Нарисса проснулась с криком, хватаясь за шею. Слезы катились по ее щекам. Коты встревоженно уставились на нее, один из них так и вовсе выпрыгнул из окна ее спальни. Очередной кошмар, только этот был ярче предыдущего. Делая глубокие медленные вдохи в попытке успокоиться, она перепроверила каждый уголок своей небольшой комнаты в поисках чудовища.

Вздрогнув, Нарисса поднялась с постели, слишком напуганная, чтобы снова уснуть. Вместо этого она повязала свой саронг, взяла корзинку и начала свой предпоследний проклятый день с ежедневного посещения болота в полнейшей тьме. Интересно, сны хоть когда-нибудь прекратятся, когда она станет человеком, или же они будут еще хуже?

Она пыталась не думать о том, что случилось вчера, о том, сколь неосторожно она впустила чужака в свой дом. Индраджит над ней насмехался за то, что она видела эти дурные сны, но он и представить не мог, до какой точки они доходили.

Ее сердце не успокаивалось до тех пор, пока она не поднырнула под лозы, чтобы забраться в свои дикие древесные заросли. Тоненький ручеек шириной всего в два шага бежал по поляне, охраняемый яркоглазыми лазоревыми жабами, лакомившимися роями предрассветной мошкары. Гудевшая здесь спокойная энергия создавала идеальное укрытие, где Нарисса могла выращивать столь необходимые ей для работы растения.

Он любил эти цветы. Длинные тонкие пальцы Нариссы касались цветков белоснежно-белого и розового жасмина, золотистой сенны и сапфировых орхидей. В этом уголке болота цветы цвели круглый год, окружая участки с целебными травами тихой красотой.

Когда-то она в такое место и Киета приводила. Было это в другом лесу, много лет назад. Тогда они были знакомы совсем недолго, но время не имело значения, когда он был рядом. Он смотрел ей в глаза с незнакомой ей мягкостью, словно восхищаясь ей, как если бы она была воплощением любви. Она так старалась бороться со своими желаниями, готовая вытерпеть любые физические страдания, лишь бы быть с ним рядом.

Но в итоге этого оказалось недостаточно.

До встречи с Киетом Нарисса никогда не знала любви, даже в смертной своей жизни до перерождения в кра́су. Воспоминания о тех временах с годами потускнели, но она часто об этом размышляла по настоянию Индраджита, пытаясь понять, за что же ей выпало такое наказание. Последнее время она, пожалуй, размышляла об этом недостаточно много.

В своей прошлой жизни, до перерождения в фи, Нарисса жила в богатом городе далеко на северо-западе, возле границы, где ее отец владел несколькими шахтами и мельницами. Вдоль северных границ Сайорама на спорных территориях Циньсена бушевала война. Дела шли хорошо, семья ее богатела, но вскоре улицы переполнились чужаками – беженцами от войны. Избалованная дочка вождя каждый день проходила мимо просивших милостыню бедняков, в отвращении плюя им в чаши для подаяний. Когда одна из них посмела ухватиться за подол платья Нариссы, она приказала казнить эту женщину, и прижатый к груди женщины младенец не умалил ее гнева. Зато меньше голодных ртов, со смехом говорила она. Она даже не подумала о родных этой молодой матери – ведь та также была чьей-то дочерью, сестрой и женой. А если конкретнее, то любимой женой изгнанного военачальника, который вскоре прознал о такой жестокости и возмутился.

– Прими свою суть.

Резкий болезненный укол вырвал ее из воспоминаний. Она была невнимательна, и в ее палец вонзился небольшой шип. Она извлекла его, а затем посмотрела сквозь толстые заросли деревьев за розовыми кустами в поисках источника незнакомого голоса. Он был древним, словно говорило с ней само болото, но в голосе слышалась насмешка, которую с болотом трудно было ассоциировать. Она не отвечала ему, но сознание этого существа коснулось ее разума внезапно нахлынувшими воспоминаниями…

Крик Киета, когда она вонзает клыки ему в горло. Овдовевший по ее вине военачальник, что поднимает свой мачете, покуда три человека прижимают ее покрепче к шероховатой поверхности пня. Трехглазый охотник, что-то насвистывающий себе под нос, пока вырезает ее сердце ножом.

– Нет! – воскликнула Нарисса, отшатываясь от кошмаров. Она споткнулась о корень и упала на спину. Корзинка выпала из ее рук, и ее содержимое высыпалось на землю. Наверное, она слишком устала и буквально задремала стоя.

Тяжело дыша, она подобралась к ручейку и омыла лицо водой, отчаянно пытаясь не уснуть.

– Хочешь пить, душенька?

Это уже был другой голос. Мягкий. Нарисса подняла голову и увидела улыбающуюся женщину на другом берегу ручья, только что выбравшуюся из зарослей. Она была необычайно худой и очень старой, белая ткань была перекинута через ее морщинистое от старости плечо и повязана вокруг груди. Острые скулы и бритая голова делали ее похожей на скелет. Из-за ее плеча торчал клот, сетчатый зонтик, и Нарисса поняла, что перед ней монахиня тудонг, одна из тех бродячих аскетов, странствовавших по всему Сайораму.

Нарисса схватилась за горло, пытаясь убедиться, что она все еще находится в своем теле. Иногда, когда ее пугали, она инстинктивно пыталась защититься, если только не контролировала себя осознанно. А сейчас разум ее был взбудоражен и уязвим.

Монахиня молча терпеливо ждала ответа, так что Нарисса склонила голову. Монахиня подошла к ручейку и присела, изучая лениво бежавшую воду.

– Пить ее не стоит, – сказала она, после чего сунула руку в сумку и достала оттуда глиняный сосуд. Открыв его, она предложила Нариссе пригубить свежей воды.

– Я не хочу пить, – сказала Нарисса. Иронично, учитывая, что она всегда хотела пить и есть, но ничто не могло утолить вечный голод, вызванный ее проклятием. Лишь прощение. Столь добрый жест определенно тронул ее, но незнакомки она все же опасалась. – Но спасибо, госпожа.

Пока монахиня пила из кувшина, ее спокойный взор осматривал сад, который Нарисса сумела создать за последние тридцать лет.

– Какое великолепие, – сказала монахиня. – Сразу видно, что это место создано с любовью.

Нарисса ничего не ответила, но кажется, монахиню это устраивало.

– Рада видеть, что с тобой все в порядке. Меня зовут Пусин из Ват Сон Ха, храма Двух ног.

Она стала что-то припоминать. Где же она слышала это раньше? Такого места поблизости Дзинбури не было.

– А где этот храм?

– Он там, куда меня ноги приведут. – Пусин рассмеялась. – Я уж сорок лет брожу по диким землям и когда увижу особое место, я его узнаю. Ты же не против, если я тут немного передохну? Уже почти наступило время утренней медитации.

Хотя она и чувствовала себя хозяйкой этого места, Нарисса не считала, что имеет право позволять или не позволять чего-либо монахине. И все же она согласно кивнула. Монахиня уселась на берегу, скрестив ноги, и Нарисса смогла рассмотреть ее получше. Память на лица у нее была не очень, но движения этой женщины, спокойные и твердые, но в то же время расслабленные, показались ей почему-то знакомыми. Бритая голова женщины напоминала ей об охотнице, чуть не убившей ее много лет тому назад, но эти двое отличались друг от друга как змея и цветок.

Она хотела было спросить, не встречались ли они раньше в другом, далеком-далеком лесу. Но в таком случае Пусин знала бы, что Нарисса должна выглядеть заметно старше, чем сейчас. Однако ей показалось странным то, что монахиня вообще решила сюда зайти. Редко какой человек в одиночку заходил в болото – обычно все пытались как можно скорее покинуть это место или отчаянно пытались выбраться.

Подавив свой страх, Нарисса сказала:

– В этом болоте полно опасных тварей. Вы здесь часто бываете?

– Я исходила весь север Сайорама, Лорам и Циньсен, но в провинции Дзинбури я впервые. – Пусин положила морщинистые ладони на колени и посмотрела Нариссе в глаза. – Весь мир опасен. Физические опасности угрожают мне меньше всего, ибо тело – это временно. А вот от духовных опасностей разум всегда стоит защищать. Раны души заживают куда дольше.

– Разве вы не предпочитаете храмы сангхи?

– Мой орден не является частью сангхи, – сказала Пусин. – Я глубоко уважаю своих братьев, ставших ее частью. Но мы с сестрами не желали отказываться от некоторых более спорных верований ради официального признания короной.

– Мне очень жаль, – сказала Нарисса.

– Да что ты! Нас все устраивает. Просветленный владыка все равно нас признает. Правильными мыслями, действиями и самосознанием я живу, распространяя его учение.

Монахиня могла в любой момент начать свою проповедь, и Нариссе от этого стало неловко. Она избегала монахов и храмов, опасаясь, что они могут каким-то образом распознать ее истинную суть. Она держалась окраин, рынка и своего дома. Но от сангхи было не скрыться, когда ее члены приходили за милостыней – как раз примерно в это время.

– Кажется, ты встревожена, дорогая.

Нарисса поняла, что она буквально пялилась на монахиню.

– Прошу прощения, я последнее время плохо сплю. Кошмары.

Она поднялась на ноги и принялась собирать содержимое своей корзины, после чего продолжила ухаживать за садом, обрезая растения, собирая поспевшие семена и выпалывая сорняки. Вскоре молчаливое присутствие монахини тудонг стало успокаивающим. Нарисса впервые была с кем-то в этом потайном уголке.

Пусин все еще медитировала, когда Нарисса закончила со своими делами. Она посмотрела на монахиню. Та и на дюйм не сдвинулась, а на губах ее застыла мягкая улыбка.

С каждым шагом тревога все больше заполоняла ее разум. Живот скрутило от желания поесть, но она загнала его куда подальше. Даже когда она только превратилась в фи, она понимала, что на монахов нападать не стоит – это было одним из самых ужасных прегрешений хоть для живого, хоть для мертвеца.

Но что-то еще начало подавать признаки жизни, некая темная вибрация, словно поглощавшая болота. И Нарисса не хотела проверять, что это было такое. За пределами поляны, когда она прошла через занавес из лоз, Нарисса наткнулась на другого фи, смотревшего на нее своими красными глазами.

Это был мупоп, чьи лапшеподобные конечности обвивались вокруг ствола тонкого дерева, словно питон. Под его выпученными глазами и задранным носом была лишь верхняя челюсть с острыми зубами. Всклокоченные спутанные волосы свисали с его головы, а зеленый язык длиной в целый фут шлепал по раздутому животу.

Сердце Нариссы сжал ужас, но она быстро вспомнила, что кра́су незачем бояться другого фи. Они друг другу не вредили, поскольку не могли бы насытиться плотью другого фи. У них было некое общее понимание их страдания, хотя брататься тут явно никто не собирался. Никакой общности у них не было, ибо существование каждого фи было сосредоточено вокруг него самого. И Нарисса невольно задумывалась, что, может быть, именно это их и обрекало на страдания. Может, это и не позволяло им хоть на шаг приблизиться к искуплению.

Глаза без зрачков смотрели через плечо Нариссы, сосредотачиваясь на медитировавшей монахине.

Должен поесть. С его десен капала слюна. Должен поесть должен есть есть есть. По бледным щекам создания бежали слезы. Оно сползло на землю, складывая веероподобные ладони в вае. Несмотря на отсутствие какого-никакого общества, эта поляна принадлежала Нариссе уже тридцать лет. Она отвоевала ее у болота, ухаживала за ней, защищала, и фи это знал. И все равно умолял ее дать ему поесть.

Нет, сказала Нарисса. Есть иной путь. Ты можешь освободиться от этого проклятия. Индраджит предложил помилование…

Должен поесть, должен поесть! Фи вновь запричитал, дрожа всем телом и царапая грязь клыками. Голод почти что превратил его в животное, с которым и не договориться толком.

Пожалуйста, попытайся противиться этому. Убийство монаха – страшнейший грех. Нарисса присела рядом с ним и положила ладонь ему на плечо. Если найдешь дэву Индраджита, он…

Он лжет лжет лжет! Он отпрянул и зашипел. Выхода нет! Должен поесть! Его странное тело дернулось в сторону, размахивая конечностями, и уползло в густой кустарник.

Стой, подожди, что значит лжет? Нарисса уставилась ему вслед, но она больше не видела ничего, кроме самого болота. Кажется, этот фи знал что-то такое об Индраджите, что ей не было известно. Встревоженная, она обернулась к саду. Если она уйдет, нет никакой гарантии, что фи не посягнет на ее территорию. Фи не подчинялись никаким законам. Властью обладали лишь дэвы, которые и не показывались толком. Ну, кроме Индраджита. И вот его как раз сейчас и не было.

Ей надо было предупредить монахиню. Находиться здесь больше было небезопасно.

– Госпожа, простите, что прерываю вашу медитацию, но здесь неподалеку затаилось опасное существо.

Пусин не ответила.

– Госпожа, умоляю. Вы должны немедленно уйти или вас могут убить. – Нарисса услышала дрожь ветвей, когда фи пробирался сквозь деревья, тихо и отчаянно плача. Она потянулась к Пусин, намереваясь встряхнуть ее и предупредить, но прежде, чем ее рука дотронулась до монахини, та заговорила.

– Коли такова моя судьба, да будет так, – спокойно сказала Пусин. – Если я – лишь плоть для насыщения другого живого существа, то я прожила достаточно. Таковы законы природы.

– Но это не природа вовсе. – Нарисса стиснула свою корзину с такой силой, что костяшки побелели. Сглотнув, она сказала: – Да и не живое существо. Это фи, плененный во своем грехе. Он убьет вас, но голод свой не утолит. То будет лишь пустая трата, что продлит его страдания.

Это уж наверняка тронет ее.

– Тогда моя плоть вернется в землю и будет поглощена природой, а душа моя вернется к дэвам. – Монахиня все продолжала улыбаться.

Пораженная, Нарисса убрала руку.

– Вы не боитесь смерти?

– Бояться смерти – все равно что бояться жизни. Подобный страх тебя лишь ослабляет, заставляет злиться, сводит с ума и душит желаниями. Моя душа чиста, и я совершенно не привязана к этому телу.

Нарисса с благоговением смотрела на Пусин, гадая, что же это – слабоумие или отвага? Вера монахини была настолько непоколебима, что она совершенно не боялась встретить жестокий конец. Нарисса верила лишь в обещание, данное Индраджитом, но, быть может, он все же ее обманывал.

– Я некогда встречала тебя в лесах Бим Дань, – сказала Пусин. – Двадцать лет тому назад. Тебе хотелось пить. Ты хотела есть. Ты хотела съесть меня, но вместо этого ушла прочь. Ты страдаешь, но продолжаешь идти по верному пути, за что будешь вознаграждена. Прими свою будущую суть.

Ее слова поразили Нариссу. Она поняла, что Пусин видела ее раньше и даже знала, что она была фи, но при этом не испугалась. Наоборот, она приняла ее и говорила с ней так, как с другим обычным человеком. Страх Нариссы превратился в благодарность. Она сотворила вай и поклонилась медитирующей монахине, после чего из собранных растений выбрала самый красивый лотос. Перегнувшись через ручей, она возложила цветок перед монахиней и тихонько поблагодарила ее.

Смирившись с тем, что эту женщину может постичь кровавый конец, Нарисса покинула сад. Она шла по болоту к своему убежищу, к дому, а солнце уже поднималось над горизонтом. С каждым шагом она молилась, чтобы тьма покинула наконец ее разум, тело и душу.