Как у нашего волка

Исколочены бока.

Не за то волка бьют,

Что сер родился,

А за то волка бьют,

Что барана съел.

Он коровушку зарезал,

Свинье горло перерезал.

Тащи волка живьем,

Колоти его дубьем!

«Итак, мы вернулись туда же, откуда начинали…»

А что еще мог подумать Костров, наблюдая совещание в министерстве культуры? Что бы ни произошло в Медвежьем Доле, проблема финансирования никуда не исчезла. Шаверни уехал, не сказав ничего конкретного. Он, разумеется, обещал вложиться в издание очередного сборника научных работ, но без всякого энтузиазма. Создавалось впечатление, что он потерял интерес к публикации дневников профессора Блэза. И по мере того, как проходили дни, Костров все меньше верил обещаниям француза. Что ж, оставалось искать другие источники. И вновь припадать к стопам полковника Гонобобеля. Пусть он и был лишь заместителем. Действующий министр культуры до вопросов финансирования не снисходил.

Несомненно, только навыки отставного военного помогали тому справляться с натиском алчущих гуманитариев. Сейчас он выглядел даже бодро. Перед этим он отразил атаку издателей, вот уж где истинные звери. Перед ними музейщики – дети малые. Впрочем, и состав детей нынче был не полон. Кроме Катерины, приветствовавшей Кострова бестактным: «Профессор Блэз на дерево влез!», в совещании приняли участие следующие персоны.

Гранд-дама сообщества – директор этнографического парка Ядвига Трембовецкая. Несмотря на гордое шляхетское имя, она смотрелась доброй деревенской бабушкой. Впору усадить ее на завалинку и саму выставлять в том парке, куда со всей области свезены наиболее колоритные образцы сельской архитектуры. Опасное заблуждение. Ядвига Збигневовна вполне могла бы командовать танковым корпусом.

Рядом с ней восседал председатель местного союза театральных работников, народный артист СССР Евгений Щастьев. Он, как всегда, находился в образе русского барина, настолько преувеличенном, что только слепой и глухой не распознал бы в нем актера. Эти барственные манеры долженствовали скрывать, что Щастьев начинал свой трудовой путь учеником слесаря-фрезеровщика на заводе «Красный шинник». Что, по мнению Кострова, вообще-то служило к его чести. Делать Щастьеву на этом собрании, по мнению остальных, было совершенно нечего, так как финансирование театров шло по другой статье. Однако формальный повод у него имелся. В ведении союза театральных работников числилось два музея театрального костюма (при драматическом театре) и кукольный (при театре кукол, само собой). Вдобавок половина местных театров занимала исторические здания, имевшие статус памятников архитектуры, и также могли считаться музеями. Все это давало повод Щастьеву рассчитывать на долю в общем пироге.

Но что Щастьев! Главную проблему в черте города составляла Анастасия Шмальц, директор Музея изящных искусств, мимо здания которого Костров не так давно вел Шаверни. Увы. Изящные искусства всегда получали большие дотации из казны, ибо со своими собраниями живописи и скульптуры, а также объектов прикладного искусства, являлись в своем роде «витриной города».

Шмальц была тем, кем могла, но не пожелала стать Евстолия Рубцова, заместительница Кострова, тем солдатиком от науки, что выбился в генералы. Она начинала свой путь младшим научным сотрудником, по совместительству экскурсоводом, потом стала начальником отдела, потом продвинулась в замдиректора и в этом качестве успешно скушала свое начальство. Теперь она, набирая нужное количество публикаций, пропихивала в разнообразные сборники труды, посвященные собранию музея. По мнению Кострова, эти труды были сущей дребеденью, что не мешало Шмальц получать очередные степени и звания. Она была доктором и членом-корреспондентом АН (что давало повод к не вполне приличным шуткам). По внешности это была типичная «строгая дама». Диеты, бассейн и фитнес помогали ее фигуре удерживаться в европейских стандартах, более того, она, пожалуй, была почти анорексично худа. Светлые волосы, минимум косметики, неизменно элегантные темные костюмы, только хлыстика в руках не хватает.

Не все претендующие на финансирование собрались здесь – кто-то болел, кто-то в командировке. Их проблемы, кто не успел – тот опоздал. И так каждый из присутствующих считал ближнего своего лишним в собрании. А что делать, если область выделяет денег больше, нежели город? Костров был морально готов, что его и Щастьева будут отсюда выпирать в первую очередь. И не потому, что дамы войдут в сговор. Шмальц и Трембовецкую просто не сдвинешь.

Именно Трембовецкая и вела сейчас речь о предстоящем фольклорном празднике, который во всей широте и полноте должен был представить народные традиции края, и посильном вкладе, какой способны внести туда музеи. И не потому, что она была здесь старшей по возрасту. Праздник был приурочен к Дню города, и решением губернатора основные мероприятия должны были проходить не в центре, а в этнографической деревне, в лесопарке. Костров решил было, что власти вняли жалобным пеням жителей главных площадей и улиц, глохнувших от шума, производимого сводными силами рок-групп, духовых оркестров и фейерверков. И как всегда ошибся. Просто решено было сделать упор на исконное, народное, фольклорное… а приглашенные рок-группы стали обходиться слишком дорого. Фольклорные коллективы бюджету встанут дешевле, а какие-нибудь деревенские бабушки или школьники и вовсе даром споют и спляшут.

Вот тут в речь Ядвиги вклинился Щастьев: зачем нам мучить бабушек и тащить их из дальних деревень, вы на транспортные расходы больше потратите с этим «даром», а у нас театральный сезон заканчивается. Артисты наши люди нетребовательные, зато высокопрофессиональные. Они все вам исполнят в лучшем виде за очень небольшую плату.

– И что именно ваши высокопрофессиональные исполнят? – сварливо поинтересовалась Трембовецкая. – У фольклорных коллективов наработанный материал. А театральные актеры играют то, что им напишут.

– Ядзя, сердце мое! – Щастьев картинно взмахнул руками. – Можно подумать, наши ребята не знают русских народных песен.

– Женечка, деточка, – ехидно откликнулась Трембовецкая. – Ты дожил до седых волос и не усвоил, что истинное народное творчество не сводится к частушкам, «И за борт ее бросает» и танцу «барыня». Мы не признаем новодела, всех этих гармошек-матрешек-балалаек. У нас все аутентично. Обряды, заплачки, колядки…

– Колядки – нынче не сезон, – веско обронил Гонобобель.

– Во именно! – Щастьев счел эту реплику за поддержку начальства. – А если что – вот представители литературных музеев, у них наверняка какие-то сценарии имеются.

– Елочка, гори! – буркнула Катерина.

Шмальц милостиво улыбнулась, Щастьев сделал вид, что не расслышал.

А Костров не стал уточнять, что «колядки» – это южный термин, здесь этот жанр назывался «овсень» или «таусень».

– А что… – Гонобобель наморщил лоб. – Вот это и будет тот самый вклад, который литературные музеи способны внести в общее дело народного праздника.

«Ишь, как гладко полковник вещает», – подумал Костров, а вслух произнес:

– Вообще-то у нашего музея другие планы относительно… хм… общего дела. Совместно с Балабановской библиотекой мы проводим акцию «Читай, Итиль!» с бесплатной раздачей книг наших местных классиков.

На самом деле областная библиотека просто искала возможность избавиться от списанных экземпляров, которых с каждым годом почему-то становилось все больше, и если б не предложение Кострова, книги могли бы просто выбросить, что не слишком приятно. Гонобобель не мог об этом не знать, но волшебное слово «бесплатно» всегда действует безотказно.

– Разумеется, разумеется, это очень удачная мысль. И все же… – определенно полковник был не прочь остричь одну и ту же овцу дважды.

– А почему бы и нет? – Катерина, уловив, куда ветер дует, также сменила курс на противоположный. – В конце концов всенародно любимая сказка про Зеленую Бабушку также может считаться фольклором.

– Что да, то да, – пробормотал Костров.

– Значит, представители литмузеев согласны… – начал было Гонобобель, но тут пискнул внутренний телефон.

– Павел Иванович, тут Сидоренков пришел, – сообщила секретарша.

Вид у полковника стал недовольный. Относилось это не к личности посетителя. Никакое начальство, даже не имеющее военного бэкграунда, не любит, когда опаздывают на совещания. Потом Гонобобель смилостивился.

– Пусть войдет.

Золтан Сидоренков возглавлял заповедник рукокрылых «Большие Провалы». При свойственном здешним краям тотальном смешении племен определить национальную его принадлежность было невозможно. Тем более что отчество, по которому обычно определяется национальность, почему-то никто не мог запомнить. Это был вполне молодой человек, темноволосый, с выпуклыми темными же глазами, тонким носом и аккуратно подстриженной бородой. К костюму его вряд ли могла бы придраться и сама Шмальц, но вот украшавшие его пальцы перстни-печатки, какие носили в последнее десятилетие прошлого века, сейчас считались вульгарными.

– Опаздываете, – брюзгливо произнес Гонобобель.

– Извините, Павел Иванович. Большие Провалы от города далеко, Еланский район, а дороги у нас – сами знаете…

Катерина, которая могла бы резонно заметить, что нужно не пижонить, а ездить рейсовым автобусом, на сей раз предпочла воздержаться от замечаний.

Сидоренков переместился за стол. Двигался он – о мужчине можно сказать «грациозно», если он не артист балета, – но другого слова было не подобрать.

Прочие участники совещания воззрились на него с нескрываемой враждебностью. Если уж почтенного Щастьева здесь склонны были считать самозванцем, то что об этом говорить? Заповедники должны проходить по природоохранному ведомству, не по департаменту культуры!

Однако хитрый Золтан сумел без мыла влезть в музейное сообщество. Заповедник не зря носил такое название. Рукокрылые, как всякому известно, обычно гнездятся в пещерах. А пещеры на подведомственной Сидоренкову территории имелись в изобилии. Поскольку Итильгородская область расположена не в гористой местности, пещеры эти образованы карстовыми провалами. Когда-то провалы эти были довольно оживленным местом – там велась добыча гипса, алебастра и разных поделочных камней. Потом, как водится, разработка месторождений перестала окупать себя, шахты были заброшены, и там расплодилось невиданное количество летучих мышей. Еще на излете прежней эпохи какой-то умник сообразил превратить этот кошмар в достопримечательность, и был основан заповедник. Золтан Сидоренков проявил себя еще большим умником. Он очистил несколько шахт и, добившись поддержки администрации соседнего городка Елань, устроил там музей горного дела. Затем грамотно пропиарил свое детище. Поскольку в последние годы в стране внутренний туризм возобладал, в Большие Провалы потянулись экскурсанты. Такой успех всячески одобряли власти области, зато те, кто паслись на ниве музейной, обнаружили, что столкнулись с новым и весьма борзым конкурентом.

– А скажите-ка, любезный, – интонации Щастьева в точности взяты были из постановок Островского. Или Сухово-Кобылина. – Какое отношение имеют ваши летучие мыши к фольклорному празднику?

Трембовецкая, забыв о недавнем споре, поддержала его, прибегнув примерно к тому же доводу, что и Катерина месяц назад.

– Постановку «Дракулы» устраивать будете?

– Смею напомнить, – сухо возразил Сидоренков, нимало не смутившись, – что на шахтах работал народ. И у него имелось собственное творчество.

– И молодого коногона несут с пробитой головой, – прогудела под нос Сасагонова.

– Именно. Это классическая шахтерская песня. Но мы, разумеется, не собираемся ограничиваться этим. Вы помните, Павел Иванович, я говорил, что у музея есть проект, способный привлечь в нашу область туристов и инвесторов. Вот тут презентация, ознакомьтесь, пожалуйста. – Золтан выщелкнул на стол флэшку. – В расширенном виде мы представим ее на празднике.

Гонобобель глянул на флэшку с подозрением. Хотя в наше время без электронных носителей никак не обойтись, для него единственно правильными документами оставались лишь те документы, что на бумаге.

– Нам дозволено будет узнать, что это за проект такой, или это коммерческая тайна? – спросила Трембовецкая.

– Отчего ж непременно тайна? Извольте. В этом году ровно триста лет с появления Зареченского ящера.

История о Зареченском ящере, он же Еланский гад, нынче у музейщиков не котировалась даже в качестве первоапрельского розыгрыша. Никто не ожидал, что такой серьезный человек и ответственный чиновник, как Гонобобель, может на нее повестись.

– Ящер – это утка, – веско обронила Ядвига, но сообразив, как это звучит, поправилась. – Вымысел местных сочинителей. В других краях увлекались поисками снежных человеков и разных прочих Несси, а у нас, чтоб не отстать, придумали этого гада.

– А я даже и не слышал про такое, – искренне удивился Щастьев, ибо, по правде, музейщик он был не настоящий.

Костров пояснил.

– Будто бы в петровские времена в лесах близ Елани был пойман крылатый дракон, заспиртован и отправлен в Питер-бурх, в кунсткамеру. Но до места не доехал, потому что сопровождающие выжрали весь спирт. Якобы отчет об этих событиях хранится в Еланском архиве, но оригинала его никто никогда не видел. Только перепечатки в местных изданиях. Также публикаторы расходятся в трактовке событий – то ли бедным ящером закусили, то ли без спирта он просто протух.

– Короче, это легенда, – подтвердила Трембовецкая.

– Вообще-то в отчете сохранилось довольно точное описание «летающего дракона», – возразил Сидоренков. Прикрыв глаза, он процитировал наизусть: «В длину сей монструз от пасти до конца хвоста спаленного в десять аршин и пять вершков, и зубья в пасти той, яко у щуки, но, более того, и кривые, а спереди еще более в два вершка, а крылья, яко у нетопыря кожаные, и одно крыло от хребта змиева длиной аж в девять аршин и десять вершков, а хвост зело длинен, уж в четыре аршина и пять вершков, лапы голые, с когтями, яко у орла и более, и лапы на крыльях четырехперстные с когтями ж, а глаза блеклы, но весьма свирепы». И описание это было сделано в те времена, когда ученые, а тем более представители уездной администрации понятия не имели о птеродактилях.

– Откуда птеродактили в ХVIII веке? Они мильонов пятьдесят лет как вымерли.

– О, наши пещеры тянутся вглубь и вширь настолько, что даже теперь трудно определить их площадь. До петровских времен, когда впервые определили, что там залежи гипсового камня, их не тревожили. И колония птеродактилей могла сохраниться. А потом началась разведка недр, и ящеры были обнаружены. Мне такая теория представляется вполне правдоподобной. Мы реконструировали облик ящера, и в экспозиции музея он привлекает больше всего посетителей. Фото на флэшке, сами убедитесь.

Гонобобель одобрительно кивнул.

– Однако тут прозвучало слово «легенда», – продолжил Золтан. – Что же такое легенда, как не фольклор? Зареченский ящер – истинный и исконный персонаж местного фольклора и в этом смысле имеет полное право быть представлен на празднике.

– Неизвестно еще, одобрит ли это епархия.

А вот это уже был запрещенный прием. Если Трембовецкая к нему прибегла, значит, дала слабину. И Сидоренков не преминул это отметить.

– Ядвига Збигневовна! Если подходить с этой точки зрения, то следует отказаться от публичных масленичных гуляний с печением блинов и сожжением чучел, а также от заламывания берез и плетения венков на Троицу как пережитков язычества.

– Масленица давно прошла, а жечь что-либо на территории парка запрещено правилами пожарной безопасности, – продолжала обороняться Ядвига.

– Поэтому и надо использовать новые, современные методы при демонстрации наших достижений. И я полагаю, в обстановке этнографического парка это будет смотреться особенно эффектно.

– Ящер над селом летал и пронзительно орал. Много стало в наши дни неопознанной фигни, – прокомментировала Катерина.

Щастьев гыгыкнул, несколько выйдя из образа скучающего аристократа.

– Вот видите, – благосклонно отметил Гонобобель, – это и в народном творчестве отражено. – И внезапно сменил тему. – А сейчас хотелось бы услышать, что скажет уважаемая Анастасия Георгиевна.

Действительно, за все время Шмальц не проронила ни слова, и, конечно же, не случайно. Наиболее впечатляющий выход – всегда в финале, а значит, близится конец совещания.

На холодном правильном лице Шмальц появилась милостивая улыбка.

– О да, у меня есть что сказать. Я думаю, большинство собравшихся уже в курсе, что мы собирались представлять на празднике новый альбом «История народного костюма Итильгородской области». Но теперь я рада сообщить вам, что, несмотря на финансовый кризис, еще есть предприниматели, вкладывающие средства в культуру. Господин Шеин, владелец сети компаний «Итильпром», выкупивший и отремонтировавший старое здание Князь-Кесарского вокзала, предоставил нам его под выставку «Эпоха пара и дизеля», первую в цикле, посвященном собранию техники в наших запасниках.

Это был удар под дых. Собственно, разговоры о том, что в помещении старого вокзала хотят сделать музей или художественную галерею, ходили уже давно, однако денег у департамента на это решительно не было. Никто не ожидал, что Анастасия сумеет раскрутить частного инвестора. Вопросов «при чем оно к народному творчеству» никто не задавал. Уж если рукокрылых к фольклору разрешили прицепить, то почему паровые машины нельзя?

– Поздравляю, – с неподражаемой интонацией протянула Ядвига.

– Ну что ж, не худший способ отмыть… то есть вложить капитал, – подхватил Щастьев.

От Катерины, которая нынче ударилась в песенное цитирование, ожидалось что-то типа «Мы с Михалычем вдвоем работаем на дизеле», однако она снова предпочла воздержаться. Костров и Сидоренков тоже промолчали, причем Золтан внимательно оглядывал собравшихся, точно выбирал цель.

– Ну что же, товарищи дорогие, на этом собрание можно считать законченным, – заявил Гонобобель. – Министерство рассмотрит ваши предложения, и от того, как они будут выполнены, зависит дальнейшее финансирование. И помните, что время поджимает.

На ступенях особняка, служившего приютом чиновникам от культуры, представители музейного сообщества несколько задержались.

– Ядвига Збигневовна, вы на машине? – полюбопытствовал Сидоренков.

– Да уж не пешком, – сварливо отвечала Ядвига, – только водителя отпустила. Сейчас вызову. – Она полезла в сумку за мобильником.

– Не стоит, я вас подвезу – нам по дороге.

Пока Ядвига размышляла, стоит ли принять подобное предложение от конкурента, да еще недавно одержавшего над ней тактическую победу, Шмальц процокала на высоких каблуках к своему серебристому «ауди», красовавшемуся на парковке рядом с внедорожником Золтана. Щастьев, явно пришедший именно пешком, переминался с ноги на ногу, ища, к кому бы набиться в попутчики. Выбор был невелик. Костров тоже пришел пешком, а Сасагонова, как обычно, сохраняла верность общественному транспорту.

Покуда престарелая этнографиня предавалась сомнениям, Золтан пытался развлечь ее беседою. До Кострова долетали увлекательные термины вроде «гигантская вечерница», «водяная ночница» и «двухцветный кожан».

– Пройдемся, что ли, тепло уже, – предложила Катерина.

Действительно, солнце пригревало почти по-летнему.

– Я провожу вас до остановки.

Когда они отдалились от коллег, Катерина угрюмо произнесла:

– Все хуже, чем я думала. Полковник прав – время поджимает.

– Но ведь мы этого ждали, не так ли? Промежутки между вторжениями бывают разными, но так или иначе, он все равно приходит. Но каждый раз его удавалось отразить.

– Удавалось. – В голосе Катерины не было ни тени оптимизма. – Но триста лет назад князья отдавали Вирь-Аве всю силу, и победа была легка. Сто лет назад тут творилась такая неразбериха, что люди вообще ничего не заметили… к тому же Медвежий оказался вполне годным наследником. Теперь все не так. Мать Леса ослабела, а без наследника я не могу действовать как должно. Была надежда на этого французика. Но он нас подвел.

– Однако не все потеряно. Похоже, некоторые представители нашего сообщества могут найти союзников в борьбе.

– Если я правильно понимаю – а я всегда все понимаю правильно, некоторым людям не стоит этого делать. Бывают такие союзники, с которыми никакие враги не нужны. О, мой автобус!

И не успел Костров привести свой аргумент, Катерина вскочила на подножку автобуса и была такова.

По-любому надо было возвращаться к работе. Костров прошагал по знакомым улицам к музею. Стоило свернуть с набережной, как открылась картина наподобие тех, что так любят воспевать ценители старинных тенистых улочек в провинциальных городах. Золотые от одуванчиков обочины, жасмин в палисадниках, яркая, не успевшая запылиться зелень на вековых липах. Идиллия-с. А поработайте-ка в сфере культуры при наших раскладах, любая идиллия покажется кошмаром, господа хорошие. Впрочем, «господ в 18 году шлепнули», как любил выражаться профессор Костромин. Марьяна Берг могла бы подтвердить.

Пресловутую акцию по совместной с библиотекой раздаче книг Костров решил свалить на стажерку Олечку. Совесть его не мучила. Олечка определенно была намерена после защиты диплома искать более хлебное место, так пусть потрудится напоследок. Сейчас она вместе с Семеном уехала забирать книги из библиотечного хранилища. В остальном все было тихо. Туристический сезон только начинался, наплыв экскурсантов ожидался позже, недели через две, пока же сюда в основном пригоняли школьников. Занятия по факту уже кончились, а учебный год формально еще длился, вот и надо было отроков чем-то занять. А отроки спешили смыться как можно быстрее.

Костров прошел к себе в кабинет, раздумывая, на кого из сотрудниц повесить сценарий для псевдофольклорного коллектива. Хорошо Катерине – взяла практически любой текст Дмитрия Медвежего и может гнать как народный. У нас музей серьезный, у нас такой номер не пройдет.

Пока он размышлял, постукивая карандашом по столу, вошла Евстолия. Вид у нее был такой виноватый, что Костров ожидал вести о только что обнаруженной очередной финансовой заднице, накрывшей музей. Но заместительница сообщила:

– Там Вайнонен сидит.

– Опять! – невольно вырвалось у Кострова.

Евстолия скорбно поникла головой.

– Я ее увела к себе чай пить, когда в окно увидела, что вы идете, а потом хотела выпроводить, но нет, она уперлась.

Софья Вайнонен была одной из тех городских сумасшедших, без которых не обходится жизнь музеев, библиотек, редакций и вещательных каналов. В целом безобидных, но настолько надоедливых, что хотелось проклясть большевиков с их декретом о всеобщем среднем образовании. Иными словами, это были особи, прочитавшие некие книги, сделавшие на основании прочитанного Великое Открытие и желавшие непременно его донести до Понимающих Людей. Изобретатели вечного двигателя и супербомб, разоблачители мировой закулисы и теории Дарвина, а также поэты районного масштаба, конечно, страшнее, но и эти способны выпить немало жизненной энергии.

Вайнонен когда-то училась с Евстолией на одном факультете, правда, двумя курсами младше, и когда Софья перебралась из Калязина в Итиль-город, Евстолия-сэмпай по старой памяти дала слабину и допустила новоприбывшую в святая святых – служебную часть музея. После чего Софья и протоптала сюда дорожку – вовсе не с целью устроиться на работу или сосватать статью в сборник. Нет, ей казалось, что здесь она нашла Понимающих Людей. Оттого-то Евстолия и чувствовала себя виноватой.

Увы, Софья, в отличие от Евстолии, Анастасии Шмальц и множества других, получивших совершенно ненужное и даже вредное в наше время образование, не сумела встроиться в реальность, получить нормальную работу, за которую платят зарплату, или превратить свою манию в источник заработка, подобно сторонникам новой хронологии или контактерам. В музее понятия не имели, на какие средства она живет – может быть, родственники поддерживают или квартиру сдает. Во всяком случае, жила она не материализацией своих идей.

А идеи у нее были вот какие: Софья Вайнонен была фанатичной поклонницей теорий Роберта Грейвза, который везде и во всем искал – и находил следы матриархата. И подобно тому, как Грейвз, пересказывая классические греческие мифы, пытался выявить их первоначально-архаичную матриархальную основу, искаженную за века и тысячелетия владычества мужских богов, Вайнонен взялась препарировать русские былины. По ее мнению, до богатырского эпоса, сравнительно позднего – ведь былины начали записывать только в ХVIII веке, а основной корпус текстов зафиксирован вообще в новое время, – существовал исходный эпический цикл о воительницах-поляницах. Надо отметить, что этот бред родился не на пустом месте. Поляницы действительно фигурируют в ряде былин, по ходу они либо выходят замуж за богатырей, либо гибнут через их посредство, причем довольно часто обе версии совмещаются. Однако Вайнонен настаивала на том, что первоначальные, исконные былины были посвящены именно поляницам, и только им. Богатырь – это вообще чуждый образ, само слово есть искаженное «бахадур» или «батыр» и привнесено во время татаро-монгольского нашествия. «Поляница» же происходит от исконно славянского слова «поле», первоначально выражение «выезжать в поле», «полевать» означало воинский поход, а затем охоту.

Имена героинь архаического эпоса известны. Первой и самой старшей была Златогорка, она же Лытогорка, которая позже, в патриархальной версии, превращается в Святогора. И каноничная троица – Настасья, Авдотья и Марина, в сказках именуемая Марьей Моревной, дочерью моря.

Позже так называемые богатыри с исключительной, садистской жестокостью будут уничтожать собственных жен и даже дочерей – поляниц (как в былине про Илью Муромца) – эти подробности обычно копируются в популярных изданиях. Но черта с два бы они управились сами. Как правило, богатырям помогают их матери или тетки, откровенно изображенные колдуньями, то есть фактически поляницы-ренегатки. Даже в сугубо бытовом изводе о Василисе Микулишне героиня превосходит всех мужчин как в боевых искусствах, так и интеллектуально.

Костров, закаленный в общении с разнообразными безумцами, не стал убеждать Софью в ошибочности ее теории, а также напоминать, что для пропаганды ее выбрано не самое подходящее время. Он лишь сказал, что в Итиль-городе она вряд ли найдет материал для своих изысканий. Все былины, где так или иначе появляются поляницы, связаны с югом России, а не с Поволжьем. А Итиль-город, в отличие от Новгорода, не породил собственной эпической традиции, хоть и богат всяческими легендами. Но в целом наследие эрзян и черемисов совершенно отличается от скифско-сарматского…

И, увы, именно благодаря этим замечаниям был отнесен к разряду Понимающих Людей.

С тех пор Софья завела привычку заходить в музей потолковать о сделанных ею открытиях. Происходило это не то чтоб часто. Но достаточно, чтоб Евстолия не могла измыкать вину.

Придя к выводу, что традиционный способ борьбы с занудами есть единственно верный, Костров разрешил впустить блаженную. Чем скорей выговорится, тем скорей уйдет. Тем более что ее поляницы не имели отношения к проблемам директора музея. Пусть журчит.

Неизвестно, увлекалась ли Вайнонен в юности, помимо русского эпоса, бардовской песней или туризмом или и тем и другим. Но выглядела она в точности как фанаты гитарных переборов у костра, застрявшие в своем увлечении как мухи в янтаре. Коротко стриженная (темные волосы изрядно пробила седина), коренастая, в ветровке, джинсах и кроссовках. Одежда и обувь отнюдь не новые, но прочные и, если присмотреться, не из дешевых.

Так же, как туристы-бардофилы, она могла поглощать чай в немереных количествах и, откушав его в закутке у Евстолии, не отказалась еще от чашки.

Вещала она о том же и о тех же.

В данном случае ниспровергала тех, кто утверждал, будто бы прообразом Маринки Игнатьевны из эпоса является Марина Мнишек.

– Это совершеннейшая нелепость! Каждому здравомыслящему человеку ясно, что это позднейшее наслоение на образ, возникшее благодаря созвучию имен. Столь же неправы и те, кто считает эпическую Марину воплощением Мораны-смерти. Совершенно понятно, что славянская Марина есть аналог кельтской Морганы – Морриган, средиземноморской Мирины, ближневосточной Мариманы – воплощения войны и магии, а также водной стихии…

– Вы еще Марьяну Берг вспомните, она тоже по воде плавала, – пробормотал Костров.

И тут его торкнуло.

Вот кого на Катерину натравить надо! Она его сегодня подставила со сценариями, пусть расхлебывает взаимообразно. А может, они даже найдут общий язык. Даже наверняка. Бронелифчик – наше все. Белая богиня как Зеленая Бабушка.

– А скажите, – вежливо поинтересовался он, – вы когда-нибудь посещали музей-заповедник Медвежий Дол?

Оказалось, что Софья не только не посещала, но даже и не слышала о таком – что ж, родом она была не местная, а творчество Дмитрия Медвежего находилось вне сферы интересов Вайнонен.

В кратких, но пленительных выражениях Костров обрисовал ей историю музея и его деятельность. Вайнонен восприняла его рассказ с энтузиазмом и вскричала, что, конечно же, должна посетить такое примечательное место. Костров не поленился записать ей координаты музея, хоть и не сомневался, что Софья, при всей своей одержимости, умеет пользоваться компьютером и способна выяснить подробности в сети.

– Как же это замечательно – пообщаться с Понимающими Людьми! – Софья с благодарностью приняла записку. – У вас совсем не то, что в музее изящных искусств. Эта Шмальц… ей бы вещевым рынком заведовать, а не музеем!

– Что она вам сказала?

– Да ничего! Она вообще отказалась меня принять. Они там у себя вообще исключительно надменные, среди этих изящных искусств, словно в Эрмитаже, сидят.

Из местного патриотизма следовало бы сказать, что, хотя подведомственное хозяйство Шмальц, безусловно, уступает Эрмитажу, Русскому музею, Третьяковке и еще паре столичных музеев, но уж среди провинциальных равных себе не имеет. Но это же смешно…

– Что вам понадобилось в музее изящных искусств? – спросил Костров.

– Я хотела взглянуть на Сарматский клад. Вы совершенно верно говорили, что эпос о поляницах имеет скифские и сарматские корни. И утварь из Серебряной кладовой могла бы дать тому материальное свидетельство.

Именно потому, что Итильгородский музей не мог соперничать со столичными, особый отдел, где хранились предметы прикладного искусства, изготовленные из драгоценных металлов, именовался Серебряной кладовой, а не золотой. Зато слово «кладовая» достойно обнаруживало свой корень, поскольку основу собрания составляли клады, найденные как при археологических раскопках, так и случайно, при сносе старых домов и прокладке дорог. Так называемый Сарматский клад принадлежал к первым. Название было дано условно, так как серебряная утварь, обнаруженная на южной границе области, по мнению археологов, не носила следов влияния культур финно-угорских народов, населявших регион до прихода славян. Изготовлены эти чаши, кубки и мисы были не позднее VI века н. э., а вот насчет их происхождения имелись различные мнения, благо изображения на посуде были сделаны довольно примитивно, и их при желании можно было отнести к какой угодно мифологии. Большинство сходилось на том, что здесь имеет место изрядно выродившееся эллинистическое влияние, а фигурки на посудинах изображают поход Диониса в Индию. Ну что еще можно изобразить на чашах и кубках?

Однако Вайнонен была с этим категорически не согласна. По ее мнению, изображены там были не менады с тирсами, а воительницы с мечами. Причем мнение она составила, видев Сарматский клад исключительно на репродукциях в альбомах и буклетах, выпущенных музеем. А вот когда она решила взглянуть на объект своего интереса воочию, ее бортанули.

– Они говорят, что для посещения Серебряной кладовой нужно особое разрешение. Даже не от мэра, а от губернатора! А то и из столицы! Я, конечно, понимаю, что там ценности, их нужно охранять! Но я же не грабительница, это сразу видно!

Действительно, на томбрейдера Вайнонен, несмотря на походный прикид, мало походила.

– Они все думают, что раз у них правительственный бункер был, то им все можно!

Костров словно бы очнулся от полудрёмы.

– А вы где про бункер слышали? Это сугубо местная легенда, за пределами города она мало известна.

– Где слышала? – Софья помотала головой. – Не помню. То ли кто из преподавателей с гуманитарного факультета рассказывал, то ли в агентстве новостей… И вы опять совершенно, совершенно правы. Кто же поверит, что именно под зданием музея перед войной рыли бункер, куда в случае чего должны эвакуировать правительство, прорыли его на глубину десятиэтажного дома, а потом вдруг все-все залили бетоном?

– Вот именно. Те, кто это болтает, конкретно могут представить себе, как возможно прорыть – даже не бункер, а шахту, – глубиной в десятиэтажный дом? И сколько ушло бы бетона, чтоб все это залить?

Софья довольно хохотнула, приняв эти риторические вопросы за выражение сочувствия. Потом снова пообещала, что непременно съездит в Медвежий Дол, и удалилась, оставив директора с нерешенными проблемами, и сценарий к фольклорному празднику был наименьшей из них.

Катерина обладала даром говорить неприятные вещи, но ошибалась редко.

Союзники, которые могут быть хуже врагов.

Он не знал, какой именно глубины был прокопанный бункер и сколько понадобилось бетона, чтоб его залить столько, сколько надо, когда докопались до чего-то определенного.

Ладно, сказал он себе, нечего пугаться заранее. Ничего ведь не случилось тогда. И метро потом построили в Заречье, и тоже ничего не случилось.

Надо думать о том, что можем сделать мы, а не о том, что способна сделать Шмальц. А самого главного там мы сделать не можем, увы. На территории этнографического парка, не зря напомнила Ядвига, запрещено разжигать костры. Но это крайний метод. Последний, но не единственный. О, возможно, старина Щастьев, человек, совершенно чуждый музейному сообществу, а потому понятия не имеющий, что может произойти в обозримом будущем, со своим предложением оказал нам услугу.

«Заволжские хроники» и дневники профессора Блэза питали наши прежние надежды, но надежды эти оказались тщетны. Но ничего – фонды литературного музея этим не исчерпываются.

Шаверни многое угадал про Мамаева (а скорее вычитал в дневниках своего наставника), но так и не понял, кем именно тот являлся. А ведь именно благодаря своей природе Мамаев сделал все, чтоб сохранить то, что ему вверено. Кому, как не директору литературного музея, это знать. И на сей раз мы обратимся не к художественным произведениям писателя Панского, а отчетам чиновника Мамаева. Там содержится немало полезного. Впрочем, и в романах кое-что есть. Один из вариантов «волчьей песни», например…

Общество охотников и рыболовов являло собой удручающее зрелище. И следует признаться, причиной тому не был нынешний финансовый кризис. Мало кто в городе помнил времена, когда общество процветало. Костров уж точно их не застал. Где-то в середине прошлого века общество обязали заниматься культурно-просветительской работой, выделили под это определенные фонды, в здании был открыт зверинец. Зоопарком назвать это заведение язык не поворачивался. Просуществовал зверинец недолго – или условия содержания животных были неподходящие, или фонды урезали, или зверей исподтишка распродали. А может, все это вместе.

Так или иначе, здание, выделенное обществу, по-прежнему было слишком велико для одной бюрократической конторы, и ту часть помещения, что прежде занимал зверинец, перестроили под кинотеатр, носивший звучное название «Егерь». Его Костров тоже не застал, зато застала Евстолия. Какое отношение он имел к обществу, заместительница объяснить не могла. Вероятно, «Егерь» первоначально планировался как тематический кинотеатр, где должны были идти фильмы, посвященные охоте и рыболовству. Может, доходы с продажи билетов должны были отчисляться обществу. Евстолия не знала, и не интересовало это ее вовсе. Но, по ее словам, «Егерь» был из худших киношек в городе.

– Я даже объяснить не могу. – Она разводила руками. – Вроде и зал большой, и вентиляция хорошая, и все такое… а впечатление гнетущее. Как будто ты в огромном темном сарае. Угнетало ужасно, просто в депрессию вгоняло.

Вероятно, эту гнетущую атмосферу помогли обеспечить тени несчастных зверей, некогда томившихся здесь в клетках. Так или иначе, «Егерь», находясь рядом с центром города, что по тем временам почти автоматически обещало посещаемость, не собирал зрителей. Ни удобство расположения, ни дешевизна билетов (10 копеек утренний сеанс, 25 – дневные и вечерние) не могли обеспечить полного зала. Не то чтоб он совсем пустовал – но туда забредали лишь алкоголики, желавшие раздавить поллитру в относительном тепле и вдали от милицейских патрулей, парочки, которым надо было срочно уединиться, и в лучшем случае школьники-прогульщики. И не говорите нам про репертуар, у всех тогдашних киношек был один репертуар.

С приходом новых времен позакрывались как нерентабельные и более приличные кинотеатры, а платить за аренду стало и вовсе невмочь. Большую часть помещения откупил у охотников какой-то новый русский, заявивший, что собирается сделать из этой развалюхи самый шикарный ресторан в городе. Зверинец-кинотеатр снова перестроили – в новом имперском стиле. В последнее десятилетие прошлого века ресторан «Егерь» не сходил со страниц местной светской хроники. Но мечтой владельца определенно было – попасть в светскую хронику столицы. Он устраивал здесь банкеты для самопровозглашенных представителей царской фамилии и выходящих в тираж голливудских звезд – и те и другие активно паслись в те годы на просторах русских провинций. Не были забыты и вечно голодные литераторы, которые, по замыслу, отведав соленых груздей под водочку, должны были воспеть мецената в бессмертных строках.

С великими князьями и стареющими кинозвездунами Костров компании не водил, а вот литераторов местных, по понятным причинам, знал хорошо. И признавались они, что, несмотря на халявную еду и выпивку, посещать «Егерь» не слишком хотелось – уж очень место было угнетающее. Никакие евроремонты, зеркала, хрустали и имитации дубовых панелей не могли истребить дух сарая, где топтались и ворочались на прелом сене несчастные звери, и дешевой киношки, где по вечерам уборщицы выгребали из-под сидений пустые бутылки.

Местный стихотворец Гоша Надточий рассказывал Кострову, что больше всего действовала на нервы растянутая под потолком медвежья шкура с оскаленной пастью.

– Как будто прям щаз с мишки шкуру содрали и сушиться повесили, тудыть-растудыть таких дизайнеров! – восклицал он. – И хочешь не хочешь, а ужрешься, чтоб не видеть!

Затем из разряда светской хроники «Егерь» перешел в хронику криминальную. Настали годы большого передела имущества, и в газетах-интернетах стали пописывать, что под хрустальными люстрами, меж которыми растянута медвежья шкура, нехорошие дела творятся, подпадающие под целый букет статей УК. На понятном простому человеку языке это называлось – у владельца пытаются отжать заведение. В итоге его и отжали, снова перестроили, хотя рестораном оставили. Теперь он назвался «Привал». Никаких понтов новые хозяева миру не предъявляли, никаких сенсационных новостей о «Привале» в СМИ не поступало. И владельцы, и посетители вели себя тихо. И не то чтобы обитатели благословенного Итиль-города внезапно оценили прелести трезвой жизни. Но если в «Привале» пили-гуляли, то за очень плотно закрытыми дверьми.

Но были в этом здании и другие двери, закрытые не столь плотно, а вдобавок изрядно покосившиеся. Если обойти «Привал», на другой стороне дома, с торца, на этой покосившейся двери и можно было узреть жестяную табличку «Областное общество охотников и рыболовов». Рядом, сквозь мутное окно, можно было разглядеть выцветшие занавески и чахлый фикус в горшке. Грустное зрелище, как и было сказано.

Но это по-прежнему было общество охотников и рыболовов. Другие конторы, куда как более крутые, схлопывались, а эти пересидели и нищие перестроечные, и буйные 90-е, и сытые нулевые. Как раньше пересидели пару революций, Гражданскую войну, военный коммунизм, НЭП и все последующие социальные потрясения. Здание, правда, изменилось, от того, которое общество, организованное во второй половине позапрошлого века, занимало прежде, не осталось и следа.

Судя по вывешенным в прихожей плакатикам, объявлениям и графикам, общество, как ему и полагалось, выдавало лицензии на время охотничьих сезонов, проводило соревнования спиннингистов и собаководов, занималось пропагандой экологии («Береги природу, мать вашу!») и даже издавало собственный журнал. Извещение о том, где его можно приобрести, висело рядом с портретиком пожилой женщины – подпись под ним сообщала, что дама – инструктор в секции норных, на днях отмечает свой юбилей. Вахтер, коротавший время у входа, читал, однако, не охотничий журнал, а «Футбольный вестник». Оторвавшись от спортивного чтива, он вопросительно взглянул на Кострова, но услышав «я к Тимофею Арсеньевичу», снова уткнулся в газету. И даже документ не спросил. Вряд ли он знал Кострова в лицо – директор литмузея нечасто здесь бывал. Обычное провинциальное разгильдяйство. А ведь это контора, которая имеет дело с оружием… впрочем, в этом здании его нет, и потенциальным грабителям это наверняка известно.

Костров постучал в очередную хлипкую дверь в конце коридора и вошел.

Председатель общества Т. А. Волкогонов сидел за столом и тыкал пальцами в кнопки калькулятора. Не иначе взносы для отчета подсчитывал. Меньше всего Т. А. походил на охотника. На рыболова, впрочем, тоже не походил. Бледный, отличавшийся нездоровой полнотой дядечка в скучном костюме, скроенном по лекалам фабрики «Красный индпошив», для полноты картины только нарукавников и не хватает – а кстати, сейчас кто-то носит нарукавники?

Кабинет, как и его хозяин, был выдержан в стиле «бедненько, но чистенько». Никаких охотничьих трофеев, никаких, прости господи, чучел и рогов на стенах, местное руководство это почитало за моветон, и Костров был с ним согласен. Стеллажи с папками от канцелярской фирмы «Генрих Кляузе», книжная полка с изданиями по охоте и рыболовству (включая «Записки об ужении рыбы» и, разумеется, «Записки охотника»), на стенках несколько гравюр, акварелей и фотографий – речные и лесные просторы, портреты отцов-основателей.

Волкогонов завершил свои подсчеты, отложил калькулятор.

– Привет, Вадим Николаич. Какими судьбами?

– По делу, Тимофей Арсеньевич.

Никаких упреков, что, мол, «забегаешь только по необходимости, а нет, чтоб просто так зайти, для души, чайку попить, или чего покрепче», Костров не услышал. Не та это была контора и не те в ней работники. Костров изложил главе всех охотников свою проблему и выложил листочки с ксерокопией этнографического очерка, который находился в музейном издании.

Волкогонов почитал, вытер лоб несвежим носовым платком.

– Да, совершенно верно, есть такой обычай, которым пользовались, чтоб отгонять хищников. Жалко, что о нем почти забыли. Сейчас отстрел диких животных очень ограничен, так что с хищниками в отдаленных деревнях действительно проблемы. И никак это в министерстве не объяснишь. Как что, чуть не в глаза смеются, вы, мол, еще расскажите, что у вас медведи с балалайками по улицам ходят.

– Медведи нет, а лоси периодически ходят. Хотя и без балалаек.

Волкогонов не стал отвлекаться.

– Вот еще что, это самое лучше работает на ритмической основе. Наши сотрудники тут, прямо скажем, не мастера. У тебя есть, кому этим заняться?

– Найдется. «Припряжем стажерку, – подумал Костров, – а не осилит, местные литераторы алчут во все дни. Тот же Надточий. Пусть-ка вспомнит водочку с груздями в «Егере».

– Тогда, – Волкогонов извлек из кармана мобильник, набрал номер, не здороваясь, спросил: – У тебя через неделю кто свободен? Какого конкретно числа? – Он глянул на Кострова, тот назвал дату фольклорного праздника, Волкогонов довел до сведения. – Район? Нет, в городе. Бывает, бывает. Что значит юбилей? Это работа. – Затем сообщил: – Хорошо. Татьяна Григорьевна подгонит вам своих ребят. Но и ты должен будешь выдать им инструкцию.

– Это та дама-юбилярша?

– А в чем дело? Она превосходный инструктор, ветеран собаководства. В любом случае работать будет не она, а ее ученики. – После паузы он заметил: – Вообще-то странно… в городе, да и время не вполне подходящее.

– Я сам понимаю, что такие вещи традиционно приурочивают к Рождеству или Масленице. Но что делать? Да и этнографический парк – не вполне город.

– Ясно. – Глаза главного охотника смотрели из-под набрякших век очень пристально. – Что, все так серьезно?

– Все может быть. – Кострову не хотелось рассказывать о предчувствиях Катерины. – Но есть основания полагать, что представители некоторых сил могут… мобилизоваться.

– Что ж, сделаем все, что сможем. Ведь для этого мы здесь и поставлены, верно?

Уходя, Костров бросил взгляд на скромную гравюрку над председательским столом. Портрет основателя общества охотников и рыболовов – Павла Петровича Мамаева-Панского.

Стажерка Оля со слезами на глазах призналась, что стихов писать не умеет, хоть за деньги, хоть так. И даже бабушке родной поздравления на дни рождения из Интернета черпает. А вот Надточий оживился, стоило только нажать на нужные точки – напомнить о сумрачных пьянках в «Егере», проехаться по чиновникам от культурки, которые ни черта не дают и вечно требуют. Хотя от водки пришлось отказаться. У поэта пошаливала печень, и он перешел на пиво. Костров не был уверен, что в данном случае пиво может быть целительным напитком, но Гоше виднее. Гоша вообще-то давно должен был называться по имени-отчеству, но, как это нередко бывает у представителей творческих профессий, уменьшительное имя закрепилось за ним прочно и, вероятно, будет сопровождать до глубокой старости – если печень позволит поэту до нее дожить.

Мыслил он после пары кружек светлого вполне здраво, но удивился, почему в сценарии фигурирует волк.

– Обычно же в скоморошьих представлениях медведь был?

– Да, «медвежья комедия» была гораздо шире распространена. Где-то водили настоящих дрессированных медведей, где-то – ряженых в медвежьих шкурах. Но мы должны придерживаться сюжетов нашего классика. А он описывает обычай изгнания зла именно в образе волка. Вообще-то… – Костров поколебался. Он не был уверен, что Надточему следует знать дальнейшее. Но, может, это подстегнет поэтическое вдохновение? Исходно это не был праздничный ритуал, и Мамаев-Панский вовсе этого не скрывает. Так наказывали преступников. Крестьянина, пойманного на воровстве в своей общине, обряжали в волчью шкуру и водили по округе – с побоями, осмеянием, пением специальной песни и руганью, чтобы потом изгнать с позором.

– Ого! Сурово у нас было.

– Ну как тебе сказать… в иных губерниях с ворами более жестоко поступали, топили, например…

А то, что еще раньше волк – или человек в волчьей шкуре – был ритуальной жертвой, поэту уж точно знать не стоит, иначе муза понесет его в такие дали, что светлое пенное от «Красной Батавии» точно не поможет. То же происходило с главным действующим лицом «медвежьей комедии». Впрочем, все это происходило за сотни лет до Мамаева-Панского и в его книгах не описано.

Любопытно, появится ли медведь в сценарии Сасагоновой? Трудно обойтись без этого персонажа музею в честь рода Медвежих. Но это ее дело.

Длинная холодная весна сменилась муторной влажной жарой. Природа спешила отыграться. Даже на улице, где был расположен музей, всегда темной и тенистой, цветы на газонах перли в рост со страшной силой, а воздух был тяжел от запахов сирени и жасмина. А уж что за городом! Но нам не до загородных прогулок, не до любования красотами.

Все пока шло по плану. Пиво оказало на поэта благотворное действие: он едва ли не за час накатал необходимую сценку. Не шедевр, но нам ведь совсем другое надо? Один экземпляр Костров отправил Гонобобелю – пусть сам разбирается с исполнителями. Второй передал зашедшими в срок выучениками ветеранши собаководства. Их было трое: парень с девушкой, довольно похожие внешне, хотя и не с лица – невысокие, крепкие, подвижные. И крупный, несколько тяжеловесный мужчина средних лет.

– Вы тоже в секции норных занимаетесь? – поинтересовался Костров. Как-то плохо этот охотник сочетался с фокстерьером или таксой.

– Нет, я из крупнопсовых. Татьяна Григорьевна у нас раньше была инструктором, а как возраст пенсионный подошел, к норным перешла.

– А, так она раньше по другим породам специализировалась?

– Ага. У нас там и хаски, и ньюфы, и овчарки, и бердоги.

– Даже не слышал про такую породу.

– Это для охоты на медведей специально. Порода вымершей считалась, а у нас восстановили, – с гордостью поведал представитель крупнопсовых. Потом опечалился. – Но до охоты редко их допускают, только до соревнований. А жаль. Это же все охотничьи породы, не бойцовые.

– Возможно, на нашем мероприятии тоже понадобятся только показательные выступления, – осторожно сказал Костров.

Мальчик с девочкой из секции норных насторожились.

– Однако специалисты вашего профиля могут понадобиться. Поэтому я прошу вас подготовиться и действовать по инструкции, но при этом по ситуации.

Фраза получилась совершенно корявой, однако крупнопсовый ответил: – Понял, не дурак, – а норные только кивнули.

– В любом случае я там буду, – добавил Костров. Ему пришлось бы посетить мероприятие, даже если там не ожидалось никаких экстраординарных событий, первоначальный план книжной акции этого требовал.

Итак, на данном этапе вопрос был решен. Впавший в состояние умиления Надточий заявил, что стишок написан чисто по дружбе, и он сам знает, что у музея денег нет, но Костров честно проставился, ибо всякий труд должен быть оплачен. И к лучшему, что поэт перешел на пиво, потому как водка в жару изрядно утомляет. Они неплохо посидели в приличной пивнушке «Старая Прага», после чего разбежались. И тут Костров внезапно ощутил верность поговорки насчет «пиво дырочку найдет». Терпеть до музея не имело смысла – ближайший туалет располагался у смотровой площадки на набережной. А отдав дань природе, Костров прошел на эту площадку подышать – при нынешних погодах ветер с реки был приятен – и внезапно столкнулся с Вайнонен. Она, как большинство толпившихся здесь, вкушала мороженое из рожка, любовалась видом Заречья и пропускала мимо ушей выкрики экскурсовода, пытавшегося, закрепившись на гранитной тумбе, привлечь внимание публики и собрать группу. Костров попытался было произвести тактическое отступление, но Софья заметила его и радостно подскочила, заглатывая остатки мороженого, как удав. Оставалось только поздороваться и спросить, как прошла поездка в Медвежий Дол.

– Прекрасно, прекрасно! Огромное вам спасибо, что дали мне такой ценный совет! – Вайнонен благодарно протянула к директору лапку, нацелившись на благодарственное рукопожатие, но вовремя сообразила, что руки у нее липкие от мороженого. – Вы к себе в музей? Давайте я вам по пути расскажу.

Смиряться легче со знакомым злом, напомнил себе Костров и согласился. Вежливо спросил:

– Так вам понравилось?

– Нет слов! – Слов у неё в запасе вообще-то было очень много. – Я даже не могла вообразить, что открою целый пласт по своей тематике!

Неужто Катерина сразила Вайнонен выставкой про бронелифчики? С нее станется.

– Но мне кажется, мы уже говорили, что Поволжье – не тот регион, где следует ловить ваши мифологемы. Здесь сюжетообразующий рельеф – река, а не поле.

– Вот именно! Вот именно! Катерина Аркадьевна указала мне, насколько я суживаю область поисков. Вы обратили внимание, сколько топонимов на Волге связаны с убийством женщин? Все эти Девичьи горы, Коромысловы башни, Аннушкины боры и прочие. Самое известное литературное произведение про Волгу – «Гроза», самая популярная песня – «Из-за острова на стрежень»…

– Так ведь разве только на Волге? Романтики… – начал было Костров, но Вайнонен его не слушала.

– Однако Катерина указала, и вполне справедливо, что, как правило, женщины были не просто невинными жертвами. Да, все истории здесь происходят на реке и вокруг реки, если на юге, в Диком поле, действуют поляницы и богатыри, то здесь – разбойники, по факту – речные пираты. Причем гендерное соотношение между персонажами примерно одинаковое. Разбойницы и атаманши упоминаются в местных легендах чаще, чем где-либо еще.

– Я вас умоляю. В местных преданиях даже монгольского полководца Арапшу умудрились превратить в княжну Анну Татарку.

– Это неважно. Важно то, что здесь мы обнаруживаем одну из трех великих поляниц основного цикла – Марину. И представьте себе, здесь ее и вправду отождествляют с Мариной Мнишек. Которая якобы с помощью колдовства бежала из заточения и принялась разбойничать на Волге. Ряд преданий изображает ее соратницей Степана Разина.

– Просто предание, которому наплевать на хронологию, смешивает двух исторических персонажей: Марину Мнишек и Алену Арзамасскую. Хотя Алена жила гораздо позже и действительно возглавляла местных повстанцев во время разинского возмущения.

– О, нас сейчас не интересуют исторические личности. Я о мифологии. Волжская Марина являет собою тот же архетип воительницы-ведуньи, что и Марина южного цикла.

– Ведьмы, – уточнил Костров. Он не стал вдаваться в подробности, например, что Маринка Игнатьевна из былин ни разу воительницей не была.

– Неважно. Важно другое – она причастна тайным знаниям, связана с миром чародейства. Согласно одним версиям, она вступила на этот путь по собственной воле, но чаще утверждается, что на нее были наложены злые чары неким злым колдуном, которому Марина отказалась покориться. Многие легенды утверждают, что Марина вовсе не умерла. Ее гроб спрятан в одной из подземных пещер на берегу Волги вместе с несчитаными сокровищами. Лежит она в том гробу и спит…

– Но согласитесь, что это уже сказочный мотив, а не мифологический, – перебил ее Костров.

Вайнонен не нашлась с ответом, что бывало с ней довольно редко. Сказка противоречила ее теории, что предания о воительницах являются первичными по отношению к былинам. И, очевидно, Софья еще не придумала, как встроить в эту теорию новые сведения.

Костров решил ей помочь, сменив тему.

– А как насчет сценария для фольклорного праздника? Катерина рассказывала что-нибудь?

– Конечно. Оказывается, писатель Медвежий записывал местный фольклор, чтобы творчески переработать в своих книгах.

Ого, какое открытие. Неужели Сасагонова что-то про Зеленую Бабушку намекнула?

– …и в том числе он интересовался народными пьесами, я даже не знала, что это было здесь распространено.

– Было, было, – подтвердил Костров. – Народные драмы тут игрались на праздниках вплоть до войны, когда стало не до подобных развлечений. А потом все забылось, и эти драмы вытеснила советская самодеятельность. Но фольклорные тексты записывались, и множество вариантов сохранилось в архивах.

– Ага, и в Медвежьем Доле есть.

Вот, значит, как Катерина выкрутилась. Ничего удивительного, в Великой Сини при Дмитрии Медвежем такие драмы наверняка игрались. Что ж, могло быть хуже.

Костров никогда не задавался вопросом, сколько о происходящем знает Евстолия. Разумеется, она должна была знать многое – ведь она начинала службу еще при прежнем директоре и оставалась единственной из сотрудников музея, кто его помнил – остальные умерли либо давно были на пенсии. Но всего она не могла знать по определению. Поэтому Костров был несколько озадачен, когда Евстолия решительно заявила, что в день города не отправится на дачу с внуками, как сделала бы любая нормальная женщина её возраста, а пойдет вместе с директором на фольклорный праздник.

– В этом нет необходимости, – сказал он. – Мы с Семеном отлично справимся.

Семен должен был отвезти книги и помочь их выгрузить. Накладные были подписаны, печати проставлены, присутствие кого-то еще из сотрудников музея было совершенно излишним.

Однако Евстолия уперлась, заявив, что в таком мероприятии ответственность должна быть поделена и на директора, и на заместителя. Никто же не говорит, что на празднике должны быть экскурсоводы или сторожа.

– В таком случае, – Костров открыл ящик рабочего стола и вынул оттуда туго набитый тряпичный мешочек на шнурке, – пожалуйста, возьмите это с собой. На шею надевать необязательно, просто имейте при себе.

Евстолия подержала мешочек в руке – он почти ничего не весил, потом кивнула. Такой же мешочек Костров отдал Семену. На вид они смотрелись как те, что набивают целебными травами и кладут под подушки, чтоб хорошо спалось. Или совсем другими травами – совсем с другими целями.

На самом деле содержимое в конверте большого формата передал Волкогонов через своих ребят. А Костров уж разложил по мешочкам. Чистую, недавно остриженную собачью шерсть.

Этнографическая деревня была одним из последних детищ советской эпохи. Притом что этнографические отделы имелись в большинстве здешних музеев. В отличие от парков, которые все же были искусственными насаждениями, пусть и выглядели порою, в силу старости и запущенности, настоящими чащобами, здесь когда-то, и не так давно, был настоящий лес. Раньше он примыкал к городской черте, а когда застройка поползла дальше, лес оказался внутри города. Никому не ведомо, почему изрядный кусок полезной площади не вырубили и не застроили, но факт остается фактом: в пределах досягаемости оказался лес с холмами и цепочкой озер. Туда не надо было добираться на машине или давиться в электричке, достаточно было проехать несколько остановок на автобусе. Утомленные то жарой, то морозами горожане стремились туда летом – поплавать в лодках, зимой – покататься на лыжах.

На каком-то этапе городские власти решили, что лес надо использовать так, чтоб жители могли не только развлекаться, но и просвещаться. В чью-то светлую голову пришла идея устроить здесь некие материковые Кижи, заповедник деревянной архитектуры. Да, мы не славимся в этом плане архитектурой храмовой. Зато у нас совершенно уникальные образцы архитектуры жилой, особенно на севере области. И теперь, когда эти уникальные памятники под угрозой гибели…

Как раз в ту пору остро встала проблема малых деревень, которые массово исчезали с карты. Население там вымирало от старости, а кто помоложе, бросали свои уникальные избы и уезжали в города, где в квартирах не было ничего уникального, зато имелись горячая вода, газ и центральное отопление.

Так что вслед за беглыми хозяевами в город должны были направиться их жилища, продолжали светлые головы. Конечно, для этого понадобятся средства, и немалые, но все равно встанет дешевле, чем сохранять избы в заброшенных деревнях – а если их не сохранять, они погибнут в ежегодных лесных пожарах или попросту сгниют.

Обсуждение переноса памятников деревянного зодчества длилось годами, в нем принимал участие еще профессор Костромин. И, наконец, решение было принято, и лет сорок назад была заложена этнографическая деревня. Ядвига Трембовецкая работала здесь с самого основания. Карьера ее была традиционна на музейном поприще – от юной младшей сотрудницы до директорского поста. И пост этот вовсе не был синекурой. Конечно, такое мог сказать директор любого музея. Но Ядвиге, во-первых, пришлось преодолевать инерцию отношения.

Горожане по-прежнему воспринимали лес как место для пикников и лыжных прогулок. Ну, зимой еще ладно, а как проводить культурную работу под плеск, визги, нестройные хоры, шипение жарящихся шашлыков и среди разбросанных бутылок? Вдобавок аккурат к тому времени, когда Ядвига заняла директорское кресло, ручеек государственного финансирования стал мелеть, а потом и вовсе высох. Приходилось изыскивать другие источники.

Самое тяжелое десятилетие этнографический музей пережил с помощью важнейшего из искусств и детей его – сериалов. Этнографическая деревня служила местом съемок разнообразных псевдоисторических опусов, а также фильмов в жанре «славянской фэнтези». Разумеется, съемки велись не беспрерывно, но сам их факт привлекал экскурсантов. Многим хотелось в натуре увидеть хоромы, засвеченные в монументальной мелодраме «Вишневый сад дяди Вани», или место, где снималась погоня по крышам в многосерийном детективе «На секретной службе его императорского величества». Позже этот источник дохода также иссяк. Нет, фильмов и сериалов в стране не стали снимать меньше, напротив, их стали снимать больше, но костюмные драмы уже не вызывали интереса у зрителей и стоили слишком дорого. Так что кино в этнографической деревне уже не снимали. Но жители города за минувшие десятилетия уже привыкли посещать музей и не воспринимали его как помеху развлечениям на пленэре. Казалось, можно вздохнуть свободно. Но тут пришла пора очередного кризиса, горожане стали считать каждый мятый рубль, а на новую волну киношников рассчитывать не приходилось. Надо было выгребать самим. Помимо всяческих тематических выставок, сюда стали зазывать реконструкторов – сейчас они в какой-то мере заменяли киношников и вдобавок стабильно обеспечивали деревне рекламу в СМИ и соцсетях. Тут устраивали свадьбы и детские праздники. В общем, имела место примерно та же картина, что в Медвежьем Доле, только в городе и без историко-легендарной базы.

Как обычно в Итиль-городе, проблема была не в том, чтоб доехать, а в том, чтоб припарковаться. Семен сначала искал место, чтоб приткнуть машину. То есть места были, но так далеко, что с пачками книг можно было упариться. Из чего следовало, что народу собралось много, и праздник удался.

Оставив Семена разгружаться, Костров неспешным шагом двинулся к владениям Ядвиги. И правда, народу толпилось изрядно. По случаю праздника посещения музеев были объявлены бесплатными, и горожане, влекомые дивным словом «халява», рванули приобщаться к культуре. Так что трудно было различить, где тут кончается лесопарк и начинается собственно территория музея. Впрочем, администрация явно рассчитывала отбить потерянные деньги за билеты за счет продажи сувениров и всяческих кушаний. Для этих надежд имелись основания. Представители разных районов готовили на празднике региональные и национальные блюда, которые люд гуляющий готовился смести. Вместе с запахами съестного наплывал шум – работала ярмарка ремесел, пели и вопили фольклорные коллективы, купленные с лотков свистульки и трещотки немедленно пускались в ход.

По нынешним временам любое скопление народа не должно было оставаться без присмотра. Костров приметил молодого человека в камуфляже, с шевроном известной охранной фирмы, представился, обозначил свои цели. Молчел по рации вызвал пару местных охранников, и они отравились вслед за Семеном за книгами. Кострову сообщили, что литературному музею отведено место справа от ветряной мельницы, «там табличка, увидите». И Костров, не торопясь, вошел в этнографическую деревню.

Человеку, незнакомому с традициями, могло бы показаться, что это деревня и есть. Все как настоящее. Избы, амбары, баньки, ветряк на холме и даже часовенка в наличии. То есть оно и было настоящее, только перевезенное из разных мест. Это ключевое слово – из разных. На юге и в центре области жилые и хозяйственные постройки стояли отдельно, на севере же все усадебные постройки собраны под одной крышей. Требование жизни – долгими и суровыми зимами все работы по хозяйству можно было исполнять, не выходя из дому.

В музее можно было видеть избы, выстроенные и «брусом», и «глаголем», и «кошелем» – именно последние, в два этажа, с помостом – взвозом, ведущим на верхний этаж, и галереями у светлиц особенно любили снимать в кино. Хотя такие постройки встречались лишь на северной границе области. В иных районах избушки были поменьше, зато на южных домах попадалась удивительной тонкости резьба, от наличников до коньков крыш, да что там, до самых дымников. Гляди и умиляйся на эти деревянные кружева, да на амбары на столбах, дети, еще знающие русские сказки, примут их за избушки на курьих ножках. Все такое подлинное… но наметанный глаз сразу отличит искусственность этой деревни. И дело даже не в путанице стилей. И не в том, что деревни всегда строились возле рек или больших озер. А здесь из всех водоемов, разбросанных по лесопарку – самый невеликий, так, прудик. Не в этом дело. На горизонте не видно того, что есть рядом с людскими поселениями – кладбища. Здесь никто не умирал, потому что никто по-настоящему не жил.

Обогнув группу живописных бабулек (рубахи и поневы вышиты красным по белому, типичное для Поволжья сочетание цветов), сидевших за прялками, и навес с надписью на растяжке «Бешбармак и ишпычмек», Костров оказался перед холмом, увенчанным ветряком. Водяную мельницу ставить на тутошнем пруду не имело смысла, пришлось обойтись ветряком. Практической пользы никакой, зато красиво. Избушка с крыльями-лопастями располагалась на сложенной из бревен пирамиде.

Если бы здесь действительно мололи хлеб, мельница бы полностью оборачивалась вокруг оси, чтоб лучше улавливать ветер – вот откуда взялось «встань к лесу задом, ко мне передом». Но в качестве музейного экспоната она было просто закреплена на своей основе. Из курса этнографии Костров помнил, что осью для ветряка служит толстый столб, глубоко врытый в землю, именуемый «мертвяк», а вот этот бревенчатый сруб, которым мертвяк для прочности обстроен… да, он называется «костёр».

Желающих посмотреть на то, как вертятся лопасти, всегда хватало, так что Ядвига, можно сказать, оказала литературному музею любезность, выделив ему место на этом маршруте.

Правда, стенд надо было делить с областной библиотекой. И у стенда уже с задумчивым видом сидела какая-то дева. Костров справедливо предположил, что директриса библиотеки госпожа Лапченко в столь жаркий день предпочла отправиться на дачу, а отдуваться – во всех смыслах этого слова – отправила наиболее безответную из сотрудниц.

Поинтересовался, что дева знает о Мамаеве-Панском. Оказалось, что безответная в данном случае вполне способна на ответ. Она обиженно заявила, что заканчивала педагогический институт, и, хотя лекции про «Заволжские хроники» у них читались факультативно, она их все посещала. Отлично, на обиженных воду возят. Когда принесли пачки книг и общими усилиями расставили на стенде, а оставшиеся разложили на столе, Костров препоручил деве пропагандировать местного классика, буде желающие найдутся, а сам продолжил обход.

Он приехал в лесопарк не то чтоб ранним, но утром. Сейчас время приближалось к полудню и, по его расчетам, и самодеятельные артисты, и выученики Щастьева должны были приступить к выступлениям. Игровых площадок намечалось несколько, и разные коллективы могли представлять одновременно и вдобавок перемещаться по территории музея.

Возле озера толпилось народу больше, чем когда Костров шел здесь ранее. От воды неслись пронзительные голоса:

– А вот и я с жалованьем!

– Да и я с жалованьем! А отчего крышка помята?

– А оттого, ершом была в пол загната!

– Отчего же Атаман дома, а нейдет?

– Он кладовку очищает.

– А много ли там добра?

– Да кой-какую дрянь выбирает…

Ну так и есть, играли «Лодку». И словно в подтверждение диагноза, откуда-то вынырнула Софья, схватила Кострова за руку и повлекла за собой. Костров не сумел бы растолкать публику с такой энергией.

На бережку, где была выгорожена площадка, уже появился Атаман – в малиновой рубахе, епанче, плисовых штанах, с лихо закрученными усами и арией: «Не шуми, осина злая, не мешай грибам цвести».

Костров огляделся. Катерины нигде не было видно, хотя сомнительно, что она осталось в Медвежьем Доле.

Тем временем Атаман потребовал, чтоб ему немедля соорудили разбойничью лодку. Каковая на самом деле была пришвартована к берегу и позаимствована из имущества лесопарка. На ней разбойники исполнили песню о том, как они знатно пограбят барина.

– Смотрите, смотрите, сейчас самое интересное начнется! – возбужденно спойлерила Софья.

Ничего интересного для себя Костров увидеть не предполагал. Он не знал «Лодку» наизусть, тем более что у нее множество вариантов, но содержание было ему хорошо известно. Ну про что еще сочинять в краях, где больше двухсот лет процветало речное пиратство? А лодка прочно ассоциировалась с образом грабителя, речные ватаги именно в лодках нападали на купеческие расшивы и беляны. Самого знаменитого из волжских разбойников, Галанку, как говорят, похоронили именно в лодке, доверху заполненной золотом. Кстати, предположительно, именно Галанка был прототипом Атамана из этой пьесы. Вот только где золото искать, ни в одном варианте пьесы не указано. Все это Костров знал много лет. И он ждал только, чтоб Софья отцепилась, – и тогда уйти.

Действие шло своим чередом. Разбойники нападали на поместье Барина (фуражка с околышем, венгерка с золотым шнуром, густо набеленное лицо), он сражался с лихим Атаманом, но падал, сраженный геройской саблей. Как правило, на этом месте пьеса заканчивалась, и Костров уже приготовился аплодировать – это был хороший предлог, чтобы стряхнуть Вайнонен с рукава. Но тут, едва только разбойники уволокли труп Барина, явилась Красна Девица (сарафан и вправду красный, парик с длиннющей русой косой). Ага, значит, они решили играть развернутый вариант.

– Я села царского, роду боярского, мать моя Дарья, звать меня Марья, – канонично представилась Девица.

– Как смеешь ты ходить по моим заповедным лугам и рвать алые цветы? – рявкнул Атаман. Затем внезапно заблажил гнусавым козлетоном. – Милая Машенька, вот тебе все брильянты и яхонты. Будь ты моя, а я твой, и живи со мной.

Добродетельная Девица сурово отвечала:

– Я лучше жизни решусь, но жить с тобой не соглашусь.

Атаман снова зарычал: – За непокорные слова полетит с плеч твоя голова! Прими достойное наказание от руки грозного Атамана! – и взмахнул саблею.

Теперь уж точно все… Хотя нет, есть варианты, где должен еще появиться Гусар, брат убиенной Машеньки, и мстить за сестру.

Но тут Кострова ожидал обещанный сюрприз.

Девица отскочила в сторону и крутанула в воздухе своей длинной косой, точно арканом. Та захлестнула лезвие, и сабля вылетела из руки Атамана. Машенька ловко перехватила ее.

– Стой, волшебник, изверг ада, чертов брат! Думал, напал на девицу, как волк на лисицу – да не тут-то было. На колени, свиное рыло!

Пнув Атамана, отчего он пал на землю, Машенька обратилась к разбойникам:

Она взмахнула саблей, и публика вначале охнула, увидев, как отрубленная голова покатилась по песку, а потом захохотала. Пока Машенька произносила свой монолог, актер, игравший Атамана, втянул голову под епанчу, а на ее место водрузил доселе скрываемый кочан капусты.

Вот это поворот, как нынче принято выражаться. Хотя отсебятина в тексте практически отсутствует – это контаминация реплик злого разбойника Бурлы и Гусара. Каковые наша пропагандистка бронелифчиков объединила в один монолог. Немудрено, что Вайнонен так довольна.

Красна Девица подцепила кочан саблей и, уперев другую руку в бок (под сарафаном обозначились берцы), обратилась к разбойникам.

– Да прославится атаманша Марьяна! – хором грянули разбойники, а потом затянули, выстроившись возле лодки, «Вниз по матушке по Волге». Возможно, по первоначальному замыслу они должны были на той лодке и отплыть, но она была слишком хлипкой.

А может быть, подумал Костров, хлопнув пару раз в ладони, это вовсе и не творчество Катерины. Именно в таком виде в 20-х годах, когда память о Гражданской войне и Марьяне Берг была еще свежа, пьесу могли играть в Великой Сини. И не исключено, что автором переделки был Дмитрий Медвежий. Сделал подарочек родственнице…

Не дожидаясь, пока хор закончит исполнение и народ начнет разбредаться, Костров поспешил удалиться, благо Вайнонен перестала обращать на него внимание.

Снова протолкавшись к главной улице, Костров услышал, как его окликнули. Голос был женский, но, к счастью, это не Софья кинулась ему вдогон. А вот считать ли за счастье то, что заместительница все же последовала за начальством – это вопрос. Евстолия по жаре облачилась в платье-сафари из джинсовой ткани и сабо. С некоторым удовлетворением Костров заметил, что оберег из собачьей шерсти она не забыла. Несмотря на то, что синоптики твердили, что осадков не будет и на небе не видно ни облачка, Евстолия прихватила с собой зонт – не легкий, цветастый, от солнца, а большой, солидный, в черную и серую клетку. Что ж, народная примета «возьмешь с собой зонт – дождя не будет, забудешь – польет как из ведра», обманывала редко.

Костров поздоровался и спросил, как дела.

– Вот, сходила к нашему стеллажу.

– Народ есть?

– Берут книги, берут. На халяву и уксус сладок. – Из уст достойной немолодой дамы это прозвучало грубо.

– Будем искать, где выступают с нашим сценарием.

– Зачем искать? Я связалась с администрацией. Сейчас, – Евстолия глянула на часы, – половина двенадцатого. Скоро они должны пройти по улице мимо нас.

Костров кивнул. Так даже лучше.

Долго ждать не пришлось – о приближении возвестил гром колотушек. Зеваки, наблюдавшие за другими выступлениями, начали подтягиваться – поглазеть на новое зрелище. Костров напрягся, хотя старался этого не показывать. Вовсе не значит, что противник проявит себя именно сейчас. Но исключать этого нельзя. Поэтому он и предпочел подстраховаться заранее. Где-то тут, в толпе, должны быть ребята из общества охотников. И им обереги не нужны.

– Не спать! Не спать! – вопили зазывалы. – Все сюда! Все сюда! И не говорите, что ерунда, иначе будет большая беда!

«Напиши что-нибудь в духе раёшника, – сказал Костров Надточему, – не напрягайся, просто чтоб было более-менее в рифму».

Теперь, сообразно сценарию, обряженные в крестьянские рубахи актеры волокли на веревке своего собрата. На него была напялена волчья маска, и ему, можно сказать, повезло. По традиции «волка» должны были рядить в волчью шкуру, а сейчас для этого было слишком жарко. Если, конечно, в этой роли могла идти речь о везении. Особенно, если помнить, чем когда-то заканчивался обряд. Но и потом «волка» били взаправду, а не хлестали прутьями понарошку для вида, как сейчас.

– Гляньте, добрые люди, что сейчас мы делать будем, и не дивитеся нашей злости, что так провожаем мы незваного гостя!

– Не виноватый я, добрые люди! – возопил «волк». – Не губите, и счастье вам будет. Ничего я не сделал дурного, не брал ничего чужого, не тревожил ни пашен, ни брашен, да и сам я невыразимо няшен!

Волк определенно сбивался на рэп, возможно, так и было задумано.

– Вот животина, врет, как умеет, в лучших традициях Диснея! А сам день и ночь озорует, у своих соседей ворует, прыгнет на полок, схватит за бочок, уволокет в лесок и опосля молчок, типа, это не я, и вина здесь не моя! – Снова свист, гуделки и сопелки сопроводили удары. – Думал, попал на поварню, или в овчарню, на худой конец в пивоварню, а сам – на псарню. Тут-то его поймали. Схватили, связали, как бы своим ни прикидывался, в собаку не перекидывался. Собаки-то его отличили, в воровстве уличили…

Кажется, автор несколько перебарщивает в заимствованиях у великого уроженца Калязина. Впрочем, дедушке Крылову не привыкать.

– Не губите, на копья не берите, огнем не сжигайте, шанс на исправление дайте!

– Добро, жечь тебя не будем, совсем не погубим. Но не будет никакого толка от серого волка. Простить не простим, а хорошенько дубиною угостим, а еще березовой кашей, чтоб помнил наказание наше, и прогоним отсюда подальше, обещаем без всякой фальши!

И с гиканьем волка повлекли прочь, чтобы вновь повторить представление на другом конце улицы.

Ничего дурного не произошло.

– Ничего дурного не произошло. – Катерина стояла прямо перед ним, за ее плечом мячиком подпрыгивала Вайнонен. – Пока.

– И вам здравствуйте, – ответил Костров.

Сасагонова на сей раз облачилась в тунику защитного цвета и юбку-брюки. На запястьях красовались кожаные браслеты.

Никого из сотрудников ее музея поблизости не наблюдалось. Хотя по программе от Медвежьего Дола была представлена только что разыгранная «Лодка» и все. Нечего им было здесь делать.

На другом конце деревни возопили так, что Вайнонен вздрогнула.

– Этто что такое?

Евстолия снова глянула на часы.

– Сейчас свою программу представляют хозяева праздника.

С противоположной стороны приближалась процессия, более впечатляющая, чем игрецы с волком. Впереди всех шествовал «поп» с мочальной бородой, лихо размахивая кадилом из старого ботинка, позади выступали старухи-вопленицы, которые были такими же старухами, как поп – священнослужителем, а посередине…

– Ах, вот это что, – пробормотала Евстолия. – «Маврух».

– А что это? – заинтересовалась Софья. Наверняка в ее мозгу выстраивалось действо про некую Мавру.

– Такая же народная пьеса, как «Лодка». Но если «Лодка» – инсценировка песен про речных разбойников, то здесь у нас невесть как проникшее в крестьянскую среду «Мальбрук в поход собрался». В разговорном произношении Мальбрук превратился в Мавруха, как, собственно, Мальбрук образовался из Мальборо.

Словно в ответ похоронная процессия хором возопила:

– Пусть барина положат на помост, как воина, четыре капитана, – прокомментировал Костров. Трактовка, предложенная Евстолией, его вполне устраивала. Судя по тому, что Катерина промолчала, она тоже не собиралась сообщать исходное название пьесы.

Четыре обозначенных офицера, в гусарских киверах, разномастных кителях и неизменных камуфляжных штанах, несли надувную лодку, прикрытую простыней. Они гудели басами:

Публика, которая к полудню должна была уже пресытиться пением и криками, подтягивалась поглазеть на похоронную процессию очень активно. Когда по обе стороны улицы собралось вдосталь зрителей, явно не подозревавших, что их ожидает, четыре офицера опустили ношу на землю. Простыня полетела прочь, «покойник» поднялся на ноги. Особо нервные зрительницы завизжали, как на берегу, когда покатилась кочанная голова. Но, в отличие от эпизода с убиением Атамана, явление из гроба не было новшеством, а входило в обрядовую игру. Просто большинство зрителей с ритуальными играми своих предков не было знакомо.

Этого актера Костров сегодня уже видел. Ему не понадобилось даже переодеваться после «Лодки». Та же фуражка с околышем, та же венгерка, что были на нем, когда его убили разбойники. Только лицо, что в прежней пьесе было набелено, сейчас выкрашено сажей. Нет, он вовсе не изображал негра, или, толерантно выражаясь, афророссиянина. Этот персонаж в разных районах области именовался «черный барин» или «мертвый барин».

Или так, как игра называлась изначально.

«Поп», мотая мочальной бородой, провозгласил:

– Черный барин по ваши души пришел! Кого отметит, того пометит. Кто не сдержится и начнет визжать, тому барина целовать, на том будет баринова печать!

В руке «покойника» что-то блеснуло. Костров знал, что это должно быть. Вязальная спица, а чаще – сапожное шило. По правде говоря, Костров не ожидал, что «барин» пустит его в ход. Обряд заключался в том, что «барин» колол окружающих, как правило, женщин или девушек. А которая не сдержится и вскрикнет, обязана «барина» поцеловать. А поскольку он всегда перемазан сажей или грязью, после останется след. Печать.

Но, по нынешним временам, на администрацию музея могут и в суд подать – за причинение вреда здоровью.

Однако, видимо, актеру даны были четкие инструкции. Он направился к толпе.

Вопленица в процессии зычно выводила:

Поскольку нынешнюю публику никто не предупреждал, что ойкать и визжать нельзя, уколотые дергались и вскрикивали, а «поп» вещал:

– Цалуй! Не балуй, а в рыло цалуй. А кто не поцелует, того ремнем отхлещут, дубиной изувещут. У него в руце нож, не поцалуешь – помрешь, а и поцалуешь – тож.

Поняв условия игры, уколотые выстроились целовать барина под хохот тех, кого прикосновение острия миновало. Барин молчал – так полагалось.

– Он что, наподобие зомби? – спросил подошедший Семен.

Вот Сеня мужик простой, кроме футбола, ничем не интересуется, а понимает. А может, в родной деревне в детстве еще застал эту игру.

Черный барин, восставший из гроба – посланец смерти. Умрун. Именно так первоначально именовалась игра, и только потом, когда смысл ее забылся, название трансформировалось в «Мавруха». А не наоборот, как предполагали некоторые фольклористы.

А если здесь появился умрун, должны быть и те, кто наслал его на людей.

Темная тень плавно прошла над головами зрителей. Евстолия машинально потянулась за зонтиком.

Но сегодня не должно быть дождя.

Тень, кружившая по земле, была недостаточно велика, чтоб принадлежать дождевой туче. Но она быстро увеличивалась, потому что снижалось то, что ее отбрасывало.

Потом кто-то закричал – гораздо громче, чем при виде умруна, вылезавшего из надувной лодки. Люди задирали головы, указывали вверх. Поначалу казалось, что над игрушечной деревней парит огромная птица. Это было странно, потому что птиц таких размеров в Поволжье не водится.

Но того, что снижалось на толпу, не водится нигде.

Перепончатые крылья, зубастая пасть, поджатые когтистые лапы. Все как обещано. Реконструкция Зареченского ящера. Модель коего Золтан Сидоренков собирался представить на празднике. Вот и представил. Наверняка это и в программе обозначено, да кто ж программы у нас читает?

А пока кто-то кричал от ужаса, а кто-то старательно снимал кружащегося ящера со всех ракурсов и тут же выкладывал фотки в сеть, они появились.

Молодой человек в летнем льняном костюме – на ком другом костюмчик смотрелся бы мятым, а на нем – дизайнерским изыском, в шелковом шейном платке и в мокасинах – уж не из ящеричьей ли кожи? – поддерживал под локоток почтенную старую даму в длинном платье из лилового шелка, с кружевным воротом, скрепленным старинной брошью.

Золтан улыбался, поводя бровями, Ядвига смотрела невозмутимо.

Их появление со стороны часовни было встречено громким яростным лаем.

– Откуда здесь собаки? – недоуменно спросила Вайнонен. Она так ничего и не поняла.

Костров оглянулся на Катерину. Она опустила голову, ковыряя уличную пыль носком сандалии.

Еще миг – и ящер рухнет на толпу. Он, конечно, всего лишь модель, но закон симпатического действия никто не отменял. А в толпе многие помечены умруном…

Порыв ветра, такого сильного, что затрещали деревянные постройки, колесо ветряка закрутилось, как бешеное, а палатки и навесы сорвало с места, обрушился на деревню. Моментально забыв о ящере, люди кинулись ловить унесенные шляпы, пакеты и прочее незакрепленное имущество. Хозяева лотков сноровисто сворачивались. Небо потемнело, как внезапно темнеют глаза человека, охваченного яростью.

– Сейчас ливанет, – спокойно заметил Семен.

Евстолия раскрыла зонтик. Такие неожиданные смены погоды были свойственны местному климату, и Евстолия достаточно долго жила здесь, чтоб не удивляться.

Костров обратился к своим сотрудникам:

– Так, быстро идите к нашему стенду и помогите библиотекарше убрать книги. Потом ждите меня в машине. Вы, Софья, тоже с ними идите, мы вас подбросим.

Едва Семен, Евстолия и Вайнонен успели отчалить, как было сказано, ливануло так, словно музейная деревня находилась не в средней полосе России, а в тропическом лесу. Костров глянул вверх, но ничего не увидел. На чем бы не крепилась модель ящера, тросы или веревки оборвало еще порывами ветра. Гроза довершила остальное.

Может, Софья права, и былины не оригинальны. Но в истории про Тугарина Змиевича изложен универсальный рецепт борьбы с тварями, у которых бумажные крылья. Польет дождь – и он упадет. Этот, судя по направлению ветра, упал в озеро.

Судьба ящера сейчас никого не интересовала. Зрители, актеры, бабушки в спартаковских цветах, торговцы бросились прочь, ища спасения от ливня. На какой-то миг дома в этой деревне перестали быть экспонатами, а стали тем, чем должны быть – приютом от непогоды. Улицы превращались в ручьи, по которым плыли, размокая в воде, маски, кивера и прочая бутафория. В темном небе глухо грохотало.

Под дождем оставалось лишь четверо: мужчина и женщина с каждой стороны улицы. И еще три собаки – лохматый кавказец и два шустрых терьера. Из-за домов, отряхиваясь, выбежала старая борзая, ткнулась в ногу Катерины. Та погладила собаку по голове.

Еще одна женщина, в чьем костюме деловой стиль сочетался с нарядом доминатрикс, взирала на них, удобно расположившись на галерее усадьбы, когда-то любимой киношниками.