Положение дел в доме Цинъюань-бо и так оставляло желать лучшего – Янь Линь, сын потомственного аристократа, хорошо это знал. А после Праздника двойной девятки по городу вдобавок разошлись слухи о падении побочной дочери в воду, да еще Цзян Сюэнин подлила масла в огонь, заявив, что служанки избили барышню. Репутация дома Цинъюань-бо была уничтожена. Чтобы избежать пересудов и обвинений в жестокости, на людях с Ю Фанъинь обращались мягко, однако на деле, скорее всего, бед у нее только прибавилось. Конечно, будучи единственным сыном главной жены Юнъи-хоу, Янь Линь пользовался благоволением при дворе и не страдал от интриг женской половины дома, однако, как говорится, хоть он сам и не ел свинины, но видел, как бегают свиньи. В конце концов, у отца Янь Линя тоже имелись наложницы и побочные дети.

Юноша решил, что Нин-нин слишком прониклась судьбой незадачливой девушки, и мягко сказал:

– Ты очень добрая. Таких, как она, – глупых, неуклюжих, безвольных – в мире пруд пруди. Спасла один раз, и хватит. Неужели надеешься, что она вдруг переменится до неузнаваемости? У каждого следствия есть причины. Будь у нее побольше ума, не оказалась бы в таком положении.

Цзян Сюэнин отвела взгляд:

– Именно потому, что это я спасла Ю Фанъинь, мне небезразлична ее судьба. Хочется, чтобы у нее все наладилось. Но ты прав, я сделала все, что могла. Остальное не в моей власти.

Девушка тихо выдохнула, будто стараясь изгнать из груди гнетущую тяжесть, и предложила:

– Пойдем все же посмотрим на цинь.

Уже по названию «Пристанище под сенью бамбука»[78] становилось понятно, что заведение посвящено исключительно циням. Хотя оно находилось в самом сердце шумного многолюдного города, где каждый клочок земли был на вес золота, вход в него лежал через неприметную лестницу ко второму этажу. Только там взгляду открывалась изящная бамбуковая вывеска с лаконичной надписью.

Цинь считался изысканным инструментом. Посетители заведения делились на искренних почитателей музыки и тех, кто лишь следовал моде на утонченность. Первые искали уединения, вторые – соответствующую обстановку. Убранство заведения отвечало запросам каждого покупателя.

Янь Линь явно бывал здесь не раз и уверенно повел Цзян Сюэнин внутрь. В углу у курильницы стоял мужчина в одежде ученого и поправлял благовония. По залу струился тонкий аромат заморских смол высшего сорта. Услышав шаги, хозяин заведения обернулся. При виде молодого хоу он усмехнулся, положил щипцы и подошел к медному тазу, чтобы омыть руки.

– Наконец-то вы пожаловали, господин. Еще чуть-чуть, и я бы выставил те инструменты на продажу.

– Хватит думать только о деньгах, вы ведь торгуете цинями, – улыбнулся Янь Линь.

Хозяин только отмахнулся:

– Вы думаете, я эту лавку ради благотворительности держу? Чтобы сыграть на цине, нужно совершить омовение, руки очистить, воскурить благовония, хороший инструмент приобрести – на все нужны деньги.

Необычный ученый заинтересовал Цзян Сюэнин, и она невольно присмотрелась к нему: худощавый, лицо непримечательное. Бросив взгляд на девушку, он сразу догадался:

– Та самая барышня, которой понадобился цинь?

Цзян Сюэнин не ответила, а Янь Линь недовольно буркнул:

– Довольно пустой болтовни. Где инструменты?

Мужчина чуть приподнял бровь: он догадался, что молодой хоу питает к девушке особые чувства, поэтому тоже перевел на нее изучающий взгляд. Потом повернулся и ушел в заднюю комнату, откуда вынес один за другим четыре циня и разложил их на длинном столе в центре зала. Аккуратно сняв с каждого инструмента чехол, хозяин обратился к Янь Линю:

– Их могло быть пять. Пятый – новая работа Гу Бэньюаня из Цзяннина. Но вы опоздали: когда мои люди добрались до мастера, тот уже подарил инструмент Се Цзюйаню.

Гу Бэньюань был самым известным мастером по изготовлению циней. Дело это трудное. На создание одного инструмента – от выбора древесины до натяжки струн и настройки звука – требовалось не меньше года. А при тщательном и кропотливом подходе – даже два или три. Мастера – это ремесленники, живущие своим трудом. Делать по одному циню в два года – верный путь к голодной смерти, поэтому многие заготавливали древесину заранее и работали над десятью или двадцатью инструментами одновременно. Потратив те же два года, на продажу они могли выставить сразу несколько циней.

Гу Бэньюаню давно перевалило за шестьдесят. Разумеется, сил у него было меньше, чем у молодых мастеров. Он не мог работать сразу над множеством циней, поэтому продавал один-два инструмента раз в два-три года. А люди, как водится, падки на редкий товар. За последние пару лет тех, кто готов заплатить целое состояние за его инструмент, было не счесть. Правда, никто не ожидал, что новый цинь мастера не представят публике и не сыграют на нем ни единой ноты. Старик просто взял и подарил цинь Се Вэю! Наверное, многие скрипели зубами от злости!

Янь Линь был воином, а не музыкантом, но имя Гу Бэньюаня знал, поэтому тоже опешил:

– Подарил?

– Да, отдал бесплатно, – с явным недовольством подтвердил ученый, хмыкнул и со злорадством продолжил: – Помнишь, недавно опять объявились сторонники мятежного Пиннань-вана и покушались в столице на чиновников? Се Цзюйань целых три года делал себе новый цинь. В тот день он как раз выбрал у меня отличные струны, хотел натянуть и проверить звучание, но по дороге домой невесть как оказался в «Тереме заоблачной выси», где столкнулся с убийцей. Сам-то цел остался, а вот новенький цинь, еще даже без струн, разрубили одним ударом. Представляете, каково ему было? Говорят, после этого он два дня не показывался при дворе. Гу Бэньюань, как узнал, велел доставить для него в столицу новый цинь из Цзяннина. Мало того что денег не попросил, так еще и убытки понес.

– Но вам ведь не инструмента жалко? – уточнил Янь Линь.

Ученый презрительно фыркнул:

– Я купил бы его за тысячу и вам бы продал за две. А этот Се Цзюйань лишил меня прибыли!

Янь Линь покашлял. Ему очень хотелось спросить: «Я что, похож на какого-нибудь простофилю, которого легко надуть?» – но, подумав, он решил промолчать.

Се Вэй, младший наставник наследного принца, читал при дворе лекции по классическим канонам – можно сказать, был учителем. Зато собеседник Янь Линя – другое дело. Хозяина «Пристанища под сенью бамбука» звали Люй Сянь, при совершеннолетии его нарекли Чжаоинь. Он получил степень цзиньши вместе с Се Вэем, оба были родом из Цзиньлина. На всех экзаменах Люй Сянь неизменно оказывался вторым: в уездном испытании Се Вэй показал себя лучшим, а тот уступил лишь ему; в провинциальном – соперник снова первый, а он второй; даже при поступлении в академию Ханьлинь старый знакомый его затмил. В те времена их даже шутливо величали Се Первый и Люй Второй.

Люй Сянь был выходцем из бедной семьи и отличался упрямым нравом. Каждый раз, проигрывая сопернику, он только настойчивее стремился его обогнать – и, как ни странно, находил в этом удовольствие. Когда Се Вэй получил из Цзиньлина весть о смерти матери и на три года уехал, Люй Сянь, став в академии первым, неожиданно заскучал. Пробыл там год и подал в отставку. Говорили, что он вернулся на родину.

Четыре года назад, возведя на престол нынешнего императора Шэнь Лана, Се Вэй снова занялся государственной службой и получил пост младшего наставника. А Люй Сянь, похоже, утратил всякий интерес к карьере чиновника: приехал в столицу и открыл лавку циней, наслаждаясь свободой, как вольная птица. Для бывшего академика заняться подобным – дело неслыханное. Столичные знакомые не могли поверить, многие приходили просто поглазеть на такое чудо, и вскоре его лавка стала известна и среди высших чинов, и среди простого народа. Со временем стало ясно, что Люй Сяню куда лучше подходит роль жадного торговца, чем честного чиновника. О нем в шутку заговорили: «Когда цзиньши продает цинь, не хочешь, а купишь». Цены в лавке и впрямь были грабительские.

Что бы ни происходило между ними, Люй Сянь и Се Вэй хорошо знали друг друга, поэтому хозяин лавки называл младшего наставника принца запросто – Се Цзюйанем. А вот Янь Линю, его ученику, следовало помнить о почтении к старшим.

– А с этими что? – спросил молодой хоу, посмотрев на четыре циня.

Люй Сянь начал рассказывать о каждом инструменте, но при этом глядел на девушку, догадавшись, кто именно принимает решение о покупке.

Увы, Цзян Сюэнин не любила играть на цине. В прошлой жизни знатные барышни на уроках музыки изо всех сил старались блеснуть перед Се Вэем, только она жаловалась на усталость и скуку. Сначала ей все сходило с рук благодаря заступничеству Янь Линя, потом покровителем девушки стал Шэнь Цзе. Так что она почти не ходила на занятия Се Вэя по циню. Если бы Цзян Сюэнин спросили, какой инструмент ей нравится, она бы простодушно призналась: никакой.

Зная, что подруга никогда не училась музицировать, Янь Линь подумал и выбрал старинный цинь по имени Цзяоань[79], которому насчитывалось больше трехсот лет. Из-за ветра и вибрации от игры на его корпусе образовался ажурный узор из тонких прожилок, похожих на струи воды. Свободные звуки[80] были глубокими, а обертоны[81] – чистыми и прозрачными.

Однако цена инструмента пугала. Люй Сянь с легкой улыбкой показал Янь Линю три пальца, и Цзян Сюэнин невольно ахнула. Молодой хоу отнесся к жесту совершенно спокойно, велел передать банковские расписки на серебро, а потом аккуратно уложил цинь в чехол и вручил барышне.

– Тебе предстоит учиться вместе с принцессой. Господин Се – человек великодушный, но в вопросах учебы и музыки не станет делать поблажек даже девушкам. На своих уроках и лекциях он требует полной самоотдачи. Во дворце младший наставник редко играет на цине, и все же мне однажды довелось слышать его исполнение – это было великолепно. Ты раньше не любила учиться музыке – наверняка в том виноват плохой учитель. Кто знает, может, во дворце ты полюбишь это занятие?

От покупки инструмента было не отвертеться. У Цзян Сюэнин едва заметно дернулось веко: никто не знал, что после возвращения в родительский дом она упрямо избегала занятий музыкой именно из-за Се Вэя.

Четыре года назад по дороге в столицу он тоже вез с собой цинь. Девушка тогда еще верила, что этот человек – дальний родственник семьи: на спутнике были простые белые одежды без украшений, с собой он не взял ничего, кроме циня, и выглядел больным и чахлым.

Ехали они в одной повозке, но мужчина почти не разговаривал – большую часть времени сидел с закрытыми глазами. Лишь на коротких привалах вынимал инструмент и тихо перебирал струны. Цзян Сюэнин музыки не понимала и симпатией к молчуну не прониклась. Все-таки еще совсем недавно она узнала правду о своем происхождении и о существовании безупречной старшей сестры, поэтому смертельно боялась, что присланные из столицы слуги начнут ее презирать. И хотя этикету девочку не учили, движимая страхом, она всеми силами изображала знатную барышню – ради своей уязвимой гордости. Старшие дочери благородных вельмож всегда держались надменно и заносчиво, а отдавали распоряжения кивком, и Цзян Сюэнин, следуя их примеру, тоже пыталась командовать, в том числе спутником. Как-никак она выросла в деревне и приличий не знала, а этот загадочный человек во всем соблюдал правила: даже его манера держать палочки для еды или поза, в которой он отдыхал во время езды, выглядели безукоризненно.

Поведение незнакомца действовало девушке на нервы: казалось, бедный родственник просто строит из себя важную особу. Только многим позже Цзян Сюэнин осознала: ее раздражение объяснялось тем, что она интуитивно ощущала между ними пропасть, ту самую, что разделяла деревенскую девочку и блестящую столичную знать, в чьей среде ей предстояло оказаться. В этом и заключалась неприятная правда, которую мало кто согласится признать.

Даже став императрицей, она не желала видеть Се Вэя, а поскольку его имя навсегда было связано с цинем, не переносила даже вид музыкального инструмента. Все потому, что этот мужчина стал свидетелем самых тревожных и унизительных моментов ее жизни. Стоило встретить его взгляд, и в памяти всплывали воспоминания, которых она старалась избегать любой ценой. Кто знает, что тогда думал о ней Се Вэй? Считал, что нынешняя императрица в прошлом была неотесанной деревенской девчонкой, поэтому даже роскошный наряд сидел на ней плохо?

Вспоминая о том времени, Цзян Сюэнин ощущала неловкость и стыд, поэтому всегда притворялась, будто прошлого не существует. Се Вэй же, тонко чувствующий людей, вероятно, все понимал. Достигнув высокого положения и часто наведываясь во дворец, он старался лишний раз не появляться перед императрицей и не упоминал о былом. А чтобы забыть и о шраме на запястье, Цзян Сюэнин велела лекарю составить мазь и два года тщательно ее втирала, пока не вывела след дочиста.

В зале витал дымок дорогих благовоний. Чувствовался глубокий, тонкий и умиротворяющий аромат. Цзян Сюэнин моргнула, опустила взгляд на старинный цинь Цзяоань и подумала: если бы не Чжан Чжэ, она бы, возможно, так и умерла, никому не признавшись, что однажды спасла Се Вэя. Хотя… казалось, после дворцового переворота, в котором младший наставник принца запятнал себя кровью, его руки больше ни разу не прикасались к циню.