– Ты помнишь, какой непримиримой была твоя тетушка? Перед смертью она взяла меня за руку. Уже не могла говорить, просто смотрела и плакала. Даже когда испустила последний вздох, глаза не закрыла. Почему? Великая империя Цянь выставила шестилетнего ребенка против самых жестоких мечей Поднебесья! Я виноват перед твоей тетушкой, а еще больше – перед тем ребенком!
Янь Линь навсегда запомнил лицо отца в зале Чэнцин, искаженное горем и глухой яростью. Хриплый голос Янь Му был полон ненависти и боли. За свои почти двадцать лет юноша ни разу не видел отца таким. Все, что долгие годы копилось в груди Юнъи-хоу, вырвалось потоком раскаленной лавы, готовой испепелить белый свет.
Дождь лил стеной, словно с неба обрушились воды Небесной реки[118], стремясь затопить мир. Огромный столичный город был похож на одинокую лодку в бушующем море.
Янь Линь поднял голову, взглянул на черное небо, вспоротое вспышками молний, и без колебаний вышел под дождь. Цин Фэн, провожавший юношу в его покои, оторопел, затем спохватился, подобрал зонт и бросился следом:
– Господин! Куда вы?
Голос Янь Линя был едва различим за шумом дождя:
– Готовь экипаж. Я еду в «Терем заоблачной выси».
«Собрался к барышне Цзян, – догадался Цин Фэн. – Но ведь…»
Капли с глухим стуком падали на зонт, словно ледяные бусины, угрожая его пробить. Цин Фэн попытался отговорить юношу:
– Уже поздно, господин. Назначенное время давно прошло, да и хлещет как из ведра. Барышня Цзян, наверное, давно вернулась домой… Зря только прокатитесь. Если тревожитесь, можно отправить слугу.
Янь Линь и не подумал обернуться:
– Даже если шанс ее встретить – лишь один из тысячи, я все равно не могу допустить, чтобы она ожидала напрасно.
Дождь шумел слишком громко. Стоило Цзян Сюэнин закрыть глаза, как он проник в ее сон в образе летнего ливня в разгар знойного дня. Она в сопровождении свиты торопливо шла по берегу пруда, заросшего лотосами. Впереди виднелся павильон, где можно было спрятаться от непогоды. Но когда они добрались до укрытия, оказалось, что там сидит человек.
Пруд с лотосами и дождь ушли на задний план, теперь Цзян Сюэнин видела лишь эту одинокую фигуру. Когда она в промокшей одежде вошла в павильон, мир вокруг расплылся, словно пейзаж, нарисованный тушью на влажной бумаге, а затем обрел новые очертания. Теперь это была хижина в горной деревне. Кругом сыро. Сухим остался только стол, на котором сидела Цзян Сюэнин, поджав ноги и обхватив колени. Она с трепетом смотрела на Чжан Чжэ, стоящего в углу. Сердце в груди забилось быстрее, и девушка услышала свой дрожащий от волнения голос:
– Ты… не хочешь сесть рядом?
Чжан Чжэ повернул голову, и Цзян Сюэнин показалось, что его ясный холодный взгляд пронзил ее насквозь. Девушке захотелось протянуть руку и прикоснуться к этим глазам, но вместе с ароматами сочной травы и влажной земли до нее неожиданно долетел терпкий дух алкоголя. Слабый, поначалу едва уловимый, он острым клинком прорезал пелену дождя, и Цзян Сюэнин провалилась в кошмар.
Пруд с лотосами и павильон в Горном убежище от летнего зноя исчезли. Пропала и горная хижина, где она однажды спаслась от убийц. Цзян Сюэнин стояла босая на ледяном полу опочивальни во дворце Куньнин, рассеянно поправляя в курильнице благовония. Во дворце не осталось ни единой служанки. Ей было холодно и страшно.
Вскоре снаружи послышались шаги, сбивчивые и неуверенные, не такие, как обычно. Когда за дверью показалась тень, створки с силой распахнулись, и вместе с ветром в опочивальню ворвался резкий запах вина. Рука Цзян Сюэнин дрогнула, щипчики выскользнули из пальцев и с громким стуком упали на пол.
Лицо Янь Линя, лишенное юношеской наивности, слегка покраснело от хмеля, однако его глаза сияли ярче обычного, будто он вернулся в те дни, когда был беззаботным и дерзким баловнем судьбы.
– Не бойся, Нин-нин… – усмехнулся он.
Она почувствовала опасность и попятилась. Но покои дворца Куньнин были не так уж велики, а опочивальня и вовсе крошечная. Ночной гость приближался к ней шаг за шагом, настиг ее и схватил. Густой запах вина окружил ее, проник в нос и рот, впитался в кожу, лишил воздуха. Она поняла, что загнана в угол.
В полудреме вторая барышня ощутила, как кто-то провел пальцами по ее щеке. Холодное, как чешуя, прикосновение вызвало у нее озноб, будто по коже действительно проползла змея. Цзян Сюэнин, прикорнувшая на кушетке, вздрогнула и в тревоге уставилась на силуэт юноши. Тот показался ей знакомым и чужим одновременно. Даже промокший после дождя, он источал едва уловимый, но стойкий запах вина.
Ее зрачки резко сузились, и она инстинктивно отпрянула. Спустя мгновение Цзян Сюэнин поняла, что перед ней Янь Линь, пока не познавший муки и горести. Тяготы службы на северной пограничной заставе еще не отпечатались на его лице. Хотя он молчал, это был не юноша из ее кошмара.
За окном по-прежнему лил дождь. Янь Линь вошел и увидел, как Цзян Сюэнин спит на кушетке. Ее личико, уткнувшееся в одеяло, выглядело очаровательным и беззащитным. Сердце юноши сжалось от боли и нежности. Наверное, она ждала очень долго…
– Я тебя напугал? – мягко спросил он.
Цзян Сюэнин моргнула:
– Ты пил?
Лишь тогда Янь Линь осознал, что от него пахнет вином, и сразу вспомнил беседу с отцом. Помолчав, он опустил глаза:
– С отцом говорил. Мы с ним немного выпили.
Чжоу Иньчжи уже получил должность тысячника. Над семьей Юнъи-хоу нависла беда. О чем Янь Линь мог говорить с отцом? Оставалось только гадать. Цзян Сюэнин хотела объясниться с юношей – сказать ему все как есть, но теперь, глядя на него, не могла вымолвить ни слова.
Служанки вышли. В комнате повисла звенящая тишина. В душе Янь Линя бушевал настоящий шторм. Молодой человек чувствовал себя прибрежной скалой, на которую обрушиваются волна за волной, а он не способен ни отступить, ни увернуться. Может только стоять и терпеть. Если бы не предупреждение Чжоу Иньчжи и не разговор с отцом, он бы так и не осознал своей ошибки, пока его жизнь не потерпела бы окончательный крах. Впереди ждали обыски, изъятие имущества, уничтожение рода и ссылка.
Юноша вспомнил Праздник двойной девятки. Нин-нин повернулась к нему и спросила: «Янь Линь, ты всегда меня балуешь и оберегаешь. Ты никогда не задумывался, что случится, если тебя не станет? Что будет со мной? Как я справлюсь?»
Он всегда жил жизнью наследника дома Юнъи-хоу, любимца семьи и государя. Блистал ученостью и военной выправкой. В отличие от столичных бездельников, чьи интересы сводились к собачьим бегам и петушиным боям, он объездил с отцом полстраны, повидал людские страдания и не сомневался, что обладает дальновидностью и амбициями, достойными продолжателя великого рода. Бедствия и трудности его не пугали. Янь Линь думал, что все, чем владеет, заслужено и неотъемлемо. Поэтому и заявил Шэнь Цзе: «Я ее балую, значит, сам и женюсь на ней».
Только теперь он понял: то, что дано от рождения, необязательно останется навсегда. Юноша баловал ее, защищал, не мог сдержать радости, когда находился рядом. Не скрывал своих чувств, наоборот, мечтал, чтобы весь город знал: Цзян Сюэнин – его будущая жена. Но Янь Линь забыл: мир меняется. Никто не ведает, что принесет завтрашний день.
Теперь он корил себя за опрометчивость, поспешность и самоуверенность. Не смел даже думать о том, как же она, такая хрупкая, справится, если он исчезнет. Как выдержит попреки в родительском доме? Цзян Сюэнин ведь не должна была стать соученицей старшей принцессы – он сам отправил ее во дворец. Что же ожидает девушку в стенах Запретного города, где на каждом шагу подстерегает опасность? Все знали, что Янь Линь и младшая барышня Цзян дружны с детства и близки, однако, если помолвка не состоится, как ей быть?
Его душа разрывалась от осознания надвигающейся катастрофы, от раскаяния за собственную наивность и незрелость, от жалости к девушке, которую он столько лет лелеял и холил, как самое дорогое.
Янь Линь обнял ее и прижал к себе. Ком в горле мешал дышать. Каждое слово давалось с трудом.
– Нин-нин… – Его хриплый голос дрожал.
Когда сильные руки юноши обвили ее, Цзян Сюэнин напряглась, как струна:
– Янь Линь…
Тот уткнулся в ложбинку между ее ключицами и взмолился:
– Не говори… Нин-нин, прошу, не говори ничего. Пожалей меня. Помолчи…
Он казался поразительно уязвимым, будто боялся услышать ее слова. Цзян Сюэнин ощутила, какая непосильная тяжесть упала на его плечи.
За окном стояла кромешная тьма, только в их комнате теплился свет. Понемногу сердце девушки оттаяло, и напряжение спало. Она медленно подняла руку и положила ему на плечо.
– Все будет хорошо. Все образуется, – мягко произнесла Цзян Сюэнин.
Догадался ли Янь Линь, зачем она позвала его? Цзян Сюэнин не знала. В эту промозглую дождивую ночь ей вспомнился собственный бессердечный и подлый поступок.
В родительском доме ей некому довериться. К тому же семья Юнъи-хоу была обречена и без участия Чжоу Иньчжи, так что уж лучше использовать этого хитреца. По крайней мере, Цзян Сюэнин хорошо его знала. Он предупредит Юнъи-хоу, чтобы тот встретил беду во всеоружии, при этом никто не потребует от барышни объяснений, откуда ей стало известно о будущей катастрофе. Чжоу Иньчжи гордится своей проницательностью и наверняка подумает, что Цзян Сюэнин услышала от отца или другого сановника, ведь даже стены имеют уши. А Янь Линь, хоть и молод, давно привык к дворцовым интригам. Если и заподозрит неладное, то решит, что ей сообщил Чжоу Иньчжи и потом по просьбе девушки передал весточку. Умные люди предпочитают недосказанность. Они сами придумают правдоподобное объяснение, а Цзян Сюэнин останется в тени.
Ее тихий голос звучал спокойно и приносил утешение. Янь Линь слушал, крепко зажмурившись. Прошло много времени, прежде чем он разжал объятия и открыл влажные от слез глаза.
– Ты, наверное, долго ждала? – усмехнулся юноша. – Это я виноват. Забыл отправить к тебе слугу. Пока ехал, надеялся, что ты ушла, чтобы мне было не совсем стыдно. Но, увидев, что ты еще ждешь, я обрадовался. Правда смешно?
Цзян Сюэнин глядела на юношу, не зная, что сказать. А он, словно волшебник, достал из-за пазухи тонкую гирлянду из цветов жасмина и повязал девушке на запястье.
– По дороге сюда я увидел старую торговку, которая пряталась от дождя под навесом. Я посмотрел на эти цветы и подумал, что они похожи на тебя. Решил: если ты все-таки ждешь, нужно хоть чем-то загладить вину за опоздание. Если примешь мой подарок, значит, не сердишься.
Его голос был теплым, как весенний ветер.
На тонкой нити красовались белоснежные цветы с парами изумрудно-зеленых листочков. Когда он завязал узелок, листочки повисли, покачиваясь на запястье, точно два нефритовых кулона, и холодная дождливая ночь наполнилась тонким ароматом, удивительно свежим и проникающим в самое сердце.
Мало кто знает, но жасмин способен цвести трижды в год, если за ним хорошо ухаживать. А уж тот, что распустился в начале зимы, и вовсе невероятная редкость… прямо как чувства юноши, искренние и поэтому особенно ценные.
Цзян Сюэнин почувствовала внезапный укол раскаяния. Заметив, что она долго молчит, Янь Линь бережно приподнял ее лицо и всмотрелся.
– Неужели все-таки сердишься?
Девушка покачала головой.
Было уже очень поздно. Янь Линь не хотел отпускать ее, но и задерживать не смел. В такое смутное время он опасался за доброе имя барышни, поэтому решил проводить ее. Они вместе спустились по лестнице и вышли на улицу.
Когда юноша помогал ей сесть в экипаж, придерживая зонт, Цзян Сюэнин подняла голову и взглянула на него. Ее длинные густые ресницы трепетали в полумраке, голос был едва слышен:
– Больше не пей вина, ладно? Мне страшно.
«Не пить? – про себя удивился Янь Линь. – Разве доблестный воин откажется от вина?»
Но, опустив взгляд, он увидел в глазах девушки непривычную уязвимость, и его сердце болезненно сжалось. Юноша улыбнулся, а затем покорно и с нежностью пообещал:
– Хорошо.