Чтобы поболтать, барышни собрались за закрытыми дверями и даже служанок из комнаты отослали. Яо Жунжун никак не ожидала, что невзначай брошенная догадка достигнет ушей Сяо Шу. Бедняжка залилась краской. Кто бы ни был матерью этой девушки, ссориться с дочерью Чэн-гуна было себе дороже.

Яо Жунжун вскочила с места, съежилась и поспешно забормотала:

– Я не это имела в виду…

– Хотя моя мать была второй женой, отец сочетался с ней законнным браком. Стыдиться тут нечего, – холодно усмехнулась Сяо Шу. – А вы, значит, попали в Запретный город и совсем осмелели? Съели сердце медведя с леопардовой печенью[130] и теперь обсуждаете все подряд? Похоже, вам жить надоело, а голова на плечах кажется лишней.

Все переменились в лице, только Цзян Сюэнин с равнодушием наблюдала за происходящим.

– Вы ведь понимаете: если я донесу, о чем вы болтали, никому из вас не поздоровится, – продолжила Сяо Шу. – Завтра урок по «Ши цзину» и занятие с наставником Се. Если есть лишние силы и время, лучше потратить их на подготовку, чтобы не опозориться в павильоне Фэнчэнь.

Девушки вспомнили, что творилось сегодня во дворце Цынин, и их пробрал внезапный озноб. Увлекшись историей, они не заметили, как ступили на скользкую почву. Вид строгого, без тени улыбки лица Сяо Шу только усиливал страх. Если она и впрямь пожалуется тетушке-императрице, последствия будут плачевными. Все наперебой закивали. Цзян Сюэнин, разумеется, возражать не стала. Когда барышни разбежались по комнатам, она тоже ушла.

Чем закончилась история с нефритовым жезлом жуи из Управления дворцового хозяйства, в палатах Янчжи так и не узнали. До них доносились лишь смутные звуки какой-то потасовки снаружи.

Вечером за столом царило молчание: никто не осмеливался лишний раз открыть рот. Атмосфера была напряженной. Лишь Сяо Шу вела себя совершенно спокойно, словно ничего не случилось: поела, потом заварила чай и предложила присоединиться к чаепитию. Только кто бы отважился? За столиком остались ее подруги – Чэнь Шуи и Яо Си, а с ними простодушная и вечно озабоченная едой Чжоу Баоин. Цзян Сюэнин была в числе тех, кто ушел.

Вернувшись в комнату, она зажгла лампу на письменном столе, достала свиток «Ши цзина» и попыталась подготовиться к занятиям. В прошлой жизни вторая барышня Цзян училась из рук вон плохо. Теперь ей предстояло провести полгода под самым носом Се Вэя, и она понимала, что с помощью хитрости увильнуть не получится. Но как известно, решение принять легко, а выполнить трудно.

Книга лежала перед ней, освещенная ярким светом лампы, но иероглифы на странице словно в муравьев превратились: так и норовили сбиться в кучу. Девушка не смогла прочесть ни строки. То вспоминалась беда, грозящая дому Юнъи-хоу, то крамольная надпись на жезле жуи, то страшная история трехсот благородных отроков от Фан Мяо… Все это перемешалось в ее сознании и всплывало одно за другим.

Цзян Сюэнин чувствовала, как раскалывается голова. Она отшвырнула книгу, легла в постель и попыталась заснуть, но тщетно. Так с открытыми глазами и проворочалась допоздна, не запомнив, в котором часу наконец задремала.

Что на уме днем, то снится ночью. Она видела кровь и снег. Мечи опускались на головы жертв. Триста детей кричали от ужаса. Холодный северный ветер с воем уносил их голоса в снежную даль. А на вершине горы, сложенной из трупов, стоял Се Вэй и смотрел на Цзян Сюэнин.

Наутро у барышни под глазами залегли темные круги. Служанка, вошедшая с тазом воды, чтобы помочь ей умыться, даже ахнула от испуга.

Девушка молча села перед зеркалом, взяла пудру с кисточкой и тщательно, штрих за штрихом замаскировала следы усталости. Когда она вышла из комнаты, ее лицо снова сияло. Никто бы не догадался, что Цзян Сюэнин мучили ночные кошмары.

* * *

Сегодня у принцессы и барышень начинались занятия: утром их ожидали два урока. С середины часа Кролика до середины часа Дракона – чтение «Ши цзина» под началом придворного лектора академии Ханьлинь Чжао Яньхуна. Затем – полчаса перерыва и урок игры на цине с младшим наставником наследного принца Се Вэем.

Первым, кого барышни увидели утром, был Чжао Яньхун. Этому господину давно перевалило за сорок. В академии он принадлежал к числу тех, кто не вмешивается в политику, зато в совершенстве освоил искусство угождать сильным мира сего. Цзян Сюэнин давно знала, что он, как и двое других наставников, смотрит на женщин свысока. Но, побывав у него на уроке, она поняла: даже презрение к женщинам у таких, как он, имеет градацию.

«Ши цзин» делится на три раздела: «Нравы царств», «Оды» и «Гимны». Первый урок был посвящен известному стихотворению «Встреча невесты» из «Песен царства Чжоу и стран к югу от него». Его требовалось выучить наизусть, но Чжао Яньхун лишь показывал им, как правильно читать, и в общих чертах передавал суть, упорно отказываясь объяснять, что значит каждый иероглиф. Бездумная зубрежка.

Хотя соучениц для принцессы пригласили достойных, уровень подготовки у всех различался. Когда Цзян Сюэнин осмелилась спросить, что означает редкий иероглиф с чтением «мао», Чжао Яньхун неожиданно помрачнел и резко прикрикнул:

– Вчера на вводной лекции было ясно сказано: повторить материал! Неужели вы думаете, что на уроке можно спрашивать обо всем подряд? Даже такого не знаете! Как вас учить?

У Цзян Сюэнин в горле застрял ком – ни проглотить, ни выдохнуть. В душе она выругалась: «Учитель должен просвещать, наставлять и разрешать сомнения. Будь у меня все ответы заранее, я бы первым делом отрубила твою собачью башку. Зачем мне тогда учитель?!»

Однако наставника все-таки следует почитать, поэтому она ничего не сказала и села на место. Если бы дело ограничилось этим, еще куда ни шло. Если бы Чжао Яньхун всех унижал одинаково, это можно было бы списать на его мерзкий характер. Но потом он вызвал отвечать Сяо Шу. Та прочла стих наизусть, и наставник тут же рассыпался в похвалах, а потом услужливо подсказал:

– Иероглиф «мао» в последней строке считается редким, тем не менее понять, что он значит, нетрудно. Достаточно посмотреть на предыдущие строки…

– Я знаю, господин наставник, – холодно ответила Сяо Шу.

Чжао Яньхун слегка опешил и попытался скрыть смущение:

– О-о, если знаете, это просто прекрасно. Недаром вы из рода Сяо. Ученость и ум у вас выдающиеся. Если у старшей принцессы такая соученица, мне, старику, не о чем переживать.

Чувства других барышень было не передать словами. Когда Шэнь Чжии в первом ряду нахмурилась, Цзян Сюэнин поняла, что на этого косного, заносчивого конфуцианца, скорее всего, даже жаловаться не придется. Принцесса Лэян наверняка им недовольна. Вопрос только в том, станет ли она его терпеть.

Чжао Яньхун закончил занятие раньше срока и сел в стороне пить чай, велев им читать дальше самостоятельно. Когда водяные часы отмерили время, он чинно принял поклоны, взял со стола книгу и с напыщенным видом направился к выходу, где столкнулся с младшим наставником наследного принца.

– Господин Се! – удивленно воскликнул Чжао Яньхун. – Ваш урок через полчаса. Почему вы так рано пришли?

Настроение у того было скверное. На улице дул сильный ветер, поэтому он накинул просторный небесно-синий плащ с вышитыми журавлями. Под мышкой младший наставник держал цинь в черном чехле. Услышав слова Чжао Яньхуна, он едва заметно нахмурился.

– Сегодня первый урок игры на цине. Я не смею проявить небрежность. Хотел подготовиться, вот и пришел пораньше.

– Вот оно что.

Чжао Яньхун искренне полагал, что Се Вэй слишком серьезно относится к занятиям с барышнями. Даже хрестоматия, которую тот составил, казалась ему излишней.

– Господин Се, вы внимательны к каждой детали. Пристыдили меня, старика. Не смею вас больше задерживать, – сказал Чжао Яньхун, складывая руки в почтительном поклоне.

Се Вэй держал цинь и не мог ответить тем же, лишь слегка склонил голову. Пока тот спускался вниз по ступеням, он поднялся на возвышение.

Цзян Сюэнин слышала каждое слово. Не успела она расслабиться после первого занятия, как снова занерничала. Когда Се Вэй проходил мимо, на ее парту упала тень, но девушка не посмела поднять голову.

Не говоря ни слова, наставник положил цинь на стол, снял чехол и коснулся струн, настраивая инструмент. Первые ноты звучали как горный ручей, бьющийся о камни, или как ветер, зародившийся на дне ущелья. Слушать их было отрадно, на душе становилось легко. Было ясно, что инструмент превосходный, кто бы на нем ни играл.

Закончив настройку, Се Вэй медленно опустил ладонь и прижал струны к деке, заглушив звук. Цзян Сюэнин внимательно посмотрела на цинь. Темно-красный, почти черный лакированный корпус с узором, похожим на струи воды и бегущие облака, не выглядел древним. Даже не видя имени на нижней деке, девушка сразу узнала любимый цинь Се Вэя, который тот изготовил собственноручно. Цинь назывался Эмэй.

У нее сжалось сердце. К музыке Цзян Сюэнин не имела таланта: ни играть не любила, ни слушать. Стоило ей взять в руки инструмент, как она словно в чурбан превращалась. Ее природная живость сразу же исчезала. В прошлой жизни уроки музыки чуть не довели ее до слез, и однажды девушка перестала на них ходить. К счастью, ее не разыскивали.

Цзян Сюэнин знала мало инструментов по именам, однако этот был из числа знакомых. Однажды после снегопада императорский дворец оказался укрыт серебром. Снег лежал на красных стенах и зеленой черепице. В тот день она шла вместе с Чжан Чжэ по галерее у дворца Куньнин, как вдруг из бокового зала павильона Фэнчэнь донеслась едва различимая музыка. Оба остановились, но музыка вскоре смолкла. Затем из павильона вышел Се Вэй с цинем в руках. Проходя мимо, он посмотрел на девушку, потом на ее спутника и молча направился в сторону дворца Цяньцин.

Чжан Чжэ сказал, что этот цинь носит имя Эмэй, и Цзян Сюэнин спросила, откуда оно. Тот не смог ответить, и она продекламировала:

Чжан Чжэ покачал головой. Позже, когда Се Вэй сжег любимый цинь и поднял мятеж, Цзян Сюэнин вспомнила малоизвестные строки: