Сидя в приемной, Цзян Сюэнин размышляла о Янь Лине, Чжоу Иньчжи и событиях прошлой жизни и поэтому не прислушивалась к разговорам в кабинете. Только когда зашуршала занавесь, она подняла голову и увидела, что к ней вышел Цзян Бою. Девушка тотчас встала, чинно поклонилась, поприветствовала отца и добавила:
– Прости, что потревожила из-за такой мелочи… Мне стыдно, что я сама не справилась.
Он был в прекрасном расположении духа и отмахнулся с довольной улыбкой:
– Твои служанки совсем от рук отбились, да и ты ведешь себя не по-хозяйски. Давно бы могла…
– Кхм-кхм! – деликатно откашлялся Чан Чжо, и Цзян Бою бросил на него быстрый взгляд.
Тот еле заметно покачал головой, и господин Цзян понял намек.
Дочь вернулась домой четыре года назад. Все видели, какой она выросла, так неужели Сюэнин не знала, что ее служанки нечисты на руку? Разумеется, знала. Но что бы они ни творили у нее за спиной, в глаза по-прежнему почтительно величали ее второй барышней, окружали вниманием и заботой, словно она единственная и неповторимая, вот дочь и потворствовала льстецам. Как-никак в столицу девочка приехала из дальнего поместья, и после смерти матушки Вань близких у нее не осталось, а с госпожой Мэн отношения не заладились. Во всей столице не было ни одного знакомого лица.
Цзян Бою же, как чиновник третьего ранга, вдобавок занимавший не последнюю должность в одном из важнейших ведомств – Палате финансов, знал свое дело, хорошо разбирался в людях и, конечно же, понимал собственную дочь. Пусть с виду та избалована и капризна, на деле она хрупкая и уязвимая, а чем слабее человек в душе, тем сильнее нуждается во внешней опоре. Поэтому, даже замечая, как девушка потакает служанкам, Цзян Бою призывал госпожу Мэн воздержаться от резких шагов. Он опасался, что неосторожное вмешательство ранит Сюэнин, та обидится и решит, что против нее ополчился весь дом.
Отец не знал, что вывело дочь из себя, но, раз она вздумала навести порядок, не стоило показывать свою заинтересованность. Будет лучше, если та проявит самостоятельность, ведь, как только он начнет суетиться и распекать ее служанок, Сюэнин может пойти на попятный. Увидит, что виновных уже отругали, ее гнев поутихнет, и все вернется на круги своя. Иногда, чтобы перейти в наступление, следует отступить, поэтому Цзян Бою внезапно сменил тон:
– Впрочем, ты всегда их защищала. Наверное, они хорошо тебе служат. Воровство среди прислуги – дело обычное, приходится с этим мириться. Зачем поднимать шум и бежать ко мне за справедливостью? Сама бы по-тихому уладила недоразумение, и все.
Вот как искусно и ловко мужчина направил разговор в нужное русло.
Цзян Сюэнин внимательно посмотрела на Цзян Бою, поняла ход его мыслей и направилась к выходу со словами:
– Ты прав, отец. Я поступила неразумно. Вернусь и все улажу.
– Эй-эй! Погоди!
Такого ответа Цзян Бою не ожидал. Он-то рассчитывал, что после его рассуждений в защиту прислуги Сюэнин рассердится еще сильнее и потребует для виновных сурового наказания. Глава дома растерялся. Видя, что дочь вот-вот уйдет, и не успев толком подумать, мужчина поспешно схватил ее за руку и примирительно улыбнулся:
– Ну что ты. Раз уж пришла, как я могу отправить тебя обратно? Подумай: я ведь служу в Палате финансов, а значит, на дух не переношу воровство. Если в доме порядок не наведен, как управлять государством? Я не позволю, чтобы ты терпела обиду!
«Так бы сразу и сказал! Зачем было разыгрывать спектакль с отступлением ради наступления? Ох уж этот отец…»
Губы Цзян Сюэнин едва заметно дрогнули в улыбке. Однако вместе с радостью, которая редко ее посещала, в глубине души зашевелилась тихая неизъяснимая грусть.
В прошлой жизни еще до замужества, даже если служанки вели себя неподобающе, до серьезных неприятностей дело не доходило. Когда возникали проблемы, стоило только пожаловаться Янь Линю, и тот помогал все уладить. Потом она вышла за Шэнь Цзе, который обращался с женой хорошо, но не вникал в каждую мелочь. К тому же, угодив в такое опасное место, как императорский дворец, Цзян Сюэнин поневоле научилась справляться с трудностями и обращаться с людьми, обрела рассудительность и сдержанность. Новая Цзян Сюэнин была уже совсем не той, что прежде.
Цзян Бою пригляделся и заметил в дочери нечто новое.
– Раньше ты с прислугой обходилась слишком… хм… мягко. Мы с матерью даже тревожились. А теперь вдруг переменилась. Почему? – удивился он.
Цзян Сюэнин и сама понимала, что нужно придумать своему поступку внятное объяснение. Она спокойно подняла глаза и без малейшего смущения ответила:
– Янь Линь научил.
«Хм… Тот самый паршивец, который вечно лазил в усадьбу через ограду…»
Цзян Бою погладил бороду, тихонько хмыкнул и принял задумчивый вид.
Вскоре во двор привели служанок. Они были бледны и дрожали, будто от холода. Не желая беспокоить гостя, который ждал в кабинете, Цзян Бою велел вынести два стула под навес у входа в приемную, а всем провинившимся – встать во дворе на колени. Такая сцена не могла остаться незамеченной, и в усадьбе быстро зашептались. Из-за углов и колонн галереи высунулись головы любопытствующих.
Служанок во главе с Ван Син ошеломило происходящее. Всего за один час хозяйка, которую они раньше умело водили за нос, сначала вызвала всех к себе и без предисловий потребовала вернуть украденное. Едва они начали отпираться, думая, что Цзян Сюэнин хотя бы выслушает объяснения, прежде чем наказать их, как вдруг барышня просто пожаловалась отцу, и теперь они все стоят во дворе на коленях. Самым плачевным было состояние Ван Син: она еще не успела оправиться от испуга после истории с браслетом. Вторая барышня, которая прежде не доставляла хлопот, вдруг стала вести себя непредсказуемо. Никто не мог понять, о чем она думает и почему так резко переменилась, а теперь за ее спиной стоял сам Цзян Бою.
Цзян Сюэнин подала знак Лянь-эр:
– Принеси два больших сундука.
Та подчинилась и по указанию барышни поставила их на землю. Цзян Сюэнин взяла чашку из рук Чан Чжо, тихонько подула на горячий чай, отпила глоток и медленно произнесла:
– Я уже все сказала. Если кто-то брал мои вещи, лучше вернуть их сейчас. Тогда я не буду ворошить прошлое.
Во дворе повисла мертвая тишина: все смотрели на служанок, глава семьи тоже внимательно наблюдал за ними. Ван Син даже рта не посмела открыть. Одна из девиц слегка подтолкнула ее локтем в спину, но женщина не проронила ни звука, мысленно дав себе обещание: выбраться из передряги и разобраться с дерзкой малявкой.
Видя, что все молчат, Цзян Сюэнин усмехнулась, однако ничего не добавила. Служанки стояли на коленях, а она сидела на стуле и пила чай с пирожными – зачем торопиться?
Двор был вымощен серо-зелеными каменными плитами, и хотя здешняя прислуга не жила в роскоши, но к настоящим лишениям не привыкла, да и кожа на женских коленях нежная. Сначала они терпеливо стояли, однако вскоре устали и заерзали. Перенося вес с ноги на ногу, служанки стали покачиваться. На их спинах и лбах выступил пот.
Наконец одна из девиц не выдержала и в отчаянии ударилась лбом о каменную плиту, изображая обиду:
– Барышня, это несправедливо. Разве мы не старались изо всех сил, чтобы угодить своей хозяйке, разве не стремились радовать? Зная ваш нрав, кто бы посмел вести себя неподобающе у вас под носом? Это же все равно что себе приговор подписать! Мы-то думали: раз сами к вам со всей душой, то и вы к нам по-доброму. А барышня ни с того ни с сего обвиняет нас в воровстве! Если бы вы предъявили хотя бы счетную книгу, мы бы еще стерпели. Но ведь всем известно, что юная госпожа не следит за своими вещами. Этим занимались мы. Сегодня вы скажете, что в сундуке чего-то недостает, завтра – что лишнее появилось. Все держится на вашем слове. Мы же из бедных семей – где нам взять деньги, чтобы возместить такие убытки?
Вот так умелица языком молоть! Ловко же черное с белым спутала! Цзян Сюэнин сразу узнала девицу, что перечила ей в покоях. Если бы не было жалко собственных рук, изящных и нежных, давно бы отвесила бесстыднице пару звонких пощечин. Та ведь точно знала, что хозяйка никогда не следила за вещами, и пыталась выставить барышню виноватой. Капризный нрав Цзян Сюэнин был хорошо известен, а слово толпы, как говорится, золото плавит. Если пойдет молва, что вторая барышня оклеветала собственных слуг, той вовек не отмыться.
Цзян Сюэнин с усмешкой прищурилась.
– Нужны доказательства? – прозвучал ее размеренный голос. – Раньше я вас терпела, думая, что вы хоть понимаете, кто в доме хозяйка. А теперь совсем осмелели и даже спорить со мной не боитесь. Уверены, что я не веду счет вещам?
Все вокруг замерли. Даже Лянь-эр и Тан-эр, которых обвинение в воровстве не коснулось, уставились на девушку в полном недоумении. Цзян Сюэнин перевела взгляд с одной на другую, и ее глаза едва заметно блеснули.
– Принеси счетную книгу, – спокойно велела она Тан-эр.
Лянь-эр приоткрыла рот от удивления: откуда у барышни счетная книга, о которой никто не знал? Даже сдержанная Тан-эр на миг растерялась.
– На третьей полке сверху, шестая слева, – подсказала хозяйка. – Ступай и возьми.
Цзян Бою посмотрел на дочь с изумлением, та же невозмутимо потягивала чай. У служанок, стоявших на коленях, при словах «счетная книга» екнуло сердце. Самые впечатлительные едва не повалились на каменные плиты. Их терзала тревожная мысль: неужели вторая барышня и правда все записывала? Свои ценности разбрасывала где попало, а сама втайне их учитывала? Уму непостижимо.
Девицы глядели на ворота с резным навесом, надеясь, что ослышались и Тан-эр вернется во двор с пустыми руками. Увы, судьба распорядилась иначе. Тан-эр принесла увесистую синюю книгу, которую почтительно поднесла хозяйке:
– Б-барышня, вот она.
Служанки издали не заметили, что у внешне спокойной Тан-эр дрожат руки. Зато Цзян Бою, сидевший рядом с дочерью, невольно взглянул на обложку и едва чаем не поперхнулся. Какая же это счетная книга? На обложке красовались крупные иероглифы: «Яшмовое наставление для юношества»[45].
Никакой счетной книги на третьей полке, конечно же, не было. Тан-эр поступила, как велела барышня: нашла шестую слева, а та оказалась детским учебником. Делать нечего, служанка собралась с духом и отнесла то, что есть. Девушка даже представить боялась, как Цзян Сюэнин будет выкручиваться у всех на глазах.
Однако барышня и бровью не повела, спокойно взяла «счетную книгу» и принялась читать:
– В третьем месяце этого года, в день моего восемнадцатилетия, матушка подарила подвеску из красного нефрита в форме жезла жуи[46] и комплект головных украшений с бирюзовыми вставками, а отец – тушь высшего качества из сосновой сажи и чэнсиньтанскую бумагу[47]. Наследник Янь преподнес пару цветочных ваз из белого фарфора жуяо[48], жемчужину, сияющую в ночи[49], из арабских стран, головоломку из девяти соединенных колец, вырезанных из цельного куска нефрита цвета овечьего жира, а еще…
А еще Янь Линь подарил ей маленького белоснежного кролика, пойманного на охоте. По его словам, красноглазый зверек, жалкий и милый, напомнил ему саму Цзян Сюэнин и убить его юноша не смог. Вот только Цзян Сюэнин не привязалась к питомцу, заботу о нем поручила служанкам, и меньше чем через два месяца кролик околел.
Разумеется, у Цзян Сюэнин не было счетной книги: в юности она не вела хозяйственных записей. Зато Янь Линь помнил все. Когда девушку держали под замком во дворце, он часто приходил под покровом ночи, ложился рядом и, проводя по ее щеке огрубевшими от тренировок пальцами, вспоминал свои юношеские чувства. Цзян Сюэнин хотела бы это забыть, да не могла.
Опустив ресницы, Цзян Сюэнин долго «читала» вслух, а потом бросила взгляд на служанок перед собой. Почти все они обмякли и повалились на каменные плиты двора.
Ван Син быстрее других сообразила, куда ветер дует. Барышня с такой точностью перечисляла подарки, в том числе редкие и приметные, что женщина поняла: если усадьбу обыщут, отговорки уже не помогут, а как дело передадут в суд – спасения не жди.
И старшая служанка решила покаяться. С глухим стуком ударилась лбом о каменные плиты и разрыдалась по-настоящему:
– Барышня мудра и проницательна, а я, дура старая, совсем голову потеряла. Сперва не посмела признаться: недооценила ваш ум. У меня дома беда приключилась. Я посмотрела, как другие берут и вы не вмешиваетесь, и подумала: дай-ка возьму что-нибудь на время, а потом, когда с трудностями разберусь, потихоньку верну. Кто же знал, что хозяйка все видит и нас, негодяек, давно раскусила! Я уж много лет вам служу, с самого вашего возвращения, но с тех пор, как решилась на грех, спать перестала: совесть мучает! Теперь, когда сказала вам правду, у меня на душе полегчало. Прошу, барышня, дайте немного времени, я все верну до последней безделицы. Умоляю, вспомните прежние мои заслуги, позвольте загладить вину. Хотите – бейте, хотите – наказывайте, только не прогоняйте! Разрешите старой рабе и дальше прислуживать вам – век благодарна буду.
У служанок за спиной Ван Син едва глаза на лоб не полезли. Бесстыжих они в своей жизни видали, но такую – впервые. По части наглости Ван Син не имела равных.
Цзян Сюэнин слушала ее причитания и усмехалась: и себе оправдание нашла, и хозяйку восхвалить успела, и вину признала, и преданность проявила. Услышал бы кто-нибудь краем уха – решил бы, что перед ним самая верная и незаменимая служанка! Смех, да и только.
– Проваливай и принеси все назад, – небрежно распорядилась девушка.
Ван Син будто помилование получила. Трижды стукнулась лбом о землю, выпрямилась, одарила Цзян Сюэнин льстивой улыбкой и, пятясь, выскользнула со двора, чтобы собрать украденное.
Увидев такое, остальные служанки не посмели противиться. Раньше они не признавались, надеясь, что все обойдется. Когда их поставили на колени, испугались до полусмерти, а как только сама Ван Син струсила, и вовсе попадали ниц, взмолились о пощаде, одна за другой отправились в свои комнаты и принялись наполнять сундуки похищенным. Очень быстро те оказались доверху набиты украшениями с жемчугом и бирюзой, вазами, свитками с живописью и каллиграфией – так, что даже крышки не закрывались.
Цзян Сюэнин не подозревала, сколько всего у нее утащили. Да она, оказывается, почти богачка! Даже Цзян Бою не смог сдержать удивления. Вот это да! Все-таки род Юнъи-хоу – один из двух самых знатных в империи. Наследник еще не женился, а уже столько невесте впрок надарил. Не иначе как все добро из дому вынес…