Ты роешь, старый крот…

Со ясна неба летит огнена стрела. Той стреле поклонюсь, помолюсь и спрошу ее: «Куда полетела, огнена стрела?»

Жара закончилась так же радикально, как началась. Вокруг стояла зеленая зима – это определение, если верить Александру Дюма, выдала Екатерина II, посетив здешние края.

Впрочем, за четыреста лет до императрицы местный летописец описывал это так: «Бысть знамения на небеси: облака овогда кровавы являхуся, овогда черны. И мгла стояла три месяца. И людям бысть тяготно и скорбно, и рыба в реках мерла».

Однако с тех пор это явление повторялось так часто – а в последние сто лет особенно с дохнувшей рыбой, что люди просто перестали обращать на него внимание.

Потому что, как бы тебе ни было тяготно и скорбно, все равно нужно каждый день идти отбывать барщину, стоять у заводского станка, принимать хворых в клинике, учить школьников и студентов. А те, кто имел время скорбеть и страдать, не отвлекаясь на работу, обычно обладали и средствами податься в края иные.

Но на календаре значилось лето, а летом, столь недолгим в Средней полосе России, люди хотят развлекаться. Так было даже в те далекие времена, когда итильгородский летописец записывал свои печальные наблюдения над окружающей природой, и тем более теперь, когда у горожан появилось гораздо больше свободного времени. Дожди и пронзительный ветер прогнали с улиц выступающие строем духовые оркестры, толпы футбольных фанатов и даже особо упорных танцоров, пляшущих брейк и тверк. Надо заметить, жители центральных улиц были весьма благодарны холодам, ибо давали возможность отдохнуть от грома труб и барабанов, дудения вувузел и впервые за лето выспаться. Но на общее настроение это не повлияло.

Что ж, культурно развлекаться можно не только на улицах. Добрые люди перемещаются под крышу, не так ли?

Увы, финансовый кризис лишил город таких явлений, как театральные гастроли и кинофестивали. Но ничего, справлялись и сами. И более чем справлялись. В последние недели все местные СМИ были переполнены сообщениями об открытии выставочного зала в бывшем здании Князь-Кесарского вокзала, особо напирая на то, что из городского бюджета не было потрачено ни рубля. Все расходы взял на себя глава группы компаний «Итильпром» Никита Викентьевич Шеин.

В отличие от большинства местных олигархов провинциального масштаба, которые произросли на почве, густо унавоженной криминалом, Шеин вроде бы ни в чем особо отвратном замечен не был. Он принадлежал к династии «красных директоров». Отец его, насколько известно было Кострову, возглавлял нефтеперерабатывающий комбинат «Земляничные поляны», в пору великих перемен комбинат перешел в частную собственность Шеиных. Сейчас, кроме него, Никита Викентьевич владел еще рядом заводов, а также строительной и транспортной компаниями. А что, вполне достойные предприятия, обеспечивающие многих горожан рабочими местами, что во времена тощих коров очень важно. Да, Шеин не то, что магнаты прошлого десятилетия, сделавшие состояние на торговле турецкими тряпками, тайваньскими компьютерами, оружием и одноразовыми шприцами. У него было не стыдно попытаться стрясти денег на музейные нужды. Но Костров как-то умудрился ни разу с Шеиным не пересечься. Слишком уж в разных сферах протекала их жизнедеятельность. А ведь Шеин и жил, как выяснил Костров, покопавшись в Интернете, в пятнадцати минутах от его жилища, на Звездной.

Улица имела колоритную историю. Собственно, когда-то это была не улица, а цепь длинных оврагов, весной и осенью превращавшихся в болота, и называлась соответственно – Овражной. Потом ее переименовали в Звездную – потому что какому-то поэтически настроенному топографу показалось, что вид оврагов на карте напоминает звездное небо. Об этой улице и о том, как она из трущобы и прибежища разбойников превратилась в заповедник местных богатеев, Костров рассказывал приснопамятному профессору Шаверни, когда они проезжали здесь весной. Овраги засыпали и заасфальтировали еще в прошлой исторической формации, а вот дома здесь стояли до возвращения капитализма старые и ветхие. Потом понимающие люди спохватились, что это безобразие находится в непосредственной близости к центру города. Земельные участки стали скупаться со страшной силой, обитателей халуп выселили на края географии, а на месте этих халуп выстроили элитное жилье и все, что к нему прилагается. Тогда-то Шеин и переехал в этот суперпрестижный район из Земляничных Полян, которые все же находились на окраине города. И Костров даже не мог его за это упрекать. Очень часто – Итиль-город в этом смысле не исключение – новая элита сжирает под свои обиталища историческую застройку. Но старые дома на Звездной действительно были ветхими. Городская архитектура не пострадала. Люди… ну кто в те времена, да и в наши тоже, думал о людях.

В годы тучных коров архитекторы, местные и заезжие, порезвились на Звездной вовсю, застроив ее домами во всех известных и неизвестных культурологам стилях. Сюда же потянулись дизайнеры интерьеров, жаждущие сделать квартиры тутошних обитателей модными, стильными и эффектными. И конечно же, неиздохший тогда глянец спешил об этом оповестить. Разумеется, закон запрещает прессе выкладывать на общее обозрение личные данные, в том числе адреса. И те журналы и сайты, кто хоть немного были в курсе этого запрета, не называли улицу или номера домов. Но те, кто хорошо знал город, опознали бы без труда. Да и не очень шифровались обитатели особнячков и теремов – Звездная все же не Рублевка и не отгорожена от мира.

Так или иначе, Шеин жил неподалеку, но директору литературного музея даже не приходила мысль поискать с ним встречи. А вот Шмальц до этого додумалась, и результат был налицо.

Костров мог бы корить себя за то, что упустил завидного спонсора, гоняясь за призрачным французским прожектом, но теперь его беспокоило совсем другое чувство. Шеин мог быть совсем ни при чем к интригам гранд-дамы музея изящных искусств. Но после визита в Елань у него было плохое предчувствие.

Семена в этот раз вызывать он не стал. Поехал на метро. Этот вид транспорта завелся в Итиль-городе в последнее десятилетие, хотя строить его начали значительно раньше, и развивался в основном в пролетарских районах Заречья, где был жизненно необходим. На Горе, в исторической части города, строительство велось медленно. Здесь была всего пара станций. Конечная, она же и начальная, была расположена на площади, аккурат под тем самым местом, где сообразно правдивому рассказу Кострова, совершались публичные казни. Основная линия соединяла ее с упомянутыми пролетарскими районами. Еще одна ветка, боковая, вела к улицам, расположенным у подножия Горы. Оттуда до старого вокзала рукой подать.

Как уже говорилось, улица Звездная выходила прямиком на площадь, если бы господин Шеин захотел воспользоваться общественным транспортом, он бы попал на открытие выставки в считаные минуты. А так он наверняка парился в пробках. Но ничего не поделаешь, статус не позволял ему ездить в метро. А вот Костров мог себе это позволить.

Итильгородская подземка сильно отличалась от столичной, в первую очередь отсутствием имперской пышности. Никаких мозаик, статуй и позолоты. Просто плитка по стенам, в лучшем случае поделочный камень, не аспидный, если верить старой шахтерке, в два цвета, черный и белый. И хорошо. Метро не роскошь, а средство передвижения. Чисто – и ладно.

В этой части города эскалатор в несколько ярусов спускался глубоко под землю, учитывая местный рельеф. По-другому проложить безопасный путь для подземки было нельзя.

Народу по боковой ветке ехало немного, можно было без труда найти сидячее место в вагоне, но не стоило и искать. Механический голос объявил название остановки, и Костров вышел наружу. Свернув от Нижней набережной за арт-кафе «Морж и плотник», он прошел туда, где белело здание Князь-Кесарского вокзала.

Господин Шеин не пожалел расходов на реставрацию здания. А ведь оно, пожалуй, было одной из лучших в городе построек конца позапрошлого века. В те времена архитекторы еще не увлеклись модерном и византийским стилем, так что это был вполне достойный образчик русского классицизма. Увы, после того как вокзал закрыли из-за постоянных оползней, здание ветшало, и просто чудо, что не развалилось до тех пор, когда явился спонсор.

Идею создать русский аналог музея Орсэ Шеину, скорее всего, подсказала Анастасия Шмальц. А может, сам додумался, наверняка бывал в Париже. И не только в нем одном.

От здания вокзала тянулась насыпь, по которой прежде была проложена железнодорожная колея. Рельсы давно сняли, шпалы сгнили, и насыпь на сотни километров заросла дурной травой. Тем не менее в городе ходили слухи, что если выйти к насыпи темной ночью или в сильный туман, то можно увидеть огни и услышать грохот проносящегося состава. Будто бы поезда, которые сняли с уничтоженного маршрута, не нашли покоя и продолжают ходить по несуществующим путям, а кого они везут и куда – кто знает?

Но, поскольку призрачные поезда никак не были связаны с явлением Великого Нетопыря, Костров не обращал на эти слухи внимания.

Во время реставрации здания травяные заросли на той части насыпи, что примыкала к бывшему вокзалу, скосили, придав местности цивилизованный вид. На Князь-Кесарской площади, очень небольшой по современным меркам, рядами мостились автомобили, скорее всего, принадлежавшие не только гостям мероприятия, но и сотрудникам «Итильпрома».

Костров был уверен, что многие посетители нынешней выставки, с какой бы помпой она ни открывалась, добирались общественным транспортом, а те, кто жили на Нижней набережной и прилегающих улицах – пешком. Это провинция, не столица, и стоит пусть угрюмое, но лето. То же сказывалось и на внешнем виде собравшейся публики. Еще не войдя, Костров был уверен, что не увидит здесь дам в вечерних туалетах или коктейльных платьицах и мужчин в дорогих костюмах, блещущих брендовыми часами. И оказался прав. Народ вырядился, как бог на душу положит, независимо от достатка. И хорошо, что жара спала, а то многие не постеснялись бы заявиться в майках и шортах. В этом плане, говорила ему как-то Катерина, Итиль-город ближе к Европе, чем Москва. Для людей главное в одежде – удобство и непринужденность, а не демонстрация статуса. И если для варианта «майка-шорты» было прохладно, то для рубах с бриджами в самый раз, независимо от гендерной принадлежности. Женщины, впрочем, как обычно, позволяли себе большее разнообразие в одежде. Льняные костюмчики, вышивка, блузы с бахромой и, разумеется, старательно драные джинсы. Вязки бус, причудливые браслеты и прочие вытребеньки для оживления нарядов. Мужчины выглядели не столь броско, но вполне по-пижонски. Галеристы, журналисты, художники и прочие представители местной la boheme. Просто публика, увидевшая интересное объявление на улицах и в сети, а также те, кто заявился в надежде на халявную выпивку и угощение. Костров, впрочем, сомневался, что таковые воспоследуют. Прошли времена тучных коров, когда открытие каждой выставки сопровождалось фуршетом. Хотя кто знает, у «Итильпрома» средств пока достаточно.

К счастью, не было ни одного политика, действующего или бывшего. Для действующих – даже провинциальных, мероприятие было недостаточно круто, а для бывших… ей-богу, нет ничего печальнее зрелища вышедшего в тираж политика. Костров наблюдал на каком-то вернисаже одного из бывших мэров, отправленных на пенсию. Тот нарезал круги по залу, заглядывая жующим и глотающим журналюгам в лица, а на его собственном было написано: но вот же я! Я же здесь! Все отводили глаза и объективы. Вскоре экс-мэр умер. Впрочем, это было давно. Теперь такое увидишь редко – мэры, если и становятся бывшими, то отправляются не на пенсию, а за решетку. Да, печальнее зрелища бывшего политика – только бывшая жена политика… но все это совершенно не имеет отношения к делу.

По-любому сегодня вход был бесплатный, и этого было достаточно.

Выставка открывалась в семь часов вечера, Костров пришел без пяти семь и не сомневался, что вовремя мероприятие не начнется. Он встретил нескольких знакомых, поздоровался. Что его удивило – Катерины среди собравшихся не было, а ведь именно она первой обеспокоилась замыслами Шмальц. Да и добраться сюда по реке было без проблем – параплан из Великой Сини останавливался как раз на пристани у Нижней набережной. Не было видно и Золтана – но он, прах его побери, уже сделал свой ход и, скорее всего, сегодня не появится.

Задумавшись, Костров не сразу обратил внимание, как охранники деликатно, но непреклонно потеснили толпу. Из главного входа на площадку вышли Анастасия Шмальц и мужчина, который должен был оказаться не кем иным, как господином Шеиным. Разумеется, Кострову попадались его фотографии в сети. Но встреться они при других обстоятельствах, Костров не обратил бы на него внимания. Совершенно стандартная внешность, такие здесь через одного. Круглое скуластое лицо, нос уточкой, глубоко сидящие глаза невнятного цвета, изрядные залысины в темно-русых волосах. Человек он был довольно корпулентный, как раньше говорили – апоплексического сложения. А поскольку Шеин был нынче едва ли не единственным, кто соблюдал дресс-код и облачился в приличный костюм-тройку, кровь приливала к его полным щекам. То ли галстук был слишком туго завязан, то ли жилет тесноват.

Шмальц также выглядела более чем достойно – в маленьком черном платье с ниткой крупного жемчуга, в туфлях на шпильках, при макияже в стиле «вамп».

Короче, эта пара вполне была бы уместна на светском приеме, а не полубогемной тусовке. Что ж, подумал Костров, в новостях по ТВ именно достойную пару и покажут, а толпу отсекут.

В руках Шмальц оказался микрофон, но в данной ситуации правило «дамы первыми» не работало, и она перевручила микрофон спонсору.

Шеин разразился приветственной речью. Она была столь же стандартной, как и его лицо. Некоторые деятели в своих выступлениях пытаются острить, но Шеин отделался ритуальными фразами – про великое историческое наследие Итиль-города, про необходимость сотрудничества промышленников и деятелей культуры, каковое, собственно, и воплощает данная выставка, и тому подобным. Он понимал что необходимо соблюдать условности, но ему хотелось побыстрее покончить с официальной частью. Определенно узел галстука был слишком тесен. А ведь Шеину еще беседовать с журналистами…

Затем микрофон снова перекочевал к Анастасии. Она держалась куда как более непринужденно. Разумеется, начала речь с благодарностей дорогому Никите Викентьевичу, без которого нынешнее мероприятие, да и само создание музея современного арт-дизайна как филиала музея изящных искусств, не могло бы воплотиться в жизнь. Затем она также перешла к теме исторических традиций и содружества искусства и капитала, напомнив, что, собственно, главный городской музей расположен во дворце Барышниковых. Она не стала напирать на то, что дворец был реквизирован у сталелитейных магнатов после революции. Зато подробно остановилась на том, как внезапно актуальна стала эстетика времен паровых машин и дизельных генераторов.

Кто-то записывал ее речь на диктофон, но в основном публика уже начинала скучать. Вдобавок ветер с реки задувал прохладный, и стоять снаружи стало зябко. Наконец выставку объявили открытой, и продрогшая публика ломанулась внутрь. Молодежь и журналисты тут же взвизгнули: «Стимпанк! Стимпанк!»

Действительно, могло показаться, что посетители попадают в мир, который с упоением описывают новейшие фантастические романы, а вслед за ними рисуют кино и сериалы. Техника, представленная на выставке, зачастую выглядела совершенно бредовой, но была подлинной. Отнюдь не вся она работала когда-то на паровых двигателях. Некоторые приводила в движение педальная тяга, от первых моделей велосипедов, напоминавших скелеты верблюдов, до совершенно чудовищных бормашин, один вид которых наводил на мысль об изощренных пытках. Были здесь и чудеса механики – дагерротипические и витаграфоскопические аппараты, гигантские водолазные костюмы, будто только что исхищенные с «Наутилуса» и устрашившие бы Годзиллу. Были мотоциклетки и моториссы. Были зингеровские швейные машинки, повергавшие собравшихся в умиление – через одного у бабушки или прабабушки была такая же. Но все же выставка посвящалась веку пара, и паровые машины, все еще находившиеся в рабочем состоянии, были звездами программы. Наверное, некоторые из них когда-то преумножали состояние Барышниковых.

А в самой глубине экспозиции поблескивал надраенными до блеска бронзовыми ручками дверей и латунными накладками паровоз – как же без него, ведь музей располагался в здании вокзала.

Вряд ли этот паровоз и пара прицепленных к нему вагончиков, желтый и синий, сохранились при Князь-Кесарском вокзале – он все-таки работал еще полвека назад, и поезда, что ходили отсюда на восток, были совсем другие. Вроде у Барышниковых, помимо прочего, имелся собственный состав, припомнил Костров. Как он сохранился и попал сюда, вероятно, знает Шмальц, ей по должности положено. Она, кстати, сразу после открытия исчезла из поля зрения. Костров ожидал, что именно она будет примадонной вечера, но Анастасия, похоже, решила дать возможность спонсору явить себя публике и журналистам во всей красе. Или бросила его прессе, аки мученицу львам.

Костров огляделся. Кругом мелькали вспышки фотоаппаратов, девушки разносили подносы, где были расставлены бокалы с чем-то пузырящимся. Костров попробовал – это оказался сидр фабрики «Красная Батавия», каковая, вероятно, тоже входила в число спонсоров мероприятия.

Одеты официантки были странно – в обшитые металлическими полосами корсажи фасона «бронелифчик – наше все», короткие юбки, гетры, ботинки, а лица их почти скрывали очки-консервы. Все вместе должно было символизировать тот самый стимпанк – точно Костров не знал, не читал.

Оглядываясь, он обнаружил, что сквозь толпу к нему проталкиваются Ядвига Трембовецкая под руку со Щастьевым. Этнографиня драпировалась в накинутую поверх флисового платья широкую шаль с кистями, на театральном деятеле был не слишком модный бежевый костюмчик с искрой. Они поздоровались, и стимпанковская дева, заметив вновь прибывших, явилась со своим подносом. Музейщики цапнули по бокалу и Щастьев, пригубив, поморщился.

– Фу, дешевка. Могли бы и на шампанское разориться.

– Увы, – вежливо ответил Костров, – не произрастает виноград в наших палестинах. А яблоки произрастают, и в больших количествах.

Это, разумеется, Щастьеву и так было известно, и он предпочел сменить тему.

– Ядзя, дорогая, что-то не видно твоего юного чичероне? – клюнул он Трембовецкую.

– Ты про Золтана, что ли? – Ядвига ничуть не смутилась. – С какой стати ему тащиться из своих гребеней на чужой праздник, где, как ты только что изволил заметить, даже шампанского не наливают? Вот и Катерина не приехала. Хотя она предпочитает напитки покрепче, верно, Вадим Николаич?

Костров на подначку не ответил. Хотя мог бы напомнить, что Гонобобель тоже отсутствует, хотя ему и путь недалек, и казенная машина с шофером в наличии. Ладно, покусывать друг друга – в обычае у здешней публики. Но в курсе ли Ядвига Збигневовна, что Шмальц нечто затевает? Трембовецкую могли не поставить в известность, но она достаточна стара и опытна, чтоб о многом догадаться. Ее этнографическая деревня – творение искусственное, хоть и состоит из обломков подлинного и не имеет своего покровителя. Вот Ядвига и мечется в поисках союзников. А поскольку суета не пристала ее возрасту, пытается держать лицо.

Внезапно Кострову показалось, что общий гул стал потише. Обратив взгляд к виновнику торжества, он увидел, что рядом с Шеиным вновь возникла Анастасия, а охранники ненавязчиво оттирают прессу и зевак. В руке у Анастасии была какая-то палка, менее полуметра длиной. Это несколько контрастировало с ее элегантным видом, но обстановка была достаточно неформальная, и никто не удивился.

– Господа! – Микрофон у Шеина работал плохо, и Анастасии пришлось хлопнуть в ладоши, призывая к общей тишине. Палку при этом она засунула под мышку. – Вы уже ознакомились с экспозицией, и мы переходим ко второй части вечера.

– Неужто пожрать дадут? – пробормотал Щастьев.

Шеин и Анастасия переглянулись, и директриса подхватила речь спонсора.

– Напомню вам, что современное искусство – это не просто парад арт-объектов, это акционизм. Искусство действия. И сегодня мы представим вам перфоманс, связывающий объекты старинные, я бы даже сказала, архаичные, с технологиями, еще не известными широкой публике.

Шеин извлек из кармана пиджака пульт. Затем Анастасия взмахнула рукой, в которой снова зажата была палочка.

– Редикулус! – пискнул кто-то начитанный.

И словно бы по мановению волшебной палочки задняя стена с негромким скрежетом поехала в сторону. За ней открывалась не сцена и не другое помещение. Железнодорожная насыпь предстала глазам собравшихся. Насыпь, заросшая дикой травой, уходящая вдаль под нависающим над уничтоженной железной дорогой лесистым склоном. Наступали сумерки, и с реки к насыпи и лесу полз вечерний туман. От этого зрелища почему-то щемило сердце, и, стремясь прогнать морок, публика зааплодировала.

Но это было лишь начало перфоманса. Или хэппенинга, бес их разберет. Что-то зашипело, загудело, клацнуло, и начищенный, надраенный паровоз сдвинулся с места. Теперь стало заметно, что возвышение, на котором он был установлен, располагалось как раз напротив насыпи и на ее уровне. Именно туда, в направлении насыпи и двинулся паровоз. За ним – подрагивая и скрипя, прицепленные вагоны.

– Но позвольте же, там машиниста нет, – хорошо поставленный баритон Щастьева перекрыл гомон остальных. – Кабина пуста!

– Нет машиниста, – согласился Шеин. – И кочегара нет. Полностью дистанционное управление.

В подтверждение своих слов он нажал очередную кнопку на пульте. Из трубы паровоза вырвался воспетый классиками гудок. А вот обязанное сопровождать его облачко пара не вырвалось, что бы там ни обещало название выставки.

– Именно это мы имели в виду, когда упоминали неизвестные пока технологии, – вступила Шмальц. Голос ее звучал ровно, но щеки, обычно бледные, разрумянились, словно от натуги. Палочку она прижимала к груди, и Кострову вдруг стало не по себе.

Потому что не палочка это была вовсе.

Сам он эту вещь никогда не видел, но мельком и смутно слышал об ее существовании. И от души надеялся, что потомки старика Барышникова ее уничтожили. Ибо она не всплывала больше столетия.

Иногда люди что-то соображают. Хватило же ума властям – и местным, и тем, кто над ними, – засыпать шахту под дворцом. И когда он гадал, что может быть у Анастасии в противовес шаманскому бубну Золтана, мысль о наследии железного старика ему в голову не пришла.

Ведь Барышниковы, лишившись родового имущества, жили себе вполне благополучно.

О да, они избавились от наследия старого магната. Только не уничтожили то, что следовало уничтожить, а тупо потеряли. И она лежала где-то в задних комнатах, а то и в подвалах дворца, а потом в запасниках музея.

Должно быть, ее нашли во время войны – тогда работников музея благовидно отправили в эвакуацию, а для постройки секретного бункера из столицы прислали специалистов самых разных профилей. Об этом Костров читал в записках своего предшественника, тот этих спецов консультировал. Вот, вероятно, кто-то из них, осматривая то, что музейщики не сочли необходимым вывезти из хранилища, и обнаружил там старую костяную дудку. А поскольку в те времена специалисты действительно знали толк в своих профессиях, ибо от этого зависели их жизни, он сумел определить, для чего эта дудка нужна, и отписал в столицу по своему ведомству. Объект, скорее всего, проверили, испытали радиус действия. А может, наоборот, не стали трогать – из соображений «как бы чего не вышло». И сочли непригодным к практическому использованию и не забрали в Москву, а оставили в хранилище, ну разве что поместили в сейф и прикрепили соответственную бирочку. А полвека спустя эту бирочку удосужилась разглядеть Анастасия Шмальц.

Костяная флейта, как скажет вам любой археолог или этнограф – древнейший в мире музыкальный инструмент, известный еще неандертальцам. Лепить из глины или резать камыш или бамбук и уж тем более обрабатывать дерево они еще не умели, а вот подходящую кость можно было найти после любой трапезы. Или почти любой. И виднейшие умы ученого мира по сию пору ведут прения: являются ли находки, сделанные в пещерах, музыкальными инструментами, или просто обглоданными медвежьими, кабаньими либо птичьими костями, а дырки в них – лишь следы зубов, а не дыхательные отверстия. Но, в общем, все знают, что эта костяная трубка – предшественница всех последующих свирелей, сопелок, окарин, кураев, дицзи и прочих.

А вот для чего служила дудка из берцовой человеческой кости, скрепленная человеческим же мозгом, знали только очень старые шаманы. Ну, может еще братья Гримм и китайские сериальщики. И Анастасия Шмальц.

Шеин продолжил:

– Итак, у вас есть уникальная возможность воспользоваться нашими достижениями и совершить …ээээ… уникальную поездку на обновленном поезде, воплощающем синтез старинного и современного. Поездку короткую, но СОВЕРШЕННО БЕСПЛАТНУЮ!

Публика не сразу сорвалась с места, несмотря на волшебное слово «бесплатно».

– Так рельсов же нет, – пискнул кто-то.

– Этот поезд не нуждается в рельсах, – сказала Анастасия. – Многие из вас слышали легенду о поезде-призраке, который по ночам скользит над этой самой насыпью. Теперь вы убедитесь, что легенда может стать былью. И ради этого не стоит ждать ночи. – После короткой паузы она добавила: – А если кто-то считает, что наши новации небезопасны, я сама отправлюсь с вами, чтобы убедить в обратном.

И она решительной походкой направилась к паровозу – не к пассажирским вагончикам.

Шеин остался на месте, но, видимо, пример Анастасии был достаточно заразителен. Публика, вооруженная айфонами и планшетами, двинулась рассаживаться.

Костров промедлил несколько мгновений и устремился к составу.

– Куда, идиот? – крикнула ему вслед Трембовецкая.

Оглянувшись, он увидел, что лицо старухи исказил страх, и она схватила за руку Щастьева, сунувшегося было вперед. И это окончательно убедило Кострова в том, что он не может оставаться просто наблюдателем.

Знала ли Ядвига об истинной причине закрытия Князь-Кесарского вокзала? У него не было времени гадать, что именно открыл этнографине Золтан. Но он-то знал, почему здесь постоянно происходят оползни. И Катерина знала. И уж, конечно, об этом должна быть осведомлена Шмальц.

Река, именем которой назвали город, испокон века делила обитаемый мир пополам. На правом берегу, за полосой возделанных земель и поселений, тянулась степь. На левом, вплоть до земель, намертво скованных льдом, простирались леса. Даже теперь, когда их старательно вырубали, леса все еще стояли, настолько они были обширны. Из степей веками приходила опасность, все оборонные валы, рвы и стены были обращены к ней. Лес был убежищем, приютом, домом, а то и крепостью. И задолго до того, как возникли города, и даже до того, как известные нынче народы стали возносить молитвы в священных рощах и дубравах, жители лесов поклонялись зверям, почитая их за предков и покровителей. Это было слишком давно, чтоб можно было с уверенностью сказать, что звери для них были богами, а их боги были зверями. Но столь долгое поклонение не могло не сказаться на тех, кому поклонялись. Даже если они исчезли с лица земли, в прямом смысле слова – уйдя с ее поверхности в недра. И лишь смутная память о них сохранилась – у тех, кто был связан с местами, где являлись боги-звери.

По правде говоря, они все-таки были прежде всего зверями, и то, что можно было считать разумом, у них было на зверином уровне.

Кое-кто осведомленный в течение столетий умел с ними бороться, как князья Длиннопястые и причисленные к ним.

Кое-кто умел их использовать, как железный старик Барышников, когда-то выменявший на водку костяную дудку у тунгусского шамана.

Костров не успел догнать Анастасию. Дверь машинного отделения захлопнулась перед ним.

Вот только машины там только для виду. Поезд приводит в движение нечто совсем другое. Некто.

Тот, кто бродит в глубине, разрывая землю своим гигантским острым рогом и прокладывая себе ходы. Когда-то он находил залежи руды для старика Барышникова, не бывшего тогда стариком, и рыл для него шахты и штольни. Это был единственный известный Кострову случай, когда человек сумел использовать порождение бездны. Возможно, в своих путешествиях по северу, «железный старик» многому научился у тамошних шаманов. Другие такими знаниями не обладали. Даже когда на город сыпались бомбы и горели целые кварталы, в итоге было принято решение не выпускать тварь из глубин. Некоторые утверждали, что он способен принимать человеческий облик – хотя бы в видениях, и с ним можно договориться. Но Шмальц, насколько было известно Кострову, даром путешествовать в мир видений не обладала. И она что же, считает, что дудки из кости и мозга жертвы – сотни, а то и тысячи лет назад добровольно отданной ради этой цели, – достаточно, чтоб управлять?

Тот, в Гаммельне, в Бамберге и других германских городах, именуемый шембартом, был способен на это, и, возможно, глядя на его бородатую рожу на стене своего музея, она преисполнилась уверенности, что тоже способна. Но здесь предстояло управлять не крысами. Существо было одно, но оно было гигантским. Подцепить рогом состав и заставить его двигаться для него не составит труда.

И все это, чтобы произвести впечатление на одного недоолигарха, дабы тот щедро спонсировал музей?

Возможно. Но могло быть и хуже. К истории про черного дудочника, он же шембарт, он же Крысолов, обычно приделывают относительно благополучный финал. Пусть он увел за собой детей, но они прошли через подземный ход в другую страну, где зажили счастливо. Прямо-таки «Золотой ключик», графа Толстого сочинение. Только это неправда. Как и «Золотой ключик». Обычно никто не выходит наружу. Те, кто слышат голос костяной дудки, обречены блуждать под землей.

Но люди здесь как раз его и не слышат! Та дудка, что звучит сейчас, сделана из кости и мозга добровольной жертвы. Но жертвы не всегда бывают добровольными. Чаще всего – нет. А тем, кто обитает под землей, жертвы бывают необходимы. Люди, приказавшие залить цементом шахту под зданием музея, про это знали. Чего они испугались? Шла война, число жертв было огромно, даже в городе, далеко отстоявшем от линии фронта, – бомбежки их обеспечивали. Может быть, те, от кого зависело решение, боялись, что жертвами могут стать они сами?

И Золтан наверняка знает о жертвах. Всякий, кто связан с Идемевзем, обязан о них знать. Не зря же Великий Нетопырь обычно появляется во времена гражданских бедствий. Он должен утолить голод – так, кажется, говорила Катерина, – а собак, кур и баранов, которых резали в шахтах, уже не хватало. Однако ж, какие бы бедствия ни творились в других регионах, в Итиль-городе и окрестностях сейчас было относительно спокойно. Да и Золтана нынче здесь не было. Так что если кто и замыслил жертвоприношение, так это Анастасия Шмальц. Не исключено, что она даже не подозревает об этом, считает, что у нее и правда все под контролем. Но Костров не мог допустить катастрофы. Именно поэтому он в этом городе и находится. Он не мог призвать богов и чудовищ, как это делали Золтан, Анастасия и Катерина. Он не шаман и не жрец. Но он обязан делать то, что должен.

Анастасия заперлась в машинном отделении, но двери вагонов были открыты. Нужно попробовать проникнуть изнутри…

Он успел вскочить в лаково-блестящий синий вагончик прежде, чем двери захлопнулись. Снова раздался гудок, что-то щелкнуло, хрустнуло, грохнуло, и поезд тронулся с места. Почти все пассажиры припали к окнам, будто ожидали увидеть нечто неожиданное, а не с детства знакомый каждому горожанину пейзаж: высокий берег по левую сторону от насыпи, тускло поблескивающую поверхность реки по правую. Странным образом привычность этого зрелища никого не разочаровывала. Многие, как нынче водится, пустили в ход гаджеты и принялись печатлеть проплывавший мимо откос. Кто-то напевал: «Голубой вагон бежит, качается, скорый поезд набирает ход…», хотя вагон был синий, а поезд вовсе не скорый. Рядом с Костровым два джентльмена с ученым видом знатоков обсуждали тему воздушных поездов, писали же, что только в Китае такой построили, а оказывается, и у нас есть, – да нет же, не в Китае, а в Японии, возражал второй, у них там землетрясения все время, вот они и построили такой, экспериментальный, противосейсмический. Если тряхнет, он с рельс не сойдет, а полетит над ними. – Нет, в Китае, настаивал первый, я сам на Фейсбуке видео смотрел. И в Твиттере фотки есть!

Костров не стал более прислушиваться. Он не сомневался, что в Китае нечто подобное есть. Там, начиная с 40-х годов, пытались приспособить к делу Бэ-юя, рогатого речного и подземного дракона. Исследования прервались в годы культурной революции, когда специалистов разослали по деревням на перевоспитание, но потом они возобновились и когда-то должны были принести плоды.

А у нас тут таковых существ не водится. У нас водятся те, о которых рассказано в «Голубиной книге», которая на самом деле «Глубинная».

А Индрик-зверь всем зверям отец, а Индрик-зверь всем зверям зверь. Он проходит все горы белокаменные, прочищает все ручьи и проточины, пропущает реки, кладязи студеные. Когда зверь рогом поворотится, словно облацы по поднебесью, вся мать-земля под ним всколыбается… все зверья земные к нему прикланятся, никому победы он не делает.

Этот древний текст неизвестного происхождения и авторства сохранился во множестве вариантов. Анастасия похвалялась, что у них в музее находится самая полная версия. Как раз во время визита, когда зашла речь об этом, Костров увидел изображение шембарта. Неважно.

Индрик, в отличие от иных божественных зверей, не является в определенное время. Он бродит под землей постоянно. И, лишившись направляющей воли «железного старика», бродит где хочет. Наверное, у него есть излюбленные места, не зря же оползни здесь происходили на протяжении десятилетий, а потому поезда сходили с рельсов. Но сейчас рельсов нет, и потому Шмальц решила привести зверя именно сюда – здесь он пойдет легче, здесь с ним проще справиться.

Но Великий Нетопырь через своего служителя дал понять, что сделает свой ход, и неважно, что Золтан не явился на выставку. Может случиться все, что угодно. Что ж, Анастасия должна отвечать за свои действия. Но только она одна. Костров по-любому должен ее остановить, а нет – отцепить состав от паровоза, и пусть Индрик на своем роге тащит паровоз куда угодно, хоть до самой Казани, где ему предстоит столкнуться с хозяином тамошних мест – обитающим в прибрежных пещерах крылатым змеем Зилантом. Впрочем, скорее всего, далеко он не продвинется, Анастасия просто устанет дудеть в свою дудку. Если Костров ее не отберет.

В прежние времена в тамбуре наверняка толпились бы курильщики. Но то ли пропаганда здорового образа жизни сыграла роль, то ли публика подобралась иного разлива – в тамбуре никого не было. Тем лучше. Костров перепрыгнул через сцепление и дернул ручку. Бесполезно. Что ж, надеяться, что Шмальц забыла запереть дверь изнутри, было бы слишком легкомысленно. Все равно придется отцеплять состав. Весь вопрос чем, не голыми же руками. Он огляделся. И понял, что ему повезло.

Может, техника в этом поезде и не работала, но все, что в нем было во оны времена, здесь скопировали. Огнетушителя не было, потому что не существовало в эпоху Барышниковых огнетушителей. А вот ведро, лопата и багор висели на стене. То, что нужно. Пожарная инспекция наверняка сюда заглядывала. Олигархи рулят или не олигархи, а ТБ, в отличие от прочих разных техник, соблюдать необходимо.

Костров не стал проверять, есть ли в ведре песок. Схватил лишь багор. Несколько секунд колебался, попробовать отцепить вагон или все же выбить дверь.

И на эти несколько секунд опоздал. Поезд тряхнуло, как трясет, наверное, в этой самой Японии, где плохая сейсмическая обстановка. Не то, что здесь. Здесь не бывает землетрясений, по крайней мере не бывало в последнюю тысячу лет. Здесь регулярно бывают оползни. Такой рельеф, и воды кругом много – не только Волга, но еще в количестве разных рек и озер. Со временем с этим научились как-то справляться. Высокий берег, на котором расположены самые старые районы города, теперь прочно укреплен. Да и о нижней набережной тоже позаботились. Но теперь поезд вышел за пределы городской черты, и… что произошло? Индрик вышел из-под контроля?

Из вагонов слышались дикие крики, визг, вопли. Нет, похоже, еще никто не пострадал, но все перепуганы – там же многие с детьми. Сейчас они постараются вырваться из поезда… удивительно, что сразу этого не сделали, наверное, слишком напуганы, оцепенели. Самое кошмарное, что поезд продолжал двигаться. Земля под ним расползалась, а он двигался. Костров постарался зацепить сцепление багром, но тут снова тряхнуло так, что он упал на колени. Визг из вагонов достиг степени ультразвука. Состав покачнулся. Проклятье! Даже если они всего лишь упадут набок, жертвы будут неизбежны. Сейчас же наверняка кто-то попытается разбить окна, выбраться наружу… Костров снова поднялся, взялся за багор, и ему показалось, что на состав рухнула тьма.

Нет, не показалось. И не тьма. Из-за оползня деревья со склона вырвались из-под земли, покатились вниз, ветви и корни заслонили окна, закрывая обзор, погружая во мрак, грозя расплющить и без того падающий в бездну состав.

И кренящийся поезд, вздрогнув в последний раз, остановился.

Ошеломленный Костров замер, пытаясь понять, что происходит.

Ему не мерещилось. Ветки и корни оплели состав, стволы подпирали его, удерживая от падения.

Наверху тяжело затопали. Раздалось брюзгливое:

– Чего встал? Отцепляй давай!

Катерина свешивалась с крыши вагона. Разумеется, она не могла спрыгнуть с откоса. И не ехала на крыше с момента отхода. Это не вестерн, это совсем другой жанр.

Но если протянувшиеся сверху ветви смогли удержать поезд, они могли также и подсадить Сасагонову.

Костров столь же недружелюбно ответил:

– Поздновато ты явилась.

Он прекрасно понимал, что в городе у Матери Леса нет власти, и надо было подождать, пока поезд удалится на достаточное расстояние. И то чудо – в прямом смысле, что Катерина все же убедила Зеленую Бабушку вмешаться. Но Костров не мог удержаться, чтоб не попрекнуть.

Катерина, пыхтя, спустилась вниз по пожарной лесенке. Выдернула у Кострова из рук багор и принялась работать со сцеплением. Действовала она с удивительной сноровкой. Впрочем, почему удивительной? Кто знает, чем ей приходилось заниматься за то время, что она состоит на своем месте.

Одежда у нее была вполне удобная для такой работы. Старые (действительно старые, а не состаренные) джинсы, водолазка и безрукавка со множеством карманцев – Костров видел такие у фотографов. Кстати о фотографах… Теперь он мог позволить себе отвлечься на подобную мысль, несмотря на то, что из вагона по-прежнему неслись крики, к которым добавился треск выбиваемых окон. Судя по отдельным выкрикам, связь, которая отказала при начале катастрофы, снова работала. Сейчас примчатся спасатели, а с ними и журналисты. Да, черт побери, и сами пассажиры уже наверняка выкладывают фоточки в сеть. И даже если там есть пострадавшие – а кто-то наверняка травмировался, к гадалке не ходи – это не помешает дорогим согражданам сделать снимки. Что делать, люди есть люди, социальные сети только слегка испортили их…

Катерина закончила свой труд, но багор не выпустила. Рыкнула: – Лопату хватай! – и перебралась на сцепление.

И верно. Погорячился он, решив, что она закончила. Скорее всего, все только начинается. Будь время, он бы выругал Сасагонову за то, что она поторопилась расцепить состав. Теперь высадить дверь будет труднее. Но времени не было. Ладно, теперь, когда поезд стоит на месте, прыгать не так страшно. И вообще, надо покончить с этим, пока сюда не добрались эмчеэсовцы. Он подхватил лопату – ей выбивать дверь и правда будет сподручнее, чем багром, размахнулся и ударил по двери.

– Да не так! Кто ж так двери вышибает! – рявкнула Катерина. – Тебе на что лопата дана? Отжимай!

Костров чертыхнулся. Да, проломить лопатой металлическую дверь было невозможно, об этом он как-то не подумал. Он крепче ухватился за черенок, просунул штык в зазор и начал жать, в то время как Сасагонова тянула на себя дверь за ручку.

Но тут под ногами снова дрогнуло. Нет, вагоны остались на прежнем месте, ветви, оплетавшие их, не подвели. А вот паровоз… случилось именно то, чего с самого начала опасался Костров. Земля под ним словно бы превратилась в кашу и потянула паровоз вниз.

– Что творит эта падла? – выдохнул Костров. Имел в виду он, разумеется, Шмальц, а не мать-сыру землю.

– Боюсь, что уже ничего, – пробормотала Катерина.

Костров не успел понять, что означают эти слова. За расползающейся землей открылся провал, и паровоз ухнул в него. Поначалу единственным инстинктивным действием было удержаться, затем дыхание перехватило, в голову изнутри ударила острая боль, руки и ноги отказали, и Костров отключился.

Он лежал и слышал мерный громкий стук. Или грохот. Он не знал, что это – бой барабана или перестук вагонных колес. Тот еще звук, что встречает после смерти… но он не мог умереть так. Точно не мог.

Костров приоткрыл глаза. Как ни странно, дышать было можно, его не засыпало и не завалило, и он даже был способен кое-что разглядеть. Он находился в подземелье, точнее, в обширном подземном коридоре – но не таком, где он побывал недавно, это явно была не шахта. Никаких следов строительных работ. Откуда же свет? А свет был, и он не мог идти сверху, снаружи уже ночь.

Кряхтя, он постарался приподняться. Рука уперлась во что-то металлическое – рядом валялась пресловутая лопата. А впереди, покосившись, угнездился несчастный паровоз. Свет исходил именно от него. Должно быть, фары были включены и каким-то образом уцелели. Дверь болталась на одной петле, должно быть, ее снесло при падении.

Никого не было видно. А вот стук продолжался, и Кострову он напоминал уже не столько шум поезда, сколько стук шаманского бубна. Но почему? Костров не должен был его слышать, даже если Золтан неподалеку. И где Катерина? Она не должна так просто погибнуть, уж точно не она.

Неправильный вопрос, поправил он себя. Где Анастасия? Ведь от ее костяной дудки зависит дальнейшее развитие событий.

Опираясь на лопату, он с трудом встал. Идти было тяжело, но руки-ноги вроде были целы. Это хорошо. Да, так умереть он не мог, но от травм все же не был застрахован. И еще этот шум в ушах…

Доковыляв до паровоза, остановился. Крикнул: – Есть кто? – и не услышал собственного голоса. Так и есть, что-то с барабанными перепонками. Он не слышит нормальных звуков, но стал различать те, что не предназначены для его ушей. Однако тишина внутри вряд ли связана с его избирательной глухотой.

Костров пошарил по карманам, вытащил смартфон. Сигнал, как и ожидалось, не ловил, но гаджет можно было использовать вместо фонарика.

Посветив себе. Костров заглянул внутрь. Анастасия лежала на полу. Жемчуга ее рассыпались, элегантное платьице превратилось в рваную тряпку. И не только из-за последствий падения. Широкий оторванный лоскут обхватывал ее голову в качестве перевязки.

Из чего мы делаем логические выводы: Шмальц жива, а Катерина здесь уже побывала. Оказывать первую помощь она умела быстро и сноровисто. Раненые бойцы Речной военной флотилии, побывавшие в Медвежьем Доле, когда там устроили передвижной госпиталь, могли бы это подтвердить.

Что ж, можно не тратить силы и время на поиски костяной дудки. Если та вообще уцелела.

Он побрел дальше, хотя не был уверен, что выбрал правильное направление. По коридору гулял ветер, не сквозняк, именно порывы ветра, неизвестно, сверху долетали или через другие подземные ходы. Стук в голове был уже неотличим от звона в ушах.

Он свернул за угол и порадовался, что оглох. Но зрения он не лишился. При этом Катерину увидел не сразу, она была слишком незаметна рядом с тем, что там происходило.

Они сражались, оба двое. Костров видел две модели Великого Нетопыря – на фольклорном празднике и в шахте. Обе не имели ничего общего с прототипом. Да и был ли перед ним сам Идемевзь – или кто-то из его стаи? Память не могла подсказать ему ничего.

Что же до Индрика… большинство слышавших о нем почему-то уверены, что это мамонт. Особенно здесь – и это в общем-то, объяснимо – в южной части губернии некогда степные мамонты водились в изрядных количествах, тамошние деревни до сих пор носят названия типа «Слониха», а раскопы там – просто рай для палеонтологов. Но Индрик был приведен с севера. И выглядел по-иному, как явствует из имени. Индрик-Инрог-Единорог.

Нет, ничего общего с грациозным геральдическим животным. Гигантское мохнатое чудовище с мощным рогом во лбу, коим он прокладывал ходы в земле и тащил состав.

Катерина недвижно стояла, сжимая в руке багор, и смотрела, как древние звери терзают друг друга. Костяная дудка торчала из одного карманца ее безрукавки, но Катерина не пыталась ей воспользоваться.

Служительница Вирь-Авы, повелевавшая зверями лесными, под землей она не имела власти. Для того, чтобы противостоять тварям подземным, нужен был герой, победитель хтонических чудищ. Так было во всех странах. А в этих краях должность героя отводилась потомку Матери Леса и Отца-Медведя.

После того, что случилось здесь в петровские времена, слухи дошли до столицы, и для следствия императором был наряжен князь-кесарь Ромодановский. Что именно он докладывал Петру, неизвестно. Однако Ромодановский был жалован землями в Итильгородской губернии. А князья Длиннопястые остались в Медвежьем Доле.

Костров тоже остановился, глядя, как в сумраке темная кровь течет по шкурам божественных зверей. Он вспомнил свои размышления – что их, прежде всего, ведет инстинкт. То, что он слышал от Идемевзя в пещере, транслировал Золтан, а он мог интерпретировать желания своего зверя по-своему. И не стравливали ли зверей сознательно? Действия Шмальц можно было расценить именно так.

А Идемевзь… этот стук не воспроизводит ли удары бубна, повелевающие рукокрылыми? Золтану даже не надо быть здесь. Он мог передать запись Трембовецкой. А та, например, установила плеер еще на выставке.

Однако рог Индрика казался более грозным оружием, чем когти и крылья Идемевзя, и Катерине не нужно было пользоваться дудкой. Возможно, она права, что выжидает. Так думал Костров, пока не появилась третья сила.

Костров поначалу не понял, что это и кто это. Среди здешних божественных тварей таких не было.

Он летел по подземелью… нет, парил с невероятной для парения скоростью. И уж он, в отличие от здешней хтони, выглядел вполне геральдично. Гордо поднятая голова, увенчанная короной, шлейфом раскинувшийся хвост, – даже в сумраке можно было разглядеть, как он переливается. По хвосту-то Костров его и опознал.

Жители Средней полосы России видят павлинов только в зоопарках да еще в кино. Для них это ленивая и глупая птица, обитающая в садах восточных владык и имениях зажравшихся олигархов, и умеющая разве что противно орать и распускать хвост. Они не знают, что в естественной среде обитания павлин – хищник, гоняющий всех, кроме разве что орлов. И езиды совсем не случайно поклоняются Малаки-Таузу, Ангелу-Павлину.

Новый для наших краев божественный зверь?

Прежде чем Костров успел предположить, в чем цель его явления, Малаки-Тауз, сделав круг над сражавшимися, вцепился в глаза Индрику. Даже если Индрик был слеп – а это вполне вероятно, боль, должно быть, он испытал адскую. Рванулся, поднялся на дыбы, молотя чудовищными копытами воздух и пытаясь ударить противника рогом. Но Малаки-Тауз, если не брать в расчет хвост, гораздо меньше Идемевзя и притом гораздо маневреннее. И не было никаких сомнений – Великий Нетопырь и Ангел-Павлин действуют совместно. Еще немного, и Индрику конец, отстраненно подумал Костров, не обращая внимания, как странно подобралась Катерина. Потом над ним пролетело копье… да нет, не копье, багор, вонзившийся под крыло Малаки-Тауза.

Тот ведь не принадлежал подземному миру, и жрица Вирь-Авы, имевшая долгий опыт священных охот, могла с ним справиться. Обычная птица, скорее всего, была бы убита. Но Малаки-Тауз – птица-божество. Вдобавок багор – все же не копье. Павлин стал лишь заваливаться набок.

И заорал.

Этот мерзкий скрежещущий вопль был свидетельством того, что глухота Кострова прошла.

Малаки-Тауз выпустил жертву, и Индрик немедленно ринулся прочь, пробивая рогом земляную стену. Поле боя осталось за Великим Нетопырем, но, поскольку союзник был выведен из строя, тот не стал гнаться за Индриком, но полетел прочь, во тьму. Подбитый Малаки-Тауз двигался за ним рывками.

Костров больше не слышал ударов бубна, зато доносился до него какой-то другой шум и треск.

– Что это? – спросил он.

– Поезд. Натуральный поезд, метро тут рядом. И… – Катерина прислушалась, – что-то вроде байка.

– Квадроцикл. – Костров вспомнил егеря Джабраила. Похоже, он напрасно винил Трембовицкую. Впрочем, кто ее знает. – У тебя оружие есть? – Джабраил точно был вооружен, это он тоже помнил.

– Нету, – вздохнула она. – Хотела гантели взять, да тяжелые больно…

– Ну что за детский сад! У тебя же в музее маузер Никиты Медвежего есть, я сам видел.

– Он мне еще про детский сад будет! ТТ это, а не маузер! Маузер упоминается в письмах Марьяны Берг к племяннику, у нее был табельный. Сломан он, Флора постаралась. Да и был бы цел, Вирь-Ава не позволила бы взять, не одобряет она такого…

– Шмальц ты приложила?

– Не, не успела. Сама она головой стукнулась. Если хочешь, вызови «скорую». – Костров кинул взгляд на смартфон, который так и держал в руке, и обнаружил, что сигнал вновь ловится. – Но она выкрутится. Такие всегда выкручиваются.

В последующие дни на Кострова накатила апатия, он даже на работе не бывал, свалив все дела на Евстолию. Никаких нареканий от высокого руководства в целом и полковника Гонобобеля в частности не последовало. После катастрофы у Князь-Кесарского вокзала всем было не до литературного музея. При крушении поезда было немало раненых разной степи тяжести, просто чудо, что обошлось без смертельных случаев. Вдобавок из-за провалов в земле закрыли ближнюю ветку метро, а она, как говорилось, в этой части города была одна. Из-за этого целые кварталы часами стояли в пробках, горожане, обычно терпеливые, были в ярости, и слухи кругом ползли самые невероятные.

Катерина, однако, переживала приступ активности. Она носилась по городу, и никакие пробки ей не мешали. Наводила справки, восстанавливала былые связи. К Кострову заявлялась «чтобы пожрать», совершенно бесцеремонно. Он был не против, так как новости узнавал только от нее.

Вот от Катерины-то он и услышал то, что заставило его несколько заинтересоваться происходящим.

– Варанов? Тот, что в Елани предприятия держит? Спонсор заповедника рукокрылых и пещерного музея?

– Он самый. Полковник зуб дает, лично от губера слышал – все тендеры, что выиграл Шеин, теперь перейдут к Варанову. А Шеин, даже если не сядет, будет в большом проигрыше.

Костров мрачно усмехнулся.

– Я думал, что Шмальц и Золтан используют в своей борьбе дельцов, которые их донатят. А оказывается, все обстояло ровным счетом наоборот.

– Ну да, официально вражда между семействами Варановых и Шеиных восходит к 30-м годам прошлого века. Кто-то кого-то в результате соцсоревнования то ли посадил, то ли расстрелял. Потом, конечно, всех реабилитировали, но осадочек остался. А вообще-то это больше трехсот лет назад началось, когда они еще боярами были, а не красными директорами – впрочем, невелика разница.

– Почему я не в курсе?

– Так это в области все происходило, а твоя сфера деятельности – город.

– Золтан, представь себе, примерно то же самое говорил. Ладно. Что со Шмальц?

– В больнице. Ее пытались допрашивать, но по состоянию здоровья пока оставили в покое. Я бы не о ней беспокоилась, тем более что Индрик во всех своих воплощениях вышел из игры.

– А Малаки-Тауз?

– Что ему сделается… Павлины, они жутко живучие твари, всеядные вдобавок, и климат наш переносят запросто. Но развернуть хвост в полную силу пока не может – езидская община немногочисленна, да и появилась недавно, вот он и пристраивается под одного из здешних хозяев. Вот потом, со временем… Если выживет, конечно. Если мы все выживем.

– Все так серьезно?

– Куда уж больше. Я тебе говорила – мы не были в таком положении даже во времена Смуты, даже в годы Гражданской. И никто на это не обращает внимания, потому что сейчас у нас относительно мирно, и никто покамест не умер.

– И что, по-твоему, будет, если Идемевзь одержит верх?

– Гонобобель сказал – город может уйти под землю. И не только он так думает. Оттого-то вся эта свистопляска с закрытием метро и затеялась.

– А Золтану что с этого?

– Он же шаман Нижнего мира, ему только того и надо. Ну и дао с ним, с Золтаном. Провалы и оползни – это еще цветочки. – Она поморщилась. – То, что все здесь изрыто пещерами и подземными ходами – это следствие, а не причина. Мы находимся на стыке двух тектонических плит. Собственно, исходно плита была одна, но раскололась, когда образовались Лавразия и Гондвана. Это было так давно, что даже Вирь-Ава не помнит, потому что не было тогда леса здесь. И Ведязорава – Мать Воды не помнит, потому что она пришла с рекой, которая заменила море. Помнит только Модава – Мать Земли. Да, они раскололись, столкнулись и остановились, образовав рельеф, которому нет подобных. Но ты представляешь себе, что будет, если в результате всех этих провалов и землетрясений плиты сдвинутся вновь? В масштабах материка хотя бы?

– Но что мы можем сделать? – в отчаянии спросил Костров. И уже знал ответ.

– Мы – ничего. Ты – можешь. Ты – не шаман и не жрец. Ты – бог.

– Такой бог, как я, может сделать только одно, – с горечью сказал он.

Она промолчала.

На воротах музея-усадьбы «Медвежий Дол» висело объявление: «Закрыто на время проведения историко-этнографической конференции». Просто закрыть было бы невозможно – то и дело подъезжали машины и рейсовые автобусы, а посетителей не пускают – что за дела? Другое дело конференция, ученые люди тараканов в башке разводят, и что кругом делается, им без разницы.

Стояли у ворот и автофургоны, заменившие в последние десятилетия цыганские кибитки, и побитые на здешних ухабистых проселках мотоциклы из отдаленных лесных хозяйств. Съехались те, с кем Катерина вела переговоры в эти дни. А иные и сами пришли нежданными – хранители священных источников, окружавших невидимую гробницу Прасковьи Праведной. Они всегда держались наособицу, а тут появились.

И все они сейчас столпились перед княжеским имением: ревнители древлего благочестия, черемисские карты, служители священных рощ, суфии и ромы, оборотни из городского общества охотников и рыболовов, волколаки из Волчьей Поляны, все, чьи племена веками населяли эти края, и, конечно же, те, кто считал себя исконными обитателями, потомки Народа Медведя, старейшины из Великой Сини, еще помнившие древние обычаи.

А над ними высилась огромная береза – дерево трех миров, подземного, земного и небесного.

Старики, а большей частью старухи говорят, что не было берез в прежние времена. Первая береза выросла из могилы храброй воительницы, что погибла в бою, одни говорят – с булгарами, другие – с ногайцами, а иные – с татарами. Давно это было, что никто не помнит, с кем на самом деле она сражалась, и почему именно березу, а не дуб и не ясень сделали боги мировым древом, и по какой причине в ней отдыхает Мать Леса.

И Дмитрий Медвежий, написавший сказку о Зеленой Бабушке, не знал. Только слышал толки в Великой Сини, а может, различал нечто в шелесте листвы, в скрипении древнего ствола – еще до того, как прошел испытание, и увидел то, что мог увидеть лишь истинный наследник.

Все собравшиеся не проявляли признаков нетерпения. Степенно толковали между собой, правильно ли выбран день. Все сходились на том, что сильно задержались с обрядом. Лучше было бы выбрать Петровки или, еще лучше, память Огненной Марии, сиречь святой Марины Антиохийской, Огненосной. Но они уже миновали. А Илья-Пророк хоть и гонит грозовые тучи и молниями нахлестывает, не порадуется, что собрались почтить другое божество, не Перуна, как звали Илью раньше. Дождь прольет, а молонью не бросит.

И верно, день был пасмурный, небо затянуто тучами, казалось, в любую минуту начнет лить, но грома не было слышно.

А может, стоило бы дождаться дождинок, тогда в рябиновые ночи молнии бьют одна за другой… но с началом рябиновых ночей известно, кто силу набирает. И городские жители согласно кивали – да, да, не зря же последнее воскресенье августа всемирным днем рукокрылых назвали. И никто не говорил о празднике, с которым связано было сегодняшнее событие. Нынче тот праздник – он тьфу, потеха, там чучело жгут.

Посреди лабиринта, на дорожках которого топтались гости, был сложен костер. Аккуратный, из сухого дерева, доставленного из старых лесов, покрытый вязанками хвороста и полосками коры.

На парадном крыльце имения, украшенном гербом с медведем, показались две белых фигуры. Гул и болботание стихли.

Мужчина и женщина были в одежде из некрашеного льна. На плече женщины сидела ласка. Ибо ласка, а не белка, как некоторые думают, единственный зверь, который может служить гонцом между мирами.

Они спустились с лестницы и медленно, очень медленно двинулись по направлению к костру.

Костров шагал так не ради торжественности момента. Он с трудом передвигал ноги. Ему было страшно. Он всегда знал, что рано или поздно это произойдет, что только ради этих мгновений он и появился на свет. Но это не отменяло страха. Его предшественник покинул мир глубоким стариком, и видовая память не подсказывала, зачем он это сделал. Тогда в том не было большой необходимости. Вероятно, профессор Костромин просто осознал, что сильно зажился и пора освободить место молодому воплощению.

Все смотрели на него. Профессор Костромин ушел без свидетелей, так что никто из живущих не видел, как это происходит на самом деле. Никто, кроме Катерины, видевшей это бессчетное количество раз. Может быть, поэтому Костров и возненавидел ее с первой встречи. Но это тоже ничего не могло изменить.

Во многих краях умирающее и воскресающее божество, чье чучело жгут на костре, представляют женщиной, и на праздниках Кострому представляет молодая девушка.

Но здесь, где изначальная древность слишком плотно смешалась с повседневной жизнью, знают, каков должен быть бог-жертва.

Катерина тревожно оглядывалась вокруг. Ее тоже беспокоила погода. Помимо дождевых туч, с реки наползал густой туман. Обычное дело в последний месяц лета, но сегодня не обычный день. Чтобы костер запылал, нужен небесный огонь.

Она протянула руку и помогла богу-жертве подняться по сложенным вязанкам. Ласка соскользнула с ее плеча и побежала прочь.

Прежде, чем улечься на вязанки, Костров в последний раз окинул взглядом собравшихся. Ему казалось, что он видит гораздо меньше человеческих лиц, чем вначале. Кто-то прикрылся личиной, кто-то обрел собственный облик.

Но Катерина была прежней. Она что-то проговаривала по-русски, по-мерянски, по-марийски, а то и на таких языках, что никто бы не узнал здесь. Костров разбирал только русские слова.

– Заря-Перуница, красная девица. Вынь ты, девица, отеческий меч-кладенец, достань панцырь дедовский, шлем богатырский, отопри коня ворона, выйди ты во чисто поле, а в чистом поле стоит рать могучая, а в рати оружью нет счета… – и снова переходила на непонятные языки.

И словно в ответ, наконец, дождевые облака раздвинулись, показался клок ясного вечернего неба. Туман отступил к реке.

Катерина спрыгнула с костра. Как по сигналу, собравшиеся затянули старинную погребальную песню:

И тогда с ясного неба прянула молния такой яркости и силы, что все закрыли глаза или заслонились руками. И никто не увидел, ударил ли небесный огонь в грудь жертвы или прямо в костер. Когда все осмелились глянуть, костер уже пылал, и жертва с ним.

вновь грянул хор.

– Калмонь-паз, собери его, возьми правой рукой, поставь возле себя с правого бока, покажи те тропы, где люди не ходят, где птицы не летают, там ходят лишь следов не оставляющие, зеленой бабочкой порхающие, – проговаривала Катерина молитву Матери Смерти.

Время потеряло свое значение, настала ночь, но никто не заметил этого. Пусть они не исполняли ритуала прежде, но не смогли бы уйти прежде, чем огонь прогорит. И пели.

Катерина обернулась. Как бы громко ни вопил хор, она услышала скрежет по камню, потом шаги.

Потом из полого холма, что по весне служил для испытания наследника, а раньше – для сборищ иллюминатов, вышла женщина в потертой кожаной куртке, перехваченной ремнями, и штанах, заправленных в сапоги. Ни меча, ни панциря, о которых поминал заговор, при ней не было. Только на ремне – устрашающего вида деревянная кобура.

Когда она приблизилась, хор смолк. В отсвете пламени было видно, что женщине лет за тридцать, у нее правильные черты лица, темные волосы скручены на затылке в узел, но надо лбом явственно виднеется белая прядь.

Фотографии этой женщины раньше можно было видеть на стенах музея, но теперь их не было, Флора постаралась. Но Катерине не нужны были фотографии, чтобы ее узнать.

– Здравствуйте, товарищ Берг, мы вас ждали.

«Марьяна Огняна!» – пискнул кто-то в толпе.

Женщина склонила голову к плечу.

– Екатерина Аркадьевна? Сколько лет, сколько зим…

– Сто с небольшим.

Женщина нахмурилась.

– Да? И что – опять?

Катерина развела руками.

– Опять. И племянников ваших уж нет, так что пришлось прибегнуть к крайним мерам.

Женщина по-прежнему хмурилась – мрачная, темная, в рыжих отблесках костра.

Наверное, сообщение о том, что ее родственников больше нет в этом мире, ей сильно не понравилось.

Катерина определенно чувствовала себя неловко. Постаралась отвлечь внимание.

– И как, товарищ Берг, нашли вы Агарту?

– Нашли, – сказала Марьяна Берг. – Лучше б не находили. Говорила я руководству – не надо Рериха этого слушать, он, может, и не шпион, он хуже, чем шпион, сам не понимает, что несет. Хорошо еще, успели определить до начала экспедиции, что никакая там не Шамбала, а совсем наоборот. А прочее в отчете написано. – Она хлопнула по брезентовому планшету, свисавшему с другого ремня. – А то, понимаешь, развели тут временные петли, мутации разные, некоторые товарищи вследствие перестройки организма вообще на поверхность выйти не могут… Ну ладно, что тут у вас?

И все, как по команде, вновь повернулись к костру.

Человеческое тело горит долго, и даже после многих часов остается обгорелый остов. А уж какую вонь издает сгорающая плоть, лучше и не поминать. Но сейчас все было иначе. Не было останков в прогорающем костре. Сгорела ли жертва полностью, так что и кости обратились в прах, или просто ушла из этого мира по тропе, где люди не ходят и птицы не летают, не оставив следов – кто мог сказать?

Зато среди тлеющих угольев лежала металлическая стрела, отливавшая алым золотом. Порождение небесного огня, обретшее нынешний облик в огне жертвенном.

Марьяна Берг, не обращая внимания на жар, исходивший от кострища, и все еще лижущие бревна языки огня, вытащила стрелу из углей и подняла над головой, чтоб молнию, ставшую оружием, увидели все. Она держала стрелу, ничем не защитив руки, но раскаленный металл не причинял ей вреда.

Затем она извлекла из кобуры маузер. Пояснила:

– Именной. Лично товарищ Разумихин вручал. Только там, в Агарте, когда с ящероидами заваруха была, оказалось, что пули их не берут. Ничего. У нас в экспедиции умельцы есть, поправили. А в случае чего и патроны имеются в достаточном количестве.

И она зарядила переработанное творение сумрачного германского гения небесной стрелой. Кто другой на ее месте процитировал бы популярную некогда фразу «Ваше слово, товарищ маузер!», но Марьяна Берг не любила футуристов. Она предпочитала акмеистов, к коим причислял себя ее покойный муж.

Она развернулась и пошла к причалу, бездействовавшему со времен Гражданской. Те, кто молча наблюдали за ней, выхватили головни из костра и отправились следом.

В свете факелов стало видно, что Марьяна Берг идет не одна. Из-под земли, из камней и деревьев, из тумана подтягивались ее прежние бойцы, последние викинги и ушкуйники этих мирных ныне краев – в бескозырках, клешах, бушлатах, схваченных пулеметными лентами.

Небо вновь затянуло тучами, ни единой звезды нельзя было разглядеть в клубящейся тьме. И что угодно могло прилететь оттуда на кожистых крыльях. Но та, кого призвала огненная жертва, и ее спутники не боялись тьмы и ее порождений.

Шествие остановилось у причала. Одна из помощниц Катерины, музейных сотрудниц, протянула Марьяне ценный трофей – костяную дудку. Марьяна Берг сделала отрицательный жест. Кивнула своим бойцам. Из их рядов выдвинул сигнальщик, откинул голову назад, поднес к губам корабельный горн и сыграл «к походу готовьсь» и «корабль к бою». Из тумана ответил другой сигнал – точно отдаваясь эхом. Затем на реке показался темный силуэт. Он неуклонно приближался к берегу. В последние десятилетия Волга сильно обмелела, но надвигавшемуся плавсредству, при всей его величине, тяжести и видимой неуклюжести, это ничуть не мешало. Посетители музея могли бы узнать в этом плавучем монстре артиллерийскую батарею «Степан Разин», в довоенные времена баржу «Теща». Фотографии сохранились, поскольку именно «Теща-Разин» должна была прикрывать Медвежий Дол в случае нападения с воды. Позже, во время броска через Каспий на шахристан Энзели, «Разин» с моря выбивал из города английский гарнизон и служил базой для гидросамолетов, но об этом последнем в истории походе за зипунами мало кто помнил.

С батареи сбросили сходни, и Марьяна Берг сотоварищи поднялась на борт. Туман, накативший после этого, был так плотен, что полностью скрыл и корабль, и его цель. Лишь факелы пылали во мраке.

пел хор.