Покинув «Пристанище под сенью бамбука», Янь Линь и Цзян Сюэнин еще немного погуляли по городу, разглядывая украшения, румяна, благовония и принадлежности для письма. Стоило юноше заметить в лавке товар, достойный внимания, как он неизменно спрашивал:
– Нравится?
Поначалу Цзян Сюэнин ничего не заподозрила, но, когда Янь Линь взял в руки нефритовый жезл жуи и задал все тот же вопрос, в сердце закралось дурное предчувствие. Молодой хоу привык выражаться прямо, а вот сегодня выглядел смущенным. Хотя его глаза улыбались, взгляд ускользал, будто юноша надеялся что-то скрыть.
Янь Линь действительно не хотел, чтобы она догадалась. Девятый лунный месяц подходил к концу, скоро наступит десятый, а за ним и одиннадцатый – наследник титула Юнъи-хоу пройдет обряд совершеннолетия, после чего можно будет заговорить о помолвке и браке. Чтобы свататься, следует подготовить список свадебных подарков, а для этого нужно узнать, что Нин-нин нравится. Если ей вдруг что-то приглянется, он сегодня же втайне купит и потом включит в список. Пусть удивится и обрадуется, когда увидит.
Юноша плохо умел скрывать чувства. Пока Цзян Сюэнин не догадалась, она спокойно отвечала «да» или «нет», решив, что Янь Линь, как обычно, просто интересуется. Но когда она поняла, что за этим скрывается, ей стало неловко: говорить «да» казалось неправильным, повторять «нет» тоже нехорошо.
Они зашли еще в две лавки и лишь перед третьей, где продавали жемчуг и украшения для причесок, девушка наконец остановилась и пожаловалась:
– Я немного устала.
Янь Линь поднял глаза и увидел, что она правда выглядит утомленной. Только тогда он с запоздалым раскаянием спохватился: увлекся выбором подарков, а ей ведь уже завтра пора во дворец. Он даже не поинтересовался, не хочет ли она отдохнуть, и теперь чувствовал вину:
– Напрасно это я, опять забылся. Ничего, впереди еще много времени. Я ведь смогу навещать тебя во дворце. Давай сегодня вернемся домой пораньше, я провожу тебя.
Цзян Сюэнин отправилась на прогулку в экипаже, а Янь Линь был верхом и на обратном пути медленно ехал рядом. Иногда девушка приподнимала уголок занавеси и видела стройную фигуру юноши в золотисто-алых лучах заката. Волевой профиль, высокая переносица, легкая улыбка на губах, солнечный блеск на ресницах. Когда он оборачивался к ней, его пылкий взгляд сверкал. В эти мгновения в ее сердце поднималась волна невыносимой горечи.
Пожалуй, пора. Нужно найти подходящее время и объясниться.
Вернувшись домой, Цзян Сюэнин велела служанкам вынести все ценные вещи и распорядилась узнать, что для нее покупали родители. У барышни никаких записей не было, но в усадьбе они, разумеется, велись.
Служанки, однажды наказанные за воровство, от страха еле на ногах удержались: подумали, что вторая барышня снова взялась за старое. Даже Ван Син побледнела как полотно.
Но Цзян Сюэнин лишь сказала:
– Я же обещала не сводить с вами счеты. Вы ни при чем. Делайте то, что велено.
Служанки с облегчением выдохнули. Прошло совсем немного времени, и в комнату принесли несколько вместительных сундуков.
Цзян Сюэнин взяла опись имущества и начала перебирать ценности. В одну сторону откладывала личные вещи: в основном подарки от семьи на праздники; в другую – подарки Янь Линя, которых оказалось больше всего. Разложив вещи, она аккуратно составила новую опись.
Дом Юнъи-хоу был богат и влиятелен, но, когда государь отдал приказ провести обыск, об этом никто не узнал. Даже накануне рокового дня в усадьбе по-прежнему готовились к церемонии совершеннолетия Янь Линя. Разгром и аресты оказались полной неожиданностью. Все имущество изъяли, слуг и членов семьи отправили в тюремные застенки. Попытки вмешаться и спасти положение не увенчались успехом, денег не хватало. Самого хоу и его старшего сына никто не видел.
Вскоре выяснилось, что глава семьи действительно состоял в переписке с мятежными сторонниками Пиннань-вана. Государь пришел в ярость, и больше никто не посмел вступиться за опальный род. Семью пощадили только благодаря прежним заслугам – приговор о полном истреблении рода отменили. Однако ссылка обрекла их на нищету и унижения.
В прошлой жизни, вернувшись в столицу, Янь Линь словно стал другим человеком – сдержанным, жестким, угрюмым. Он почти не улыбался. Прежний пылкий и яркий юноша, каким его помнила Цзян Сюэнин, будто исчез. Только в ночной тишине, когда он лежал рядом в постели, держа ее за руку, и рассказывал, что пережил в ссылке на дальнем северо-западе, она чувствовала: это все тот же Янь Линь, тот самый мальчик, некогда воспевавший великую красоту гор и рек. Правда, теперь его истории звучали совсем иначе. Раньше он был знатным наследником, юным хоу в богатых одеждах на буйном коне, с пылким сердцем и памятью лишь о светлых, прекрасных картинах. Однако после ссылки он не только утратил почетный титул, но и стал преступником, изгнанным в холодную даль. Те же самые горы и реки виделись ему в мрачном свете, земли вокруг – в разорении, в памяти поселились бедствия и людское коварство.
Небо подарило ей шанс: обратило реку времени вспять и позволило снова увидеть того самого искреннего и горячего юношу. Хотя Цзян Сюэнин не могла ответить на его чувства, но, если бы ей удалось сохранить его таким навсегда, это было бы по-настоящему трогательно.
Цинь – подарок Янь Линя – все еще лежал на столе. Цзян Сюэнин долго смотрела на инструмент, а потом занесла в свою опись, пометив цену: три тысячи лянов серебром. Отложив кисть, она не удержалась от горькой усмешки. Юноша тратит деньги не думая, словно разорить ее хочет. Купил цинь за три тысячи – а если вдруг продавать придется, кто знает, сколько дадут за инструмент? Все-таки Люй Чжаоинь – настоящий проныра!
Лянь-эр и Тан-эр не понимали, почему хозяйка вновь начала переписывать свое имущество, но вдруг кое о чем вспомнили и доложили:
– Ах да, барышня, вас выбрали соученицей принцессы, поэтому господин с госпожой прислали вам много подарков, а первая барышня передала набор письменных принадлежностей. Хотите взглянуть и внести в опись?
«Первая барышня»? Цзян Сюэхуэй? Девушка обернулась к Лянь-эр.
Кисти из Хучжоу[83], тушечница из Дуаньси[84], тушь из сосновой сажи и вдобавок целая стопка чэнсиньтанской бумаги. Все вещи – высшего качества.
Она с мгновение помолчала, а потом ответила:
– Положи пока.
Новость о том, что Цзян Сюэнин назначена соученицей принцессы и должна отправиться во дворец, вызвала в ее доме немало пересудов. Характер у барышни был своенравный, к учебе она не тянулась и во всем значительно уступала старшей сестре. Но в списке оказалась именно она, хотя во дворец подавали имя другой дочери. Никто и подумать не мог, что все обернется таким странным образом.
Да и слухи поползли самые разные: одни говорили, что во дворце перепутали имя; другие – что Цзян Сюэнин втерлась в доверие к принцессе и добилась, чтобы ее имя появилось в списке и Цзян Сюэхуэй вычеркнули; кто-то шептался, будто она тайком убедила отца изменить решение и подать ее имя; а некоторые утверждали, якобы Сюэхуэй недостаточно хороша, вот ее и отвергли. До ушей Цзян Сюэнин эти разговоры не доходили. Впрочем, если бы и дошли, ей было все равно.
Наутро второй барышне предстояло отправиться во дворец. Цзян Бою с госпожой Мэн, хоть и не могли взять в толк, почему все получилось именно так, к вечеру как ни в чем не бывало велели подать ужин и пригласили обеих дочерей за стол.
Цзян Сюэнин впервые увидела сестру после оглашения списка. Та выглядела и вела себя как обычно: во время ужина заботливо подкладывала родителям еду. Сдержанные и достойные манеры, на лице ни тени разочарования или обиды. Будто ничего не произошло. Словно ни единого слуха в усадьбу не просочилось.
У Цзян Бою, напротив, был встревоженный вид. Он не питал надежд на успех младшей дочери при дворе, поэтому напутствовал ее со всей строгостью:
– Я давно служу государю и с обязанностями справляюсь. Когда попадешь во дворец, не стремись отличиться, держи себя в руках. Главное – не ввязываться в склоки. Неважно, понравишься ты принцессе или наставникам, лишь бы все прошло спокойно. Старайся больше слушать и меньше говорить. Просто делай, что велено.
Цзян Сюэнин покорно кивала, думая совсем о другом: уже завтра ей предстояло приступить к обучению дворцовому этикету, поэтому отец зря волновался. Если ее план сработает, то она не пройдет первый этап отбора и быстро вернется домой.
Цзян Бою взирал на беззаботную младшую дочь с явным беспокойством. Больше он ничего не сказал, но в голове уже прикидывал: сразу после утреннего заседания стоит переговорить с Се Цзюйанем, чтобы тот приглядывал за барышней во дворце.
А госпожа Мэн никак не могла смириться с тем, что выбор пал не на Цзян Сюэхуэй. Вид у матери был сердитый. Женщина не раз бросала на младшую косые взгляды, явно желая спросить: не она ли это подстроила? Однако Цзян Бою подавал жене знаки глазами, призывая к сдержанности, поэтому она молчала. Ее напутствие свелось к паре вежливых фраз, все нужные слова уже сказал Цзян Бою.
Ужин затянулся почти до конца часа Петуха[85]. Когда сестры покидали главный зал, во дворе уже зажглись фонари. Обе, как положено, поклонились и вышли вместе: одна – впереди, другая – следом. Все как всегда. Будь это обычный день, они бы даже парой слов не перекинулись, но сегодня Цзян Сюэнин окликнула сестру.
– Мне не нравятся твои подарки.
Цзян Сюэхуэй остановилась, не обернувшись:
– Тогда выброси их, сестрица Нин.
Та усмехнулась:
– Во дворец подали твое имя, но ты осталась в стороне, а в список внесли избалованную и бездарную сестру. На твоем месте я бы точно задумалась, не обвели ли меня вокруг пальца, а ты лицемерная. Еще и подарки несешь: кисти, бумагу и тушь. Правда считаешь, что я не вижу, как тебе самой хочется во дворец?
Цзян Сюэхуэй наконец обернулась. Пол галереи был усыпан лепестками глицинии. Стояла осень, листва на кустах и деревьях пожухла. Сквозь сплетения оголенных ветвей проникал холодный свет луны, падая на плечи и волосы. В простом серебристом платье Цзян Сюэнин выглядела очаровательно. Даже усмешка на ее губах казалась пленительной. Она не скрывала ни радости, ни гнева, словно ей было незачем.
Цзян Сюэхуэй вдруг почувствовала легкий укол зависти и медленно произнесла:
– Я действительно хотела попасть во дворец. Каждая девушка в Поднебесье мечтает о блеске и великолепии, в этом нет ничего постыдного. Но моя мечта не сбылась, и винить тут некого. У всякого следствия есть причины – видно, мне не хватило ни таланта, ни удачи.
Ровный, невозмутимый тон сестры всегда раздражал Цзян Сюэнин. Улыбка на ее губах угасла, а в голосе послышался язвительный вызов:
– Знаешь, почему я невзлюбила тебя, как только попала в этот дом?
Цзян Сюэхуэй молча стояла, скрестив на груди руки. Младшая сестра отломила сухую ветку глицинии, и в вечерней тишине хруст прозвучал на удивление резко.
– Не только потому, что ты лучше, способнее и получила все то, что по праву было моим. Главное в другом. Прошло уже четыре года. Все это время ты знала, кто твоя настоящая мать. Пусть та женщина не растила тебя, но родила все равно она, а ты ни разу не спросила меня о матушке Вань. Ни словом о ней не обмолвилась.
Цзян Сюэхуэй напряглась и опустила глаза, будто хотела что-то сказать, однако промолчала. Младшая сестра отбросила сухую ветку.
– Перед смертью матушка Вань, тяжело больная, взяла меня за руку и передала свой фамильный браслет. Просила, чтобы я, вернувшись домой, вручила его тебе. Но я до сих пор не выполнила ее просьбу, потому что считаю, что ты недостойна.