные жители, но наш исходный текст именует его «всем зверям зверь». А звери поддаются дрессировке. Не смею больше вас задерживать.

Костров не стал продолжать увещевания, только спросил:

– Вы не напомните, когда намечается открытие вашей выставки? Той, что в здании бывшего вокзала.

– Дата еще не определена. Безусловно, вам будет послано приглашение, – сухо ответил Шмальц.

– И вот еще напоследок. Копия «Дамы с горностаем» ведь была реквизирована из собрания Длиннопястых, я читал об этом. Но я видел картину в усадьбе. Это копия копии?

Этот вопрос, казалось, удивил Анастасию больше всего высказанного за время разговора.

– Да, комиссия по возвращению народу художественных ценностей доставила ее в наше собрание в 1920 году. Но вскоре после этого Дмитрий Медвежий обратился с ходатайством о возвращении, мотивируя это тем, что картина не представляет собою той самой художественной ценности. И ходатайство его было удовлетворено. – Анастасия не могла закончить беседу без заключительного вывода. – И уж точно тот, кто намалевал эту так называемую копию, понятия не имел о горностаях. Это ласка, сколько можно повторять!

– Да, – смиренно согласился Костров. – Это ласка.

На обратном пути он не стал возвращаться в зал, где отсвечивала бородатая масленичная маска. Хотя «Дама с лаской» могла бы неплохо смотреться напротив Юдифи, что, жеманно изогнув тонкий стан, поднимала отрубленную голову.

Он шел и вспоминал последний разговор с Катериной. Это было после грозы. Из-за разбухших дорог автобус, арендованный для бутафории и актеров, игравших «Лодку» (художественная самодеятельность из Великой Сини), не мог выехать в область, и Костров разрешил поставить злосчастное средство передвижения во дворе литературного музея. Самодеятельность, воспользовавшись случаем, разбежалась развлекаться в город, а Сасагонову Костров пригласил к себе.

– Вы меня обедом угощали, – сказал он, – настало время вернуть должок.

Катерина согласилась без жеманства – явно хотела есть.

Разносолов, какими угощали в Медвежьем Доле, здесь не имелось, но все же жареная картошка с котлетами, банка соленых огурцов и черный хлеб могли насытить невзыскательные желудки. А для сугреву, помимо чая, выпили по стопке водки. Это было не лишнее – после грозы утренняя жара спала настолько, что впору было извлекать попрятанную в шкафы теплую одежду. Сасагонова не выказывала особого любопытства и не рвалась осматривать квартиру, хотя была у Кострова впервые.

Стол он, как водится, накрыл на балконе. Дождь еще шел, но не настолько сильный, чтоб мешать трапезе.

Когда они насытились и Костров вернулся с кухни с чайником, Катерина внезапно заговорила.

– Были племена Медведя, что от сотворения мира жили в этих лесах. Потом пришли те из племен Коня, которым не было места на равнине. Они принялись леса рубить. А потом на открытых местах построили города, где поселились племена Пчелы. Там они живут и доселе.

– Помилуйте, что за экскурс в мифологию угро-финнов Поволжья?

– Ну, мы-то знаем, что так оно все и было.

– А это, как известно, гораздо хуже, чем факт, – машинально откликнулся Костров, разливая чай. – И тем не менее объект, что я храню, возник гораздо позже.

– Не совсем так. Мы знаем, что города и те, кто в них обитают, нынче правят. Даже там, где когда-то царила Мать-Медведица, Моска-Ава. Но и те, кто помнит о Матери Леса, и Матери Земли, и Матери Воды, еще живут. Но живут и те, кто поклоняется совсем другим началам. Великий Нетопырь принадлежит тем же временам до начала времен, что и Матери. И он же является их врагом. Я даже не могу сказать, что он является воплощением зла. Добро и зло – более поздние понятия, а тьма, холод и смерть – его стихии, необходимы для существования мира во всей полноте так же, как свет, тепло и жизнь.

– Я также не могу признать Мать Земли воплощением добра. Разве ей не приносили человеческие жертвы?

– Так было во всех культурах. Весь вопрос в грамотном пиаре. Поэтому, когда говорят о Деметре, мы получаем в сухом остатке Элевсинские мистерии, а о Модаве – Мултанское дело. Но к чему я веду… Иногда, скажем так, владения разных сил пересекаются. Иногда мне трудно бывает разграничить сферы деятельности Ведязоравы, Матери Ветра, Вирь-Авы, Матери Леса, и Модавы, Матери Земли. Великий Нетопырь – порождение подземного мира и его правитель. Но он – не единственный, сами понимаете. А хтонические силы не могут сосуществовать мирно, как Авы. Поэтому им лучше не пересекаться. Ни за что. Никогда. Это чревато большими разрушениями. Человеческое сознание склонно придавать этим силам человекоподобный облик или хотя бы наделять их разумом. И напрасно.

– А еще оно склонно вытеснять память о них. И, – поразмыслив, добавил Костров, – хотя это порой наносит нам определенный урон, иногда кажется, что это было бы лучше.

Так было бы лучше, думал Костров, покидая галерею изящных искусств. Потому что ситуация сильно осложнилась. Шмальц мнит себя преемницей железного старца, но у Кострова были большие сомнения насчет того, обладает ли она надлежащими качествами. Вдобавок жизнь старика Барышникова пришлась на относительно стабильный период времени, когда Великий Нетопырь спал в своих пещерах, и прокладывать ходы и раскапывать шахты можно было без боязни. Кстати, откуда вообще взялось прозвище «Старик-из-Горы»? В ранних местных преданиях оно отсутствует. Не перенесли ли на того, кто прокладывал ходы, представление о самом Барышникове? Ведь в местных представлениях он всегда старик, хотя, как все люди, прошел через детство и молодость? Костров раньше не задавался этой мыслью. Не было необходимости.

Что ж, прежде чем Шмальц сделает свой ход – ошибочный, в этом Костров не сомневался, надо что-то предпринять. И для этого Костров не собирался обращаться к Катерине. Она определенно была права – пусть она и Золтан связаны с силами одного порядка, теми, кого боялись и чтили племена Медведя, но силами полярными. Они не способны войти на территорию противника, кроме как с воинственными намерениями. А вот Костров, принадлежащий к другой культуре, вполне способен с Сидоренковым просто общаться. О нет, Костров вовсе не собирался заключать с ним пакт, но выведать намерения оппонента был в состоянии. И потому следует нанести очередной визит, на сей раз за пределы города.

Костров позвонил в Большие Провалы, и здесь его поджидал сюрприз. Автоответчик сообщил, что в связи с повышенной пожароопасностью заповедник временно закрыт, до особого распоряжения правительства области.

Не иначе Гонобобель расстарался. И ведь не придерешься. Там кругом леса, а в лесах летом часто случаются пожары, как правило, по вине туристов-раздолбаев, любителей шашлыков на пленэре. Вот только нынешним летом про лесные пожары что-то не слыхать. Однако в свете назревающих событий чем меньше людей будет вблизи пещер, тем лучше. А летом в местном туристическом бизнесе самый сенокос, особенно по нынешним временам, когда ездить за границу большинству граждан не по карману. И какой предлог для закрытия объекта может быть лучше, чем пожароопасность?

Вполне вероятно также, что Сидоренков сам подтолкнул Гонобобеля к этому решению. Он ведет подготовку, и обилие свидетелей в пещерах ему ни к чему. Но в том, что сам Золтан от подведомственного заповедника надолго не удаляется, Костров был уверен.

Личного телефона Золтана Костров не знал, однако на сайте Больших Провалов имелся контактный электронный адрес. Если не сам Золтан, то кто-то из его сотрудников почту наверняка просматривает. Костров отправил краткое, но вежливое послание, где выражал намерение встретиться. Ответ пришел не сразу, но в тот же день. Сидоренков сообщал, что в пятницу он может встретиться с Костровым в главном офисе заповедника. И выпишет пропуск для КПП.

Офис, понимаешь ли, прежнее «контора» теперь никого не устраивает.

Семен к сообщению о том, что понадобится директору в пятницу, отнесся без энтузиазма. Летом каждый нормальный горожанин стремится в уик-энд свалить с работы пораньше, даже если у него нету дачи. А у Семена она была. Забавно – у водителя дача имеется, а у директора ее нет. Роится в городе. Племя Пчел, как сказала бы Катерина.

Впрочем, Кострову приходилось слышать и другой миф о первопредках. Ничего удивительного – в этих краях смешалось множество племен и верований задолго до того, как на простор речной волны выплыли острогрудые челны разбойничьих атаманов, и даже до того, как племена лесовиков привели к покорности пришедшие от заката всадники в кольчугах и с длинными мечами. Согласно этой версии, всеотцом и тотемом здешних племен был Удод, у которого, как водится, было от человеческих женщин три сына – Соловей, Скворец и Дятел. С Соловьем и его потомством, как известно, позже нехорошо обошелся Илья Муромец, Скворец основал городище на высоком берегу Волги, где нынче расположен Итиль-город, а Дятел ушел в лесные чащобы, и никто не знает, где и когда он умер.

Столичный житель бы непременно поинтересовался, не было ли среди первочеловеков некоего Воробья, и, услышав отрицательный ответ, промолвил бы нечто ироническое насчет провинциальных дятлов.

Но все это к делу отношения не имело. Так же как дятел не имеет ничего общего с нетопырем. Разве что крылья…

До пятницы ничего экстраординарного не произошло. Пришлось выдержать натиск одного местного краеведа, который утверждал, будто одна из уездных усадеб вдохновила Чехова на создание «Вишневого сада». В доказательство потрясал выписками из архивных документов насчет возов с вишнею, направляемых владельцами усадьбы в Москву – а этот факт четко и недвусмысленно упоминается в тексте чеховской пьесы. Это же открытие! Об этом непременно надо известить прессу и научные инстанции! Да-да, отвечал Костров, конечно же, открытие, попробуйте написать об этом статью. Предложение действовало практически безотказно – такие энтузиасты редко бывают писучи, слава богу. Они предпочитают раздавать интервью, и одно время, что скрывать, подобными «открытиями» обильно подпитывалась местная пресса. Но времена те давно прошли. И не стоит убеждать энтузиаста, что вишня в позапрошлом веке здесь очень активно культивировалась, так что возы со спелой ягодой тянулись к Белокаменной от десятков усадеб. Если б энтузиаст действительно знал местную историю, он бы был в курсе. Дилетант, что с него взять, хуже Вайнонен.

Выехали в пятницу рано утром. Костров не знал, что его ожидает, поэтому предпочтительнее было вернуться до ночи.

Их путь лежал в направлении, противоположном тому, которое они проделали вместе с Шаверни. Здесь присутствие племени Пчел поначалу ощущалось весьма заметно – на подступах к городу леса были почти полностью вырублены, в чистом поле строились микрорайоны и поселки городского типа. Затем, перемежаясь рощами, пошли дачные поселки и достаточно благоустроенные деревни, где обитатели жили не столько плодами сельского труда, сколько сдавая дома тем же дачникам, либо выезжая на работу в город, благо он рядом. Трасса все более удалялась от Волги, но деревни и поселки питались от множества мелких рек, а также озер, в чьих водах отражались ухоженные церкви и монастыри. Так что зрелище в первые часы представало довольно благостное, если забыть о сюрреалистической картине торчащих посреди поля многоэтажек. Но постепенно рощицы сменялись рощами, а те лесами, где лиственные деревья безуспешно боролись с хвойными. Деревни на пути попадались все реже, и вместо нарядных домиков, выкрашенных голубой либо зеленой краской, из окна видны были избы, не такие, как в этнографическом музее, – порой совсем обветшалые, с провалившимися крышами. Вот озера – те по-прежнему попадались. Если б их в таком количестве было в стране размерами поменьше, непременно образовалась бы какая-нибудь местная Озерная школа, прославлявшая тутошние красоты. Но нет, при наших просторах людям подавай размеры и масштабы. Писатели, поэты и художники обращают взоры свои к Волге, Оке и Каме, а на небольшие водоемы, большинство из которых даже названия не имеет, не обращает внимания. А зря.

Все эти многочисленные озера – настоящая геологическая поэма. Или роман-эпопея.

Сказано было, что Итильгородская область не славится полезными ископаемыми, и оттого пришлось искать другие источники дохода. Это верно относительно настоящего времени и почти всего ХХ века. Однако, начиная с петровских времен и почти до самой революции, разработки в этих краях велись, и, помимо железной руды, добывалось множество разновидностей поделочного камня – не так много, как на Урале, но все же в промышленных масштабах. Добывался также известняк для строительства.

Дело в том, что часть области изобиловала карстовыми провалами, отсюда пришло и название заповедника. Иногда они представали озерами, иногда пещерами. Так что, когда при Петре начались изыскания по части всяких промышленных полезностей, поначалу даже не пришлось рыть шахты. Специально обученные люди спускались в пещеры и проводили поиски там – а уж после начиналась добыча. Потом, конечно, стали копать, а там, где копать неудобно – взрывать… как говорили, варварский способ добычи, не принимавший во внимание рельеф местности, привел к тому, что некоторые шахты обрушились, и восстановление их обошлось бы слишком дорого. Но большинство рудников просто истощилось. И в самом деле – не Урал, не Урал ведь.

И шахты, уже в начале прошлого века еле дышавшие, одна за другой закрывались, пока не закрылись совсем.

Но пещеры никуда не делись. И теперь, когда никто не мешал их обитателям, летучие мыши расплодились в пещерах в невиданном количестве. Тогда и был создан заповедник рукокрылых, единственный в России, и кажется, чуть ли не единственный в Европе. Цели при этом были сугубо научные, какие-то специалисты изучали мир кожистокрылых обитателей тьмы. Вопрос о сохранении популяции не стоял. И уж, конечно, по тем временам никому и в голову не приходило завлекать туда посетителей, разве что какие-то маньяки от спелеологии шастали по собственной инициативе. Так себе заповедник тихо и мирно существовал вплоть до последнего десятилетия, и даже большинство коренных итильгородцев слыхом не слыхивало, что в области таковой имеется.

Однако несколько лет назад Большие Провалы дали знать о себе. Объяснялось это просто. Те научные организации, ради которых природоохранная зона была образована изначально, тихо-тихо сходили на нет, да и сошли. Заповедник сменил собственника, и новый был намерен получить с недвижимости определенный доход. Наступили годы тощих коров, ездить накладно стало не только за границу, но и за пределы области, и это несчастье способствовало расцвету туризма на местах. Конечно, это требовало первоначальных вложений, особенно на таком объекте, как пещеры. Капитал откуда-то нашелся. Тем более что в шахтах близ Елани, где десятилетиями царило безмолвие, вновь начались работы. Там провели электричество, укрепили опоры, заменили подъемники. Закупили партию шахтерских касок. А там, где работы не велись, устроили музей горнодобывающего дела. Следующим этапом была широкая рекламная кампания. В ход шло все: от псевдоготичных историй, связанных с кожистокрылыми, до упора на местный патриотизм – мы уникальны! Мы единственные! Мы самые большие! Публика потянулась, но, судя по эпизоду с презентацией ящера, была еще в недостаточном количестве.

Кстати, байка про ящера была единственной частью рекламной кампании, которая была реально связана со здешними преданиями и легендами. Как справедливо замечено, у нас здесь не Трансильвания, а Мамаев-Панский уж точно не Брэм Стокер. Нету никаких преданий о поволжских вампирах, овеянных взмахами кожистых крыл. А раз их не было, приходилось срочно изобретать, благо мастера на это дело всегда найдутся. В Медвежьем Доле этим тоже не брезговали, втирая экскурсантам готичненькую историю о бродящей по имению утопленнице. Призрак – это хороший маркетинговый ход, сказала Катерина. Нетопыри, превращенные в упырей, ничем не хуже.

А еще новодельные легенды служат для того, чтоб скрыть собою предания старые. Они нечто вроде пластиковых синих заборов, ограждающих строительные площадки. Не влезай за ограждение, иначе оступишься и упадешь в котлован. Старые предания и есть этот котлован. Или колодец.

Или, в данном случае, пещера.

Въезд в заповедную зону был закрыт. Пусть не синим забором, а обычным шлагбаумом. После того как Семен свернул с главной трассы, им не встретилась ни одна машина. Рядом с дощатым домиком, скорее даже будкой, на пропускном пункте, тоже никого не было. Костров усомнился, что охранник на месте. Экскурсионные автобусы не ходят, для одиночек хватит шлагбаума и угрожающего плаката на стенке будки – насчет пожароопасности и штрафа за нарушение запрета на проезд. Положим, наших сограждан опасность скорее привлечет, так уж они устроены, а вот денег будет жалко.

Но когда Семен посигналил, из будки вышел хмурый дядька в традиционной камуфле. Ага, здесь не дорожная полиция работает, а какая-то охранная фирма, надо учесть.

Костров, высунувшись в окно, показал свой паспорт. И сообщил, что едет к директору заповедника.

– Ага, – сказал охранник. – Предупреждал директор-то.

Он не назвал Сидоренкова. Ничего особенного в этом не было. В наших краях народ не слишком любит слово «господин». Так что «господин Сидоренков» – это для официоза. В быту уважительно обращаются по имени-отчеству. Но Костров ни разу не слышал, чтоб Золтана величали по отчеству, вроде как молод еще. Похоже, охранник тоже не знал отчества директора, а называть его просто по имени не подобало.

За время этих умопостроений охранник поднял шлагбаум, и Семен въехал во владения рукокрылых.

Что еще Костров знал о директоре заповедника, кроме того, что его отчество никому не ведомо? Крайне мало, почти ничего. Притом что он возник на горизонте примерно в одно время с Катериной, ну, может, на несколько лет позже, и также неизвестно откуда. Но Катерина была привычной соперницей в борьбе за финансирование, и о ней Костров знал куда как больше. Золтан появлялся в городе реже и до недавнего времени не участвовал в проектах музейного сообщества.

Когда Сидоренков только вступил в должность, Костров проверил его через общество охотников – у них были обширные связи в заповедниках и охотхозяйствах, но там о Сидоренкове тоже ничего не знали. Во всяком случае, он точно не их породы, заверил Волкогонов. А точнее он сказать не мог – мол, летучие мыши – особая статья, мы тут все по теплокровным и млекопитающим, уж так исторически сложилось…

Что вообще могло привести на этот пост молодого – ему на вид определенно не больше тридцатника – человека редкой для провинции разновидности «метросексуал»? Такие у нас и в городе нечасты… а в глуши вроде Еланского района вообще не встречаются. Научный интерес? Но НИИ, ведавшее заповедником, закрылось. Дауншифтинг? Это явление опять-таки не связывается с русской провинцией. Дауншифтеры водятся на Гоа, так же, как метросексуалы – в Москве. Ну или в Лондоне. А этот вот здесь, со своими перстнями и мнимо простыми костюмчиками. И без отчества. Ладно, хоть полным именем величают. Костров терпеть не мог манеру нынешней тусовочки до седых волос именоваться уменьшительно. Возможно, оставаясь Машами, Славами, Борями и Дунями, они надеялись навечно удержать уходящую молодость. Но надежда эта была тщетной, инфантилы с детскими именами были так же смешны и нелепы, как вечные «чуваки» и «чувихи» в поколении их родителей. Однако Золтану возраст еще позволял называться уменьшительно – ан нет. Не придумали. Имя его наводило на мысли о гуляше и токае, чардаше и вампирах.

Стокер сделал Дракулу венгром, хотя тот валашский господарь. Влад в реальности никаким венгром не был. Впрочем, он и вампиром не был…

Увы, за шлагбаумом сколько-нибудь приличная дорога закончилась. К счастью, навигатор показывал, что контора заповедника находится в 250 метрах, и долго трястись не придется. Костров спохватился, что так и не удосужился узнать у Золтана номер телефона. Ну да ладно, назначено так назначено.

Контора оказалась типовым домиком из разряда «бесплатное жилье для молодых специалистов». Его определенно поставили недавно, рядом виднелся полуразрушенный старый сруб. Располагалась контора на невысоком холме, за которым вилась речка, полузатянутая ряской и кувшинками.

Костров был в курсе, что исходно река называлась Похмельна («течет, как с похмелья бредет»), но потом сократилась просто в Хмельну.

– Хорошо, что речка тут, – сказал практичный Семен. – Можно машину помыть и водой залиться.

– Не торопись, – осадил его Костров. – Заповедник же, кто знает, какие тут правила.

Во дворе, кроме заросшего травой палисадника, обнаружилось несколько валунов. То ли они лежали здесь издревле за недосугом убрать, то ли у нынешнего директора было такое представление о саде камней. Нормальных сада и огорода не было.

Остановив машину, Семен вышел за Костровым, вытащил было пачку сигарет, но, увидев табличку «На территории заповедника курить запрещено, высокая пожароопасность!», досадливо поморщился. Может, он бы и нарушил запрет, но при начальстве это было нехорошо.

Звонка на двери не было. Костров постучал. Не дождавшись ответа, толкнул дверь – та оказалась не заперта.

Еще из прихожей он услышал голос Золтана.

– Ну, Аверьян Зелимханович, что я могу сделать? Вы уверены, что это куницы, а не ласки? Что значит – «какая разница»? Куница – особо ценный пушной зверь, за уменьшение поголовья нас по головке не погладят. Да, это одно с ласками семейство, но закон говорит именно о куницах. Нет, заповедник не может выдать разрешения на отстрел… Да, рукокрылые – это наш основной профиль, но заповедник есть заповедник. В каком смысле – нетрадиционными методами? – Последовала продолжительная пауза, после которой Сидоренков в основном предоставил говорить собеседнику, сам же изредка вставлял: «да», «конечно», «хорошо, я постараюсь поскорее», и, наконец, умолк, видимо, отключился.

Тогда Костров снова постучался и вошел.

Золтан, зажав в руке айфон, расхаживал по кабинету, вполне подходящему менеджеру среднего звена. О специфике его деятельности напоминали развешанные по стенам изображения летучих мышей – как фотографии, так и гравюры. Чучел, каковых предполагал увидеть здесь Костров, не имелось. На полках выстроились папки с документами – и вполне современного вида, и картонные с кальсонными тесемочками, а также несколько амбарных книг, несомненно, заполненных от руки. Компьютера или ноутбука, непременных атрибутов современных кабинетов, Костров не заметил, видимо, в заповеднике Золтану хватало и айфона. Облачен Сидоренков был в джинсы и синюю водолазку.

Не здороваясь, он с некоторой горячностью обратился к Кострову, явно понимая, что тот слышал предшествующий разговор:

– Вот, звонил мэр Елани. У них, видите ли, этим летом нашествие куньих. Елань – город маленький, почти у всех подсобное хозяйство, куры, утки. А эти твари душат несчастных птиц, выпивают кровь, а тушки бросают нетронутыми. Мерзость какая! И после этого люди еще верят в клевету о несчастных летучих мышах! – Он справился с негодованием. – Короче, огромный урон у людей в хозяйстве, они идут с просьбами к мэру, чтоб разрешил травить, стрелять и капканы ставить. А у мэра выборы на носу, он в заповедник и обратился.

– Но вы же сказали, что не можете дать разрешения на уничтожение куньих.

– Не можем. Но у нас свои методики. – Тут он снова умолк, потом спросил внезапно: – И как вам тут у нас, нравится?

– Я еще не определился, – честно сказал Костров. – Кстати, где ваша знаменитая модель зареченского ящера?

– Так в музее же! А музей в шахтах, близ города, – отвечал Золтан тоном, каким говорят с непонятливыми детьми, притом что Костров определенно был старше. – Организованному туристу что надо? Поесть, сходить, пардон, в туалет, закупиться сувенирами. В Елани хоть какая-то инфраструктура да имеется. Магазины, кафе, гостиница. Обычно люди добираются до города, осматривают музей и уж оттуда организованно следуют в заповедник, это вы прямиком сюда приехали. Другое дело что сейчас туристические маршруты отложены. Но в любом случае, заповедник связан с музеем и они взаимозависимы. Хотя, конечно, сувенирных киосков и кафе тут нет. Первозданная природа во всей красе. Желаете убедиться?

– Если у вас нет других планов…

– Отнюдь. Предлагаю вот что. Вы ведь хотите взглянуть на пещеры, верно? А мне все равно надо туда наведаться. Так вот, на машине до этой части заповедника не добраться. Пусть водитель подождет вас в Елани. Пока вы будет договариваться о месте встречи, я свяжусь с дежурным егерем. Он подбросит нас еще на пару километров. А дальше уж извольте пешком.

– Раз для машины нет пути, егеря верхом ездят?

– Да, практически.

Костров вернулся во двор – благо Семен еще не отогнал машину к речке, разъяснил диспозицию. На лице водителя отчетливо читалось «и стоило тащиться в такую глушь, когда здесь собственный транспорт имеется?» С другой стороны, Елань – пусть и заштатный, но все же город. Там можно и машину заправить, и поесть нормально. Так что критиковать действия начальства Семен не стал.

Костров прикинул, что с учетом пешего марш-броска к пещерам на все про все уйдет не меньше трех часов. И они с Семеном договорились встретиться по истечении этого времени на площади в Елани, благо она там одна.

Золтан, похоже, успел отзвониться в лесхоз и теперь был занят тем, что извлекал из подсобки какую-то одежду. Предупредив вопрос, пояснил:

– Обувь у вас ничего, крепкая. А то некоторые думают – раз лето, можно в сандалиях. Между тем у нас это категорически запрещено. Змеи же. А вот ветровку я вам выдам, и не говорите, что жарко. Вашу рубашку рискуете порвать и запачкать. И непременно – перчатки.

– Тоже от змей?

– Нет. Там спуск неудобный. Руки обдерете.

– И много у вас желающих спускаться при таких условиях?

– Вы бы удивились, увидев, сколько. Русский человек – по натуре экстремал. Как это уживается с природной ленью, ума не приложу.

Он протянул Кострову ветровку и перчатки. Сам взял небольшой, но плотно набитый рюкзачок, несомненно, там была его собственная амуниция.

– Сейчас Джабраил приедет и отправимся.

Костров предположил, что егерь – татарин, каковых в области проживало много. Кроме того, он уже знал от Волкогонова, что здешние егеря охотхозяйству не подчинены.

– И конечно, хоть и верхом, но не на лошади, – продолжал Золтан. – Егерей у нас квадроциклами снабдили.

– Областные власти расщедрились? – с нескрываемым интересом полюбопытствовал Костров.

– Ну что вы. От них дождешься. Подарок заповеднику от господина Варанова.

– Где-то я слышал эту фамилию, но не помню, в какой связи.

– В городе про это мало знают, это все дела областные… Тутошние промышленники на нас рукой махнули, а вот столичным мы оказались вполне интересны. И два, как в недавние годы выражались, олигарха бьются за то, чтобы полностью возобновить работу шахт. Конечно, их большей частью не добыча мраморов и гипсов интересует – поделочный камень нынче себя не окупает. В основном нужен камень для щебенки. Дороги у нас – вечная проблема, и ее вечно будут решать, а щебень всегда нужен, и в промышленных масштабах. Экологи, разумеется, бунтуют – у нас, мол, уникальная природа, заповедник и все такое. Но господа промышленники изрядно вложились во все отрасли здешней жизни, опять же, народу рабочие места нужны, и все идет к тому, что шахты постепенно начнут выдавать продукт на-гора по полной программе.

– Действительно, у вас тут жизнь бьет ключом, страсти кипят. А городские-то и не в курсе. Стало быть, фамилия одного благодетеля-варяга Варанов, а другого?

– Ну, Варанов, собственно, не совсем варяг. Он в прежние времена был руководителем образцового совхоза, или чего-то в этом духе, потом ушел в бизнес, а теперь к родным корням потянуло.

– Вот теперь я вспомнил, откуда я про него слышал. Точно было образцовое хозяйство Вараново, товарищ Варанов был зачинателем коллективизации в нашей области, а его дети-внуки дело продолжали. Такие красные бояре.

– А господин Шеин, хотя и не имеет корней в здешних краях, зато имеет интересы…

– Шеин, – повторил Костров и посмотрел на собеседника внимательно. – Это который «Итильпром» и Князь-Кесарский вокзал?

Золтан и глазом не повел.

– Теперь вы понимаете, почему он заинтересован в строительной щебенке?

Затарахтел мотор, и во двор въехал егерь на вышеупомянутом средстве передвижения. Костров не то чтоб одобрял, но мог понять распространившуюся в последние годы моду на квадроциклы. Российское бездорожье одолеть можно на джипе или вездеходе. Ну или на танке, если очень надо. А квадроцикл, являясь упрощенной версией джипа, стоит в разы дешевле. Так что Кострова больше заинтересовал егерь. Он определенно не был татарином. Волжские татары, по правде говоря, от этнических русских внешне отличались только национальным костюмом – а по нынешним временам и костюмом не отличаются.

Костюм егеря был тот же, что и всех, кто работает в охранной сфере – что бы эта сфера ни охраняла. Камуфляжный комбинезон, берцы. Правда, очень многие смотрятся в таком прикиде нелепо или комично. А на этом сухощавом парне форма сидела как родная. Лицо у егеря было явно кавказской национальности – смуглое, жесткое, горбоносое. Джигит, туды его в качель. Впечатление усугубляла винтовка на переднем сиденье.

– Сотрудникам лесхоза разрешено оружие? – поинтересовался Костров, когда егерь притормозил. – У вас же охота запрещена.

Ответил не егерь, а Сидоренков.

– Им потому и выдается оружие, что охота запрещена. Не против зверя, а против браконьеров. Тут желающих поживиться за счет заповедника в прежнем десятилетии было множество, а как егерям оружие выдали – сразу поубавилось.

Егерь продолжал молчать, сохраняя каменную физиономию, и Золтан пояснил:

– Вы, ежели что, у меня спрашивайте, Джабраил по-русски плохо говорит. Он – курд, пару лет как к родственникам сюда переехал. У нас в Елани довольно большая езидская община.

– Не слышал, – честно признался Костров.

– Вот, ничего вы в большом городе про наши районные дела не знаете. А народ сюда с Кавказа лет двадцать как потянулся, как только там трясти начало – во всех смыслах.

– А вы, стало быть, по-курдски говорите?

– По-курдски – нет, но кое-что в тюркских языках смыслю. Ладно, грузимся.

Сидоренков забросил на заднее сиденье свой рюкзак, забрался сам. Костров последовал за ним, и Джабраил газанул. Прежде чем Костров успел оглянуться, контора заповедника осталась позади, а они неслись, подскакивая, между холмов, то густо заросших диким кустарником или одичавшими яблонями, то голых, где из-под жухлой травы выпирали камни. Речка Хмельна непостижимым образом возникала то слева, то справа.

Джабраил вел совсем не так, как осторожный Семен, оберегавший казенную машину. Джигит он джигит и есть, даже если превратности судьбы перенесли его с пламенного Кавказа в прохладу среднерусских равнин. Впрочем, сейчас было вовсе не прохладно.

Сидоренкова лихачество водителя, видимо, тоже беспокоило, и он произнес несколько слов, после которых Джабраил несколько сбавил скорость. Но волновали директора заповедника вовсе не овраги и буераки, где квадроцикл мог перевернуться.

– Я предупредил – пусть посматривает, не выскочил ли кабан на дорогу. Эти тоже расплодились со страшной силой. А столкнешься с секачом – испугом не отделаешься.

– Вроде кабаны в вашем уезде, то бишь районе, не водились? Ближе к черемисской автономии разводить в прошлом веке начали, но здесь – не знал. Волки, медведи, лоси – про них всю жизнь слышу, а вот кабаны…

– Из соседних областей набежали. Там поголовье тоже растет. Это у прежней властной элиты увлечение было – кабанья охота, у нынешних – нет. Вот они и плодятся, тем более у нас с браконьерами сурово.

А братцы-егеря свинину не едят. Хотя… Костров не помнил, как у езидов по этой части. Честно говоря, он вообще мало знал про езидов, кроме того, что они чтут павлина, ибо он – образ Божий, и первосозданный ангел, как его там – Азраил? Или Гавриил?

Еще вроде он низвергнут под землю, павлин этот.

Вот чего-чего, а павлинов у нас не водится, даже в заповедниках.

Покуда Костров представлял себе павлинов на фоне здешней природы, природа явила себя во всей мощи.

Квадроцикл остановился, словно упершись в стену. Собственно, стена перед ними и стояла – плотная, шелестящая, дышащая хвоей. Величественность картины несколько портил вбитый в землю столб с табличкой «проезд запрещен».

Выскользнув на землю, Золтан тоном завзятого экскурсовода объявил:

– Добро пожаловать в Край Тысячи Пещер!

– Их здесь и вправду тысяча? – уточнил Костров, двигаясь след в след за Золтаном.

– А кто их знает. Пока никому сосчитать не удалось. Несколько сотен – это определенно… Осторожнее, смотрите под ноги. Запрет на проезд здесь не просто так. Провалы в земле зачастую не видны, если пешеход упадет, может обойтись синяками, а вот автомобилисту или байкеру будет туго. Тут, кстати, еще и связь не ловится, магнитная аномалия или что-то в этом духе. Мобильники отключаются напрочь. Техническую или медицинскую помощь по телефону не вызвать. И все равно едут, никакими предупреждениями или штрафами не остановить. Только в такой период, когда из-за пожарной опасности дороги перекрыты, можно передохнуть.

Тут Костров ничего не мог возразить. На территории Больших Провалов можно было наглядно убедиться, что означает выражение «непроходимый лес». И не потому, что лес был таким уж густым и мрачным. В отличие от еловых боров в северной части области здесь большей частью росли сосны, из тех, что в прежние времена именовались корабельными. Днем такие леса пронизаны солнечным светом, в них не страшно заблудиться – и здесь это чувство было крайне обманчивым, потому что, заглядевшись на стройные сосны, можно было в любой момент рухнуть вниз. Или просто споткнуться, потому что ровных мест здесь только поискать. И искать осторожно, ибо каждый безобидный холмик, покрытый папоротником, мог скрывать за собой провал.

Золтан, однако, явно знал, куда идти, за годы работы в заповеднике изучив тропы, не видимые глазу чужака. Он двигался легко и уверенно, словно какой-нибудь индеец или, с учетом местной специфики, мордвин-охотник, а не городской мальчик-пижон. Костров не выпендривался и двигался, не сбиваясь ни вправо, ни влево.

– Главной пещерой в заповеднике является так называемая Бездонная, – вещал Золтан. – Прежде туда сбрасывали трупы самоубийц и неизвестных умерших. Как правило, это были путники, зарезанные придорожными грабителями – а тут, как водится, пошаливали. Местное руководство не одобряет экскурсий туда – подобное прошлое порочит облик района, то-се. Но, главное, там действительно опасно. Пещера очень глубока и имеет множество разветвленных ходов, тянущихся на километры. Если туда идти, то в сопровождении спелеологов, а заповедник себе такого позволить не может. И мы туда сегодня не пойдем. В основном туристов водят к так называемой Вещей пещере. Опять-таки, в незапамятные времена там, по преданию, жил вещий праведный отшельник. Он хранил обет молчания и ни с кем не вступал в разговор, но если у его пещеры оставляли записку с каким-то желанием, то желание сбывалось по его молитве. Говорят, это и сейчас действует, так что записок у пещеры, конечно, поменее, чем в Стене Плача, но достаточно для провинциального заповедника.

– Хороший маркетинговый ход, – одобрил Костров. – Но туда мы тоже не пойдем, верно?

– Угадали. Это слишком исхоженный туристами маршрут. Сейчас мы одолеем Совиный переход – это естественный мост между двумя провалами, похожими на распростертые крылья. Потом свернем вправо и углубимся в чащу. Напоминаю – держитесь рядом со мной. Сейчас день, хищники не выходят на добычу, но все равно, можно встретить… всякое.

– Медведя-шатуна?

– Нет, медведи здесь не водятся. – Сидоренков был совершенно серьезен.

Было душно, что несвойственно сосновым лесам. Или, может быть, Костров просто упарился в выданной ветровке, она была слишком плотной для сегодняшней погоды. Но, как бы ни было жарко, Костров не стал ее снимать. В том, как здесь нужно себя вести, одеваться и обуваться, он доверял Золтану.

Они петляли, перешагивали через упавшие стволы, Костров несколько раз спотыкался о кочки, по которым Сидоренков скользил, как по паркету. Наконец Золтан остановился и сказал:

– Спускаемся.

Сначала Костров ничего не увидел, потом за покосившейся сосной разглядел обрыв. И Золтан, не дожидаясь ответа, полез вниз по отвесной, казалось бы, стене. Потом спохватился, крикнул, уже почти достигнув дна провала:

– Веревку бросить?

– Нет. – Костров осмотрелся. Все же это в основном земля, а не скальная стена. Здесь есть за что уцепиться и найти опору. В первую очередь это корни – еще живых деревьев и уже отмерших, они словно змеи оплетали стены оврага. Цепляясь за них, можно было спуститься не то чтоб без труда, но все-таки без больших сложностей. Мысленно Костров поблагодарил своего спутника за предложенные перчатки.

– У вас везде спуск такой? – спросил он, ступив на дно.

– Более-менее. Представьте, даже пенсионеры, да что там, пенсионерки умудряются по стенам лазать. Я же сказал – экстремалы!

Под ногами, среди крупного галечника бежал ручей, чтобы далее вновь пропасть под землей по пути к петлистой Хмельне.

Путники проследовали против течения ручья и достигли места, откуда он вытекал.

– Черная пещера, – негромко произнес Золтан.

Вход в пещеру был почти правильной квадратной формы. Однако шутить насчет «черного квадрата» не хотелось. Приложили здесь усилия человеческие руки, или только воды, некогда плескавшиеся здесь, да ветер создали эти врата – трудно определить. Но зато не собьешься с дороги.

Когда они вошли под каменный свод, тьма обступила их не сразу. Все же снаружи был солнечный день, и свет проникал в пещеру. Зато сразу почувствовалось, что ветровки будет недостаточно. Ощущение было такое, будто из парной бани шагнул в погреб. Ну, это в сущности погреб и был. Свод был достаточно высок, нагибаться не приходилось. И два человека могли двигаться по коридору, не вжимаясь в стены. Но Костров понимал, что дальше идти будет не столь удобно. Прежде чем они свернули за поворот, над головами их что-то прошелестело. Костров инстинктивно вздрогнул, хоть и догадывался, что это. Или кто.

– Водяная ночница, – пояснил Золтан. – Маленькая совсем.

В голосе его как будто прозвучала определенная нежность.

Чем дальше они удалялись от входа, тем становилось темнее, коридор – у́же. Золтан притом не зажигал фонаря. Как и в лесу, он двигался вполне уверенно. Костров обнаружил, что его собственное зрение также приспособилось к мраку подземелья. Ему даже казалось, что различает поблескивание маленьких глазок, следящих из-под свода. Впрочем, если бы он и не видел рукокрылых, о них бы напоминало еще кое-что.

Запах. В основном в пещере, как водится, несло сыростью, но примешивалась еще специфическая вонь, впрочем, не настолько сильная, чтоб трудно было дышать.

Сколько они шли, Костров не мог бы сказать. В пещере терялось всякое представление о времени. И пусть он свыкся с темнотой, разобрать, что показывает циферблат, не было возможности. Часы у Кострова были старые, еще от «Павла Буре», и, разумеется, без подсветки. Можно было достать смартфон, но Костров не был уверен, что он здесь включится. И не стал проверять, правду ли говорил Золтан на сей счет.

Наконец, извилистый коридор вывел их к подземному залу с озером, из которого и вытекал ручей. Размеры зала и озера лишь угадывались, как и сталактиты, нависавшие над водоемом.

Золтан поставил рюкзак.

– Мне нужно работать, – сказал он. – Вы посидите, отдохните пока. Главное, не вмешивайтесь. Все вопросы – потом.

Он лишь на миг обернулся, когда говорил эти слова, но и того было достаточно, чтоб Кострову стало не по себе. Лицо милого молодого человека, столичного метросексуала, невесть как занесенного в глухомань, напоминало жуткую маску.

Золтан нагнулся, достал что-то из рюкзака. Кострову не было видно, что именно, и манипуляции Золтана тоже не были понятны – то ли он что-то нацепил на себя, то ли отмахивался, а может, что-то бросал в черное озеро. То бишь разбрасывал… вот он ходит по берегу, то пригибается, то выпрямляется, будто высматривает нечто.

Только когда Золтан запел, Костров понял смысл его дерганых телодвижений.

Золтан танцевал. Это очень мало походило на танец в привычном смысле слова. Золтан топтался с ноги на ногу, срывался на бег, останавливался, крутился, мотал головой, размахивал руками. И все же это был танец.

То, что вырывалось из горла Золтана, так же трудно было назвать пением, но это определенно было пение. Притом что Костров не мог разобрать ни единого слова. Да и были ли слова в этой песне? Вой, плач, клекот… самые разнообразные звуки, если слова, то не на человеческом языке.

Когда Золтан в очередной раз крутанулся на месте и повернулся к Кострову, тот едва не испугался, а потом сразу успокоился. Теперь он понял, что еще за рабочий инструмент нес Золтан в рюкзаке и достал перед началом танца. Лицо Золтана уже не выглядело маской – оно и было прикрыто маской. Куском кожи, поверх которой намалевана морда с острым носом и клыками, выступающими из пасти.

Золтан не сразу надел маску, ему требовалось предварительно подготовиться. Он ввел себя в транс, вот что. Это дилетантам надо ждать, пока на них снизойдет дух. Профессионалы его вызывают.

А дойдя до нужной стадии, Золтан поднял над головой бубен, к которому были прикреплены десятки мелких косточек, и ударил.

Пляс продолжался, он становился все быстрее, Золтан бил и бил, но странно – Костров не слышал ударов. Вообще ни звука. Золтан даже перестал петь. Ну, это понятно, пение было определенным элементом самогипноза. Но почему бубен молчит, ведь не для украшения же он используется?

А потом Костров услышал… нет, не удары. И понял, почему Золтан велел ему сесть. А лучше было бы лечь, что Костров и сделал, расположившись на земле и камнях. И вовремя.

Темная туча пронеслась, обдав его резкой вонью и писком. Летучие мыши, находившие приют под сводами подземных переходов, устремились к шаману, который их призывал.

Золтан продолжал кружиться на месте. А нетопыри – как он назвал? Кожаны? Ушаны? Ночницы? – собирались вокруг него, образуя словно бы живой вихрь, подземное торнадо. Поначалу Костров различал в этом вихре отдельные морды, оскаленные зубы, распахнутые крылья, но потом все слилось воедино. Он вдруг вспомнил – читал где-то: рукокрылые воспринимают звуки в другом регистре, чем большинство животных. Золтан вызывал их не пением, пение нужно было, чтоб вогнать себя в транс. Но его бубен, казавшийся немым, вовсе не был нем. Он был натянут так, чтоб издавать звуки, неслышимые человеческим ухом. И сейчас, вращаясь сам и вращая вокруг себя эту чудовищную живую воронку, Золтан выбивал на бубне нужную команду, понятную только своим рукокрылым.

Подсознательно Костров ощущал, что иных существ из подземных глубин не появится. Сейчас – не появится. Сейчас у Сидоренкова рутинный рабочий сеанс, иначе бы он не позвал постороннего наблюдателя. Но, по всей вероятности, при желании Золтан мог бы вызвать и нечто иное. Он не повел Кострова в Бездонную яму. Но подземные лабиринты под лесом тянутся на километры, они могут быть связаны между собой, и даже не спускаясь туда, куда веками сбрасывали мертвецов, можно вызвать нечто, обитающее в бездне.

Может быть, не этим бубном. Может быть, вообще не бубном. Что там было у промышленников Барышниковых? Чем владеет Шмальц?

Рукокрылые, полностью закрывавшие от Кострова фигуру шамана, внезапно устремились в разные стороны, так что живой столп распался. Кострову пришлось уткнуться лицом в сложенные на земле руки, чтоб его не задело.

Лежа на пузе и ожидая, пока все утихнет, Костров внезапно вспомнил – вот ведь внезапно в голову ассоциации лезут! – о «проклятии фараона». Об экспедиции, которая нашла гробницу Тутанхамона, и о том, что все, кто в эту гробницу проник, вскорости скончались. Ну, почти все. Тогда и сложилась легенда, что Тутанхамон проклял тех, кто потревожил его покой. И только много позже установили, что археологи подхватили острое вирусное заболевание. А вирус находился в помете летучих мышей, облюбовавших гробницу. Не романтично, но логично.

А ведь тут эти ушаны и ночницы тоже столетиями гадили, кто знает, какую заразу скрывают в себе эти пещеры?

Хотя… Золтан же здесь регулярно бывает, да и вентиляция в пещерах есть, это вам не египетские гробницы.

Когда Костров смог приподнять голову, то увидел Золтана, без движения лежавшего возле озерца. Поначалу Кострову показалось, что Сидоренков полностью лишился чувств, и попытался припомнить, что он знает о первой медицинской помощи. Но тут он услышал слабый надтреснутый голос:

– Флягу… в рюкзаке… пить…

И вправду, в рюкзаке Сидоренкова нашлась оплетенная фляжка, наподобие охотничьей.

Когда Костров отвинтил крышку, то почуял запах, определенно растительный, но не слишком приятный. Но Сидоренкову виднее, чем поправлять силы, лекарства в аптеках тоже не всегда ласкают вкус и обоняние.

Он стащил с Золтана маску и поднес фляжку к его губам. Сидоренков был смертельно бледен, но по мере того, как он глотал, эта меловая белизна отступала. Наконец, он оторвался от живительной фляги и глубоко вздохнул.

– Лучше? – спросил Костров.

– Ага. По уму надо бы выспаться… но место здесь неподходящее.

– Идти сможете?

– До выхода из леса как-нибудь… а там уже Джабраил…

Он завозился, собирая свой шаманский реквизит. Потом Костров помог ему встать на ноги. Тут Золтан снова стал заваливаться, и к выходу Костров тащил его на себе. Сидоренков обвис на плече директора музея тряпочкой, хотя весу в Золтане было, при его изяществе, куда как поболе тряпичного. Несмотря на это, Костров пытался оценить ситуацию.

Шаман, значит. И это, как говорится, многое объясняет. Лично Кострову не приходилось иметь дело с шаманами. Даже Катерина, при всех ее специфических умениях, шаманкой не была. Но кое-что о том, что собою представляют шаманы, он слышал.

Вот почему рафинированного молодого человека понесло сюда. Шаман физически не может жить в городе, для него тяжело пребывание даже в такой дыре, как Елань. И высшее образование вкупе с хорошим происхождением здесь не поможет. Шаманская болезнь – она болезнь и есть. А ведь следовало догадаться. Разве здоровый человек пойдет на контакт с Великим Нетопырем?

И – да. Хитрый, расчетливый Золтан, способный переиграть куда как более опытных игроков, сумевший захомутать старую стерву Трембовецкую – на самом деле безумен. Потому что иначе никак.

Итак, примем к сведению, что Сидоренков способен в трансе связываться с Нижним миром. Тварями, принадлежавшими этому миру, он способен повелевать. Но вот Идемевзь… Кострову сейчас не хотелось думать о природе этой силы, но все известное ему время противостояния не было слышно, чтоб человек сумел его подчинить. Нет, Сидоренков определенно действует не ради собственной выгоды, как Шмальц. Он – фигура подчинения? Или им движут инстинкты?

Джабраил ждал их на опушке со своей тарахтелкой. Он нисколько не был удивлен, увидев Золтана в полуобморочном состоянии. Впрочем, Золтан сумел распорядиться, чтоб ехали к городу. Джабраил молча кивнул, помог загрузить начальство в квадроцикл и рванул с места.

Дорога до Елани была чудовищная, но она хотя бы была. Когда скакали по кочкам и буеракам, это как-то не располагало к задушевным разговорам. Поэтому большую часть пути проделали в молчании. Ближе к городу Золтан прошелестел:

– Я все-таки посоветовал бы вам посетить музей. Тамошняя модель… она дает лучшее представление… на празднике была просто кукла.

– Вам бы в больницу надо, – сказал Костров. Он, честно говоря, не особо беспокоился о здоровье Золтана, читал, что шаманы после камлания некоторое время бывают без сил, а потом ничего, как огурчики. Но надо же соблюдать приличия.

– Ничего, Джабраил отвезет куда надо…

Вот еще проблема. Езиды. Неужто в игру включилась новая сила, или просто люди, оторванные от родных краев, ищут возможности подзаработать… а где им здесь работать, без знания языка?

Елань, пока они пересекали город, глянулась довольно привлекательно – если, конечно, не жить в этом городишке постоянно. Знаем мы эти милые провинциальные городки. Нет, для старушек и старичков вполне ничего здесь, особенно если дети деньжонок подбрасывают. Как бы и деревня, воздух чистый, сад, огород. А в то же время городские удобства в наличии – центральное отопление, водопровод. Но молодежь-то с ума рехнуться может. Развлечений нет, с работой тоже проблемы… хотя, если шахту вновь открыли, с работой стало получше, а с чистым воздухом похуже.

Они пересекли город меньше чем за полчаса, и лишь после этого Костров по-настоящему ощутил, какая стоит жара. В лесу все же спасала тень, да и в Елани было немало деревьев. А дальше все было вырублено подчистую, и давно, только холмы кругом, покрытые высохшей от жары травой. Зато дорога выровнялась. Судя по всему, ее проложили еще в позапрошлом веке, а сейчас регулярно латали, чтоб была проходима не только для машин, но и для автобусов. А в последнее время и для грузового транспорта. Мимо как раз прогрохотал фургон. Но Джабраил за ним не поехал, а свернул, благо дорога разветвилась.

Обернувшись, Костров увидел, что Золтан что-то набирает в айфоне. Очевидно, аномалия, глушившая связь, за пределы леса не распространялась. Поймав взгляд Кострова, Золтан пояснил:

– Я в музей… его-то, в отличие от заповедника, от пожаров не закрыли. Но посетителей все равно стало меньше. А спуск в старую шахту осуществляется только тогда, когда наберется достаточно человек для экскурсии.

Золтан был уже в состоянии говорить правильными закругленными фразами, но это явно давалось ему не без труда. Посему Костров прервал его.

– Вы хотите, чтоб для меня провели персональную экскурсию, даже если посетителей нет? Право же, не стоит утруждаться. Я видел достаточно.

– Не достаточно, нет, – Золтан помотал головой. – Вас проводят, пока я отдохну немного.

Ага, стало быть, сам он в шахту лезть не собирается.

Место назначения обозначилось за соседним холмом, причем Костров его сперва услышал, а уж потом увидел. За оградой шли какие-то строительные работы, и судя про стуку, грохоту, визгу дрелей и электропил, шли весьма активно.

Тяжелые врата, где висела табличка «Елань Горнорудная», открылись, и квадроцикл въехал внутрь. Стройка века, кипевшая подле здания музея, делала проезд квадроцикла почти бесшумным.

Само здание бывшей рудничной конторы было отремонтировано, обшито пластиком с имитацией старого дерева, крыша недавно заново крыта, деревянные колонны и крыльцо свежевыкрашены. Непосредственно у крыльца моталось человек пять, явно не имевших отношения к стройке. Очевидно, туристы, которых обнадежили, что экскурсия все-таки будет.

Когда квадроцикл затормозил, с крыльца скатился лысоватый мужчинка лет полста. Именно мужчинка, а не мужичок. Что-то в нем было несерьезное. Костров не мог определить, что. Клетчатая рубашка, из тех, что в прошлом тысячелетии именовались ковбойками? Джинсы малазийского пошива, безыскусно облегавшие выпиравшее пузцо? Нет, явно не в прикиде дело. Катерина, к примеру, и похлеще чучелом выглядит.

– Позвольте представить. – Золтан не дал себе труда вылезти из квадроцикла. – Ефрем Зозуля, знаток истории Елани и ваш сегодняшний проводник. А это наш уважаемый гость…

– Очень, очень приятно! – Зозуля всплеснул руками. По-бабьи, принято говорить о таком жесте, хотя Костров не мог припомнить его ни за одной знакомой женщиной.

– Оставляю господина Кострова на ваше попечение. После экскурсии мы с Джабраилом его заберем.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Я все сделаю как надо. Прямо сейчас и начнем.

Пока они поднимались на крыльцо, Зозуля бормотал: – Пойдемте в офис, подождите несколько минуточек, я должен рассказать группе о правилах безопасности, но вы ведь знаете, все знаете…

– Шумно тут у вас, – заметил Костров. Грохот стройки проникал и в помещение.

– И не говорите! Но это необходимость. Строится парк развлечений. Понимаете, иначе нельзя. По инструкции, дети до четырнадцати лет не допускаются в шахту. А туристы не читают инструкции. Приезжают с детьми, потом возмущаются, пишут жалобы, в сети ругаются… музей несет убытки. Вот господин Варанов и задумал этот «парк Итильского периода». Как бы Еланский ящер принимает гостей, да…

– Варанов? Это владелец шахты?

– Ну да, и музей же частный, ему принадлежит. Мы многим, очень многим ему обязаны, и господину Сидоренкову тоже.

Варанов, значит. Что-то слишком часто стала всплывать эта фамилия. Он еще и покровитель заповедника… При этом в Итиль-городе не светится.

Топоча, ввалилась группа: супружеская пара с чадом, едва достигшим допустимого инструкцией возраста, бодрая старушка, которой пенсия не позволяла выезжать за пределы области, и дядька средних лет, которого жена, похоже, выпихнула из дома на время генеральной уборки, а пить с приятелями ему печень мешает. Все они смотрели на Кострова как на врага народа, хотя, не будь его, экскурсия вряд ли бы состоялась – та же инструкция требовала, чтоб в группе было не меньше двенадцати человек. Однако слово Золтана перевешивало силу инструкции.

Начиналась экскурсия с экспозиции, расположенной непосредственно в здании конторы. В основном здесь были представлены изделия из местного поделочного камня, производимые Еланской камнерезной фабрикой. По мнению Кострова, сугубый кич и торжество новодела. А как иначе – фабрика была открыта сравнительно недавно, после того, как шахта возобновила работу. Кроме этих кошмарных ваз, шкатулок и статуэток, можно было узреть орудия труда, которыми здесь пользовались в прежние века: ломы, кайла, шахтерские тачки. Зозуля немного покуковал о том, как тяжек был труд тогдашних шахтеров, но не стал распространяться об ужасах капитализма – сейчас это было не принято. Он сразу перешел на то, что механизировали труд рабочих только в середине прошлого века. Тогда же была прорыта новая шахта. Та самая, которая работает теперь. Прежняя же, вкупе с прилегающими к ней подземельями, используется исключительно как музей. Закончив вводную часть, Зозуля предложил посетителям пройти в так называемую «экипировочную», там, согласно все той же инструкции, посетителям должны были выдать спецодежду, каски, а тем, кто легкомысленно заявился в сандалиях – бахилы, и не нынешние, пластиковые, а как одежда, брезентовые.

Старушка и выгнанный супруг беспрекословно облачились в теплые куртки и штаны, а вот в семействе случился казус. Пацан заявил, что эти вонючие тряпки на себя не наденет, и вообще, жарко в них! Никакие убеждения Зозули, что внизу очень, очень холодно, на недоросля не действовали, он корчил брезгливые рожи и фыркал. Дело решилось просто – папаша заявил, что они по требованию недоросля, который непременно хотел посмотреть на ящера, потратили деньги на автобус и билеты в музей. И если они сейчас вернутся не солоно хлебавши, то все затраты будут вычтены из недорослевых карманных средств. Угроза возымела действие, юнец с невыразимой тоской в очах натянул поверх майки и шортов брезентовые куртку и штаны. Судя по крою, они сохранились на складе еще с дореформенных времен. Костров опасался, что и подъемник с тех же времен стоит, но его, к счастью, заменили. Ну и дежурный был наверху, следил за работой подъемника.

– А сейчас мы начинаем самую значительную и впечатляющую часть нашего путешествия, – провозгласил Зозуля. – Нам предстоит спуск в таинственное подземное царство, где вы встретитесь с порождением первозданного мрака!

Добро пожаловать в край тысячи пещер, вспомнил Костров. По крайней мере, шахта выгодно отличалась от пещеры тем, что спуск здесь налажен.

Спускались медленно, гораздо медленнее, чем в обычном грузовом лифте. Правила безопасности, так? Слышно было, как поскрипывают стропы. Когда автоматические двери открылись, Костров был приятно удивлен тем, что внизу горел свет. Действительно, раз подъемник работает, значит, с электричеством все в порядке. Зато холод и впрямь был собачий, без спецодежды можно было дать дуба.

– Поначалу мы проследуем по коридору, по которому вагонетки с добычей везли к подъемнику. Не к этому, разумеется. А затем мы пройдем в подземные залы, где нас ждут встречи с тайнами и загадками подземелий.

Очевидно, для большей загадочности в коридоре лампы не горели. Но в полной тьме экскурсанты не оказались. Зозуля извлек из своей куртки достаточно мощный фонарь и эффектно поиграл лучом по стенам.

– Следуем за мной, не отстаем!

Экскурсанты последовали – и недоросль тут же зашипел, споткнувшись о ржавые рельсы.

– Это еще что? – спросил недовольный папаша.

– Я же вам сказал – здесь был путь для вагонеток. Для удобства продвижения для них продолжены рельсы.

– А в новой шахте как дело обстоит? – поинтересовался Костров.

– Там, разумеется, все механизировано. Для перевозки камня используется электровоз.

– Как в метро? – спросила мать семейства.

– Да, примерно. А здесь применялся ручной труд…

– Надо же, все как в мое время осталось, – умиленно подала голос бабулька.

– В смысле? – уточнил Костров.

– Так я ж, милок, здесь работала, камушки ломала, аккурат до тех времен, пока шахту не закрыли.

– Что ж вы сразу не сказали?

– Так ведь не было тогда никаких музеев, любопытно же, что ученые люди говорят.

– А я читал, что женщинам в шахтах запрещено работать, – веско сказал изгнанный супруг. – Закон такой. И вообще, примета плохая.

– Это там, где уголек рубают, запрещено, и по закону, и по приметам. А у нас никто на такие вещи не смотрел. Ну, тогда. Сейчас не знаю.

– Сейчас запрещено в соответствии с трудовым законодательством, – вмешался Зозуля. Он был явно недоволен тем, что разговор отклонился от непосредственной темы экскурсии. Хотя Костров старушку бы еще порасспрашивал.

Зозуля погнал свою паству вперед, посвечивая фонарем. Тени метались по стенам, иногда среди теней мерещились провалы, а может, они и в самом деле там были. Удостоверившись, что экскурсанты получили должное впечатление, Зозуля продолжил:

– Вы уже ознакомились с историей нашей шахты. Теперь пришла пора рассказать, какие породы здесь разрабатывались. По богатству залежей наш край сильно уступает Уралу и Сибири, это естественно, здесь равнина, а не горы. В первую очередь здесь добывался гипс. Его название происходит от греческого «гипсос», что означает «мел» или «известь».

– Гипс? – удивился отец семейства. – Он разве не на заводах производится?

– И жидкий он! – поддержал папу сын. Очевидно, он уже имел понятие, что такое перелом.

– Разумеется, тот гипс, что сейчас применяется в медицине, строительстве, а также используется скульпторами, обработан, точнее, размолот в порошок. Но в своем исходном виде он мало напоминает тот гипс, который вы видели. Он и сейчас добывается в промышленных масштабах. В новой шахте добывается, здесь его запасы практически исчерпаны. Но добычей гипса работы не ограничиваются. Я не зря упомянул об Урале. Как и там, здесь добывались разные виды поделочных камней, в просторечии именуемых самоцветами.

Тут интерес проявила мать семейства, и Зозуля пустился в объяснения. Нет, говорил он, прославленного в сказках и легендах малахита здесь нет и не было. Зато есть другие интересные камни – собственно, ради них и была прорыта такая длинная и глубокая шахта, гипсы изначально добывались прямо с поверхности. Но в глубине есть пласты алебастра, селенита, лунного камня. Из этих кристаллов – белых, розовых, оранжевых, с прожилками, изготовляются различные украшения, шкатулки, вазы, ночники, статуэтки – образцы вы можете приобрести в магазине при музее…

Костров не был геммологом, но знал, что все вышеперечисленные минералы являются разновидностями гипса. Но вмешиваться не стал. Не его это дело.

– Встречались здесь жилы такого ценного минерала, как кварц. Наиболее ценимых в ювелирном деле разновидностей, таких, как аметист, здесь не попадалось, но мы можем похвастаться жилами дымчатых, молочных или черных кварцев. Сейчас поиск новых жил не ведется, так как подобные минералы в больших количествах выращиваются искусственно. Еще одна порода, которой может гордиться местное месторождение, – это аспидный камень, черный сланец.

– Разве это не разновидность серпентинита? – подал голос Костров.

Почему-то у Зозули это не вызвало раздражения, наоборот, он засмеялся.

– Это очень распространенная ошибка. Все из-за того, что названия минералов связаны со змеями – а также из-за цвета. Серпентинит – зеленый с желтыми прожилками, подобно коже многих ядовитых змей. Аспид – тоже ядовитая змея, но черная. Поэтому так назвали минерал, имеющий глубокий черный цвет.

– Вот его-то в мое время и рубали! – отозвалась бабулька. – В прежние времена, при царе еще, его ж за уголь принимали, хотели большую добычу развернуть – ан нет, не горит! Плюнули на это. А потом разобрались – вроде мрамора он, только ломкий, потому и дешевле. Зато сколь строений этим камнем облицовано! Все дворцы культуры по области здесь закупали, да если б только в нашей! Вот когда метро начали строить, шахту закрыли, и облицовка там не отсюда…

– Змеи, змеи, змеи, – бормотала дама, спотыкаясь о рельсы. – А настоящие здесь водятся? Нас предупреждали… что в заповеднике…

– Нет, что вы, – успокоил ее экскурсовод. – Тут для них слишком глубоко.

– А летучие мыши? – Костров не мог избавиться от воспоминания о шевелящемся покрове, облепившем Золтана.

– Бывает. Но редко. Они же в тех пещерах обитают, что в заповеднике. Но тут много подземных ходов, связанных друг с другом, иногда мыши залетают и в здешние подземные залы.

– Но ведь это же опасно! – зашумело семейство. – Они же кровь пьют!

– Уверяю вас, рукокрылые нашего региона совершенно безопасны для человека.

– Как сказать, как сказать… – внесла свой вклад бабулька. – Старики Великого Нетопыря всяко боялись. Задабривали его. Это еще с давних времен обычай пошел, наши, говорят, его у мордвы переняли, которая прежде здесь жила.

– Это как? – поинтересовался Костров.

– Известно как. Петуху голову отхватить. Лучше черному. Он без башки по штольне и побегает. А кровушка брызжет. Говорили, нетопырь кровушки той насосется и людей в покое оставит.

– Фу! – городскую даму передернуло, но старушка бодро продолжала:

– Хотя, конечно, какой толк от петуха? Прежде, баяли, барана резали, а то и телка, по уму резали, с молитвою. Но я уж после войны пришла, какие тогда бараны или телята в хозяйстве? Собак хотели резать, их тут полно бродячих шастало, но народ возроптал. Обидится нетопырь, у собак мясо поганое…

– А корейцы собак едят, – заметил отец семейства, но был проигнорирован.

– Короче, так на птице и сошлись. Оно, конечно, против линии партии, жертвы приносить. Но парторг у нас был местный, понимающий. Непременно на Петровки лекцию прочтет на предмет мракобесия и пережитков темного прошлого, а уж потом голову петуху и рубит.

– А Петровки – это что? – спросил мальчик.

– Ну ты, парень, прямо как не русский. Петровки – святых апостолов Петра и Павла памятование.

– Это когда Петр и Павел час убавил?

– Он, он. Тогда много чего отмечали…

О да, Кострову ли не знать. В других странах этот день приходит после середины лета, но в этих холодных краях в Петров день заканчивалась весна, и лето вступало в свои права в полной силе. И местные жители, кем бы они ни были – русскими, эрзянами, мерянами, марийцами, чувашами или теми, кто жил в здешних лесах до них, провожали весну и встречали лето множеством обрядов. Кстати, Мамаев-Панский в своей эпопее некоторые из них зафиксировал, включая принесение в жертву моленного барана или тельца, которое в Правобережье было распространено во многих поселениях, и лишь в середине прошлого века было вытеснено под влиянием старообрядцев. Сохранился обычай лишь в таких местах, как Елань, где сторонники древлего благочестия не имели силы.

Лица экскурсовода нельзя было разглядеть, но, судя по голосу, Зозуля был недоволен тем, что туристы отвлеклись.

– А сейчас, – откашлявшись, продолжил он, – мы на пороге нашей главной достопримечательности. Можно сказать, жемчужины подземного царства. Заранее предупреждаю – если вы страдаете от нервных или сердечных заболеваний, предварительно примите лекарства, или вовсе воздержитесь от посещения следующего зала, зала черных зеркал!

Пафос заявления несколько снижался слишком визгливым тембром голоса. Разумеется, никто из экскурсантов не отказался идти дальше. Деньги пло́чены, и никто не желал тратить их зазря.

Они свернули влево, в какой-то боковой переход. Зозуля двигался уверенно, все-таки дело свое он знал.

Глаза посетителей уже привыкли к мраку, и когда вокруг замерцали блики, они показались излишне, ослепляюще яркими.

Второй раз за сутки Костров оказался в подземном зале, но, в отличие от пещеры в лесу, этот был явно обихожен человеческими руками. И не зря была прочитана экскурсантам лекция о добыче гадючьего камня. Здесь этот поделочный материал был использован в полной мере. Отшлифованные плиты были вмурованы в стены и в пол, и впрямь создавая эффект черных зеркал. Впрочем, наверняка среди них разместили и обычные зеркала, иначе светильники, автоматически включившиеся, когда посетители вступили в зал, не отражались и не дробились бы в таком количестве, свет бы не казался столь ярким.

А посредине зала, на возвышении, сработанном из того же черного камня, стоял он.

Конечно же, это было не то чучело, что витало над этнографической деревней, что бы там ни утверждал Золтан. Хотя нет, он же сегодня честно признал, что там была довольно примитивная копия. Здесь же… о нет, не зря тащились сюда экскурсанты. А ведь они, даже живя в провинции, все-таки видели – на гастрольных выставках, в кино, в сети, в играх – всяческие модели разнообразных монстров. Потому что никакие тираннозавры с игуанодонами, выставленные в Большом ярмарочном доме или новом здании цирка, не производили такого впечатления, как фигура, распростершая крылья здесь, в пропастях земли. Фигура, чьи отражения бесконечно повторялись в черных каменных зеркалах, из-за чего казалось, что зал бесконечен и заполнен чудовищами.

Мамаша с сыном тихо взвизгнули в унисон, мужчины засопели, старая шахтерка пробормотала что-то вроде: «как есть Великий Нетопырь».

Это, разумеется, не был нетопырь. Это был ящер – широко раскинувший огромные кожистые крылья и скалящий зубастую пасть. Но местным жителям – и тем, кто под руководством попов и парторгов резал петухов и баранов в штольнях, и тем, кто до них сбрасывал в провалы пещер трупы случайных путников, а может, и не случайных, было недосуг разбираться. Костров знал, что это реплика – всего лишь реплика… но он также знал, что такое симпатическая магия и на что она способна. Даже то пугало из бумаги и папье-маше, что запускали во время фольклорного праздника, было опасно, и понадобилось много сил, чтобы отвести его влияние, а этот, приманивший к себе столько народу…

И как только эта мысль посетила его, свет в зале погас. Костров ожидал услышать крики и ругань своих спутников, но не услышал ничего. А через миг свет загорелся снова… нет, это был не свет, а то, что именуют «слепящая тьма». Костров мог видеть в подобной тьме, но с большим трудом – столь сильным, что мерещилось, будто очертания ящера посреди пещеры расплываются, а зубастые челюсти движутся.

Потом он услышал голос. И точно знал, что этот голос из всех присутствующих слышит только он.

– Ты пришел, тот, что от народа Коня. Вы решили склониться предо мной?

– Нет, – Костров сглотнул. – И народ Коня, и народ Медведя, даже народ Пчелы – все против тебя. Как всегда.

– Вы глупы. И смертны. А я вечен.

– Ты всего лишь чучело.

– Я говорю с тобой через эту фигуру, потому что, если бы ты увидел меня воочию, умер бы от страха.

– Те, кто были до меня, видели тебя и изгоняли тебя.

– Теперь у вас нет сил. Иные даже хотят заемных сил. Вот почему я позвал тебя. Знай – всё, что под землей – мое, и все – мои. Те, кто забывает об этом, пожалеют. Пусть не пытаются призвать ходящих по моему царству.

Он знает. Знает о замыслах Шмальц и об ее желании призвать всем-зверям-зверя. Откуда? Впрочем, дурацкий вопрос.

Голос меж тем перестал звучать. Да он, собственно, и не звучал нигде, кроме как в сознании Кострова, и потому директор музея не мог определить, каким он был. Ящер не может говорить, его пасть и голосовые связки не приспособлены для этого. Он использует чужие голоса, человеческие. И Кострову казалось, что там был не один голос, а множество, слитых воедино. О нет, не хор, в котором можно различить разные голоса. Один – из многих. Голоса тех, кого бросали в пещеры? Или призывавших Нетопыря шаманов?

– Эй, милок, ты что задумался? – сухонькая лапка легла ему на плечо. – Народ наружу идет, а ты тут стоишь. Было б на что любоваться, тьфу!

Это была старушка-шахтерка. Никто в зале не заметил смены освещения – да и была ли она? И уж тем более не слышал разговора ящера с Костровым. Они получили дозу страха, за которую платили деньги, и теперь с чистой совестью шли за Зозулей. Который приговаривал:

– Подтягиваемся, подтягиваемся, не задерживаемся!

– А не страшно было, бабушка? – спросил Костров, продвигаясь следом за старушкой. – Вы ж в те времена работали, когда… – он не сразу сумел сформулировать, – люди много чего помнили. Вот жертвы эти…

– А чего бояться, милый? Он же не настоящий. Похож на того, как рассказывали – сама я не видала, врать не буду, но слышала. Похож, верно. А все же годен лишь на то, чтоб городских пугать. А жертвы-то что? В те времена люди в шахтах работали, и если кровушки ему не поднести, Нетопырь на людей кидаться бы стал. А сейчас работы нет, людей нет. – Экскурсантов она, очевидно, за людей не считала. – Он, наверное, с голодухи издох.

То, о чем говорила бабка, некоторым образом напоминало Кострову их беседу с Катериной. Но не только.

Кровь… Подземные жилы… Все, что под землей, принадлежит Идемевзю… заповедник рукокрылых и особые методы борьбы с хищниками семейства куньих, охота на которых запрещена…

Что ж, Золтан обещал дождаться его.

И шаман сдержал обещание. Костров увидел его, не возвращаясь в здание музейчика. Золтан вышел на парковку и о чем-то договаривался с Джабраилом. Егерь внимательно слушал. Когда Золтан повернулся к Кострову, то улыбнулся, и улыбка его Кострову не понравилась. Он знал, он определенно знал.

– Садитесь, – сказал Золтан, – мы подбросим вас до Елани.

Костров молча поместился в квадроцикл.

День перевалил на вторую половину, и жара несколько спала. Но было по-прежнему душно. Поднявшись наверх, экскурсанты вернули казенную одежду – Зозуля бдил, чтоб ничего не утащили в качестве сувенира, наш народ на такое мастак. Интересно, на чем приезжала и будет уезжать старушка? У остальных скорее всего собственные машины, а она на автовладелицу не похожа. Экскурсионные автобусы сейчас не ходят… Впрочем, неважно.

Одежда из-за духоты липла к телу, из-за перепада температур начала ныть голова, и это ощущение усиливалось при тарахтении квадроцикла. Черт, эта таратайка словно нарочно приспособлена, чтоб невозможно было поговорить.

Но вряд ли Золтан удержится от того, чтобы задать вопрос. Нужно же покрасоваться.

Костров не ошибся. Когда они достигли Елани и миновали простиравший длань монумент вождя, Золтан велел егерю притормозить.

– Я хочу показать вам еще одну местную достопримечательность, – сказал он.

Костров не стал возражать. В любом случае, до площади, где должен был ждать Семен, не более десяти минут ходу.

Они миновали переулок между густо заросшими палисадниками и вышли на пятачок перед типовой для учебного заведения прошлого века постройкой, теперь совершенно обветшавшей. Окна, впрочем, были целы, а двери не заколочены.

Перед зданием высился еще один памятник – что-то слишком много их сегодня. В отличие от вполне ухоженного Ильича этот монумент пребывал в плачевном состоянии. Изображал топорно – во всех смыслах – сработанную женскую фигуру, облаченную во что-то наподобие хитона. Обилие трещин придавало одеянию вид узорного. Черты лица ее почти стерлись, и она воздымала вверх единственную руку. Вторая отвалилась, из плеча торчал заржавленный железный штырь.

– Официально считается, что это памятник отечественной науке, – пояснил Золтан. – Раньше здесь был горнодобывающий техникум, перед ним эту тетку и водрузили. В руках она держала не то модель атома, не то ракету, не знаю, я не застал. А когда шахты закрылись, учиться стало некому. Какое-то время в здании был собес, а сейчас столовая для неимущих пенсионеров, ее господин Варанов спонсирует. Однако, – Сидоренков сделал паузу, – есть мнение, что памятником науке местные власти назвали эту фигуру лишь для того, чтоб успокоить более важное руководство. Вы же знаете, что это за края, прежние верования держатся крепко. Так вот, старожилы говорят, что на самом деле это идол одной из местных богинь-матерей, в которых верили племена, жившие здесь изначально.

– И теперь она разрушается – вы это хотели мне сказать?

– Вы прекрасно все поняли. И, надеюсь, сделаете надлежащие выводы. В конце концов, вы ведь не из тех, кто служит Авам. Ваш народ пришел сюда позже.

– Забавно, – пробормотал Костров. – Вы самый молодой из нас. Слишком молодой, я бы сказал. И притом отстаиваете самую архаичную, самую примитивную позицию.

Золтан снова улыбнулся.

– Забавно другое. Слышать слово «примитивный» в наш политкорректный век. Нет, я привык, что люди забыли исходное значение слова primitivus – первый, самый ранний, которое, кстати в превосходной степени звучит как prior – старший и главный, но от вас как-то не ожидал.

– Вы еще примус вспомните, тоже однокорневое слово.

Золтан пропустил замечание мимо ушей.

– Вы ведь убедились, что примитивные методы – самые действенные.

– То, что вы пообещали мэру Елани?

– Я совместил полезное… с полезным. Ласки, куницы и прочая хищная мелочь – они ведь слуги матерей. Ибо Авы тоже любят кровавые жертвы, а куньи – самые злобные и жестокие из хищников, куда там волкам и медведям. Я послал слуг подземелья против слуг матерей. И, между прочим, оказал благодеяние городу.

– А Великий Нетопырь получил свою кровавую жертву. И напитавшись, смог обрести голос – так?

Золтан благосклонно кивнул.

– Эта земля пронизана ходами и пещерами. Ты должен был знать – но тебе необходимо было увидеть. Кто узрел в дебрях ослепительного зверя, не может противостоять ему. – Он спохватился, сообразив, что вещает чересчур пафосно, и закончил прозаически: – А теперь нам пора. Джабраилу все-таки нужно возвращаться к обязанностям егеря.

– Езидов-то ты зачем в это втянул? – устало спросил Костров. – Они ни при чем в нашей вражде.

– А вот именно поэтому. Они здесь все приезжие. Местные – русские, эрзяне, татары, марийцы, чуваши – все равно местные, они что-то да слышали, они поймут, что происходит. А эти нет. Очень удачно.

– Знаешь, в чем-то ты прав, – медленно произнес Костров вслед уходящему Золтану. – Конечно, не все местные жители знают о вековечной борьбе с Идемевзем. Но достаточно тех, кто посвящен в тайну. Поэтому каждый раз они находят возможность объединиться. У нас нет великих воинов, это вообще не в нашем характере. Мы просто не даем подземной тьме выйти на волю. И, сколько бы ты ни починял свой примус, в этот раз тоже не дадим.

Золтан обернулся на ходу.

– А вот на это Великий Нетопырь велел сказать: посмотрим.